ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » послезавтра я опять буду здесь


послезавтра я опять буду здесь

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

Chrysalis & Poethttps://i.imgur.com/p7K2Laj.pngпослезавтра я опять буду здесь


если буря смоет город –
ну, извини!
я был в обиде на тебя,
моё сердце было в тени.
через стены этой гордости
не так легко перелезть –
но если я прощаюсь,
послезавтра я опять буду
здесь.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-15 14:05:39)

+3

2

Сладость съеденного утром в сонной кафешке десерта (никогда не запоминал их названия, что до смерти, что после неё) сменилась горечью тревоги – кажется, она напала еще во сне, коротком и рваном, дневном, под шум Петербурга внизу и снаружи лофта. Горький привкус, словно кофе без сахара – или такого, в который плеснули слишком много коньяку, поселился во рту, и выгнать не получилось, даже дважды почистив зубы, - «тебе бы радоваться», глядя в собственное отражение в мутном зеркале, советовал Владимир себе безнадежно – Владимир, Кризалис, с недавних пор – «Поняш». Бойкая девчонка по имени Тома вбила его номер в память своего телефона именно так – Владимир смотрел чуть жалобно, и скептически, дескать, э-э, это что вообще, ну серьезно?.. – но бойкая девчонка Томе со словом «серьезность» однозначно находились на разных полюсах. В отличие от другой девчонки – Чумного Доктора, та серьезная до почти сурового, строгая такая. Но славная очень.

«Лера», - хорошее имя. Чем-то светлым отдает; он ловит себя на мысли, что слегка улыбается, думая об обеих. Как банально, или по-стариковски бы ни звучало, но втроем они провернули большое дело. Я что, правда что-то смог, добился? – он разглядывает ссаженные об чью-то челюсть этой ночью костяшки пальцев, поднимает взгляд на старую пробковую доску с фотографиями, стикерами, яркими пятнышками кнопок и черными точками от проколов иголками. Он видит лица – и узнаёт; у Кризалиса – или Владимира? – точнейшая фотографическая память, хочется сказать ему, но нет, это потому, что он рассматривал эти снимки каждый божий день, он искал, он сравнивал, он…

Он нашёл. Не только похищенных людей, но и след, который может привести к Рубинштейну – след широкий и явственный. «И пиздец какой опасный», - пальцы прикасаются к шрамам – те никуда не делись, стены лофта – по прежнему серые и без покрытия, уютного в нем только кошка, свернувшаяся трехцветным клубком на старом темно-бордовом свитере. Чашка всего одна, на вешалке…а вешалки-то и нет. В том сне на ней висело слишком знакомое пальто, рядом с его курткой, рядом с побитыми кроссовками стояли мужские туфли. «Мы вроде как вместе жили», - он прикасается к холодной шершавой стене в месте, где его закрывала ткань светлого пальто. Это было… слишком неправдоподобно. Потому что слишком хорошо, - в том сне лицо Поэта было лицом Евгения. Усталым, но светлым. «Ты хочешь все разрушить? Подумай!» - этот морок хотел, чтобы Владимир остался с ним.

Настоящий же его прогнал, - во рту снова становится горько, будто навернул абсента – ядовито-зеленого, как пляшущие по стенам бара при «Зазеркалье» огни. Ноги сами сюда привели – голову не то что бы дурную, но беспокойную. Что стало со спасенными в лесной лаборатории людьми? Владимир потолкался, где следовало, поспрашивал, выдохнул с облегчением. Замер неловко в одном из коридоров, когда ему на шею кинулась худенькая девушка не старше двадцати лет на вид – Алёна Салганова, двадцать три года, пропала из больницы в Сестрорецке. «Спасибо», - шептала она, дрожала, кажется, даже плакала. Пришлось отвести её в комнатушку, из которой выскочила, почему выскочила-то? – «я тебя почувствовала», - бесхитростно пояснила Алёна, и у Владимира по спине пронеслись ледяные мурашки.

В комнатушке горело два монитора с какими-то онлайн-играми, вторая девушка – с забритыми висками, пирсингом в губе, весело крутанулась на кресле – привет, чел, хочешь, посиди с нами. Ты ж Алёнку выручил. А вы знакомы были? – уточнил Владимир. Девушки переглянулись и одновременно заулыбались так, что ему стало немного неловко, кончикам ушей стало жарко.

Нет, ответила та, что с пирсингом. Да и разве это важно? Главное, что она щас тут и все оки-доки, - Алёна, кутаясь в толстовку с котом, улыбалась, и обнимала подругу. Владимир пообещал как-нибудь заглянуть, и неловко выскользнул обратно в коридор – чувство было, что он правда там лишний.

В Зазеркалье таким, впрочем, никого не удивишь. Ни местами обитания – словно в огромной общаге, вечно темной, запутанной, фантастической, где даже не комнаты, а помещения для жилья могли находиться хоть где, ни отношениями, которые завязывались и угасали, словно вспышки над коктейлями, что в местном баре делали. Здесь можно было найти всё – и кого угодно.

- Что будешь, брат? – у бармена – татуировки по всему телу, тоннели в ушах, убранные в хвост на затылке обесцвеченные волосы, бородка, скучающий, но внимательный взгляд. Владимир качает головой – мол, все равно, но затем щурится на темно-янтарный отблеск в глубине бара, и кивает. Бокал, коньяк, готово пожалуйста.

«Пью за победу. В одиночестве», - почему-то ему казалось, что высвистать для компании Тому не проще, чем нанять её без посредников – чипсы чипсами, а кое-что в её ремесле Владимир понимал. Что до Леры, то её очень хотелось оставить в покое, вернее, дать отдохнуть.

«Ага. Ты сам знаешь, что должен сделать», - он с тяжелым сердцем выбирает в телефонной книге смартфона знакомый контакт. И оборачивается, услышав резкую трель звонка позади себя.

Поэт. Поднятый воротник, презрительно поджатые губы, надменный взгляд.

- Что, на ловца и зверь? – мрачно усмехается Кризалис. «Или вспомнишь говно, вот и оно?»

Бармен, окинув их все тем же внимательно-скучающим взглядом, наливает коньяк во второй бокал.

+2

3

- Коньяк. Чистый. Как обычно, - В начале вечера Поэт, подходя к барной стойке, зябко кутается в поношенное коричневое пальто, изо всех сил изображая непринужденность. Всем своим видом, позой, ленивой полуулыбочкой давая понять, что он вполне самодостаточен и в одиночку.

Обычно одного бокала крепкого пойла ему хватало, чтобы забыться, приглушить зудящий в подкорке ироничный голос подсознания, высмеивающий каждый поступок, действие, неосторожно оброненную фразу. Хватит ли сегодня?

Ушел из-под следствия по делу Строгановки? Прекрасно, а что дальше? Обрел новую сверхъестественную силу, фактически, использовав доброту Ули и ее саму? Замечательно, а ты придумал как ей распорядиться, как извиниться перед благодетельницей? Четверо братьев-рек согласятся на любую авантюру, чем она опаснее и кровавее, тем охотнее, но как долго это будет продолжаться? И когда они решат, что ты стал слишком скучным для них и сожрать силу хозяина выгоднее и интереснее, чем выполнять его поручения?

В зале было полно людей, но Поэт сидит у барной стойки в абсолютном одиночестве.

Мимо все снуют и снуют люди. Поэт не замечает их, не помнит лиц, отмахиваясь как от назойливой мухи от любой брошенной реплики. Предложения связей на одну ночь не интересуют, спасибо. Нет, я не буду провожать тебя до дома, у меня есть еще дела здесь. Выход из «Зазеркалья» в другой стороне, сама найдешь или нужно спустить тебя с лестницы, чтобы ты перестала, наконец, ходить за мной?

Настроение у Поэта было поганое. Перед глазами, словно дурной кошмар, от которого отцепиться не получается, хоть ты тресни, до сих пор стоит сцена как заплаканная девчонка благодарно вешается на шею Кризалису. «Спасибо», - он остановился у двери, поднес крепко сжатый кулак, чтобы постучать, но в последний момент передумал, осознав что происходит в комнате. Тихие разговоры, несколько секунд тишины, взрыв хохота.

Спасибо - слово, которое Поэт не услышит никогда.

«Да пошло оно все к Рубинштейну», - ноги сами несут его прочь, в гущу толпы на танцполе. Слова песни, мелодия с удручающей очевидностью пролетают мимо ушей и подсознания, приятное тепло от первого бокала коньяка выветрилось в секунды. Лютая зависть выжгла согревающую ленивую негу, оставив после себя выжженное дотла пепелище из ненависти, обиды и горечи. Прошлого не вернуть.

У Криалиса появились новые друзья. Поэт видел их с крыши, привлеченный звуками знакомого голоса: девушки, судя по всему, довольно молодые, не старше тридцати. Говорят тихо, слов толком не разобрать, но судя по интонациям - дружеские, панибратские практически, такие в «Зазеркалье» слышат только приятели, повязанные общими делами. Компания только что пережила большое совместное приключение и уже расходится по домам?

Скатертью дорожка.

О, Поэт возненавидел их в ту самую секунду как увидел. Отрешиться и забыть? Он не в силах. Сколько всего Поэт может заставить их сделать с собой, чтобы сделать больно Кризалису. Чтобы тот понял, наконец, что никого, кроме Поэта, у него нет и никогда не будет. Видишь, люди умирают. Они хрупкие, как бабочки. Ты хотел подарить им свободу от клетки их тел, верно? Не утруждайся, я сделаю все сам. 

У Поэта есть Уля. Есть место, которое принимает его таким, какой он есть, вместе со всеми его недостатками и издержками в виде незапланированных визитов хтонических братьев, спонтанного литературного кружка каждый второй вторник месяца и несанкционированных терактов в разных частях Петербурга. Поэт соскребает со дна души всю благодарность, на которую способен, и вручает ее рыжей ведьме вместе с набором свежих пряников и кружки с трехцветными котятами.

Ему этого мало.
Нужно еще людей, нужно еще внимания. Нужно большое дело, чтобы снова сделать Поэта центром притяжения.
Нужно найти такое дело - или организовать самому. Не впервой. Да же?

Трель смартфона заставляет вздрогнуть от неожиданности. На подходе к бару он нетерпеливо толкает локтем какого-то кудрявого парня, отмахивается от его пьяного бубнежа и тяжело опускается на барный стул, запустив длинные пальцы в темные кудри.

Имя контакта Поэт даже не удосуживается посмотреть - каким-то шестым чувством понимает, кто может звонить ему в такое время. Кто может звонить такому, как он, вообще. Повернув голову, встречается взглядом с Кризалисом, и уголки губ дергаются, чтобы затем принять форму издевательской ухмылки. 

- Привет и тебе, маэстро Дружелюбие, - надменное выражение с лица Поэта уходить и не думает. Как и он - отсюда. От одного присутствия рядом Кризалиса в душе вскипала ярость, иррациональная и потому постыдная.

- Сегодня ты один? А куда подевались твои прелестные спутницы? Неужели отправились по домам, оставив тебя без компании? Возмутительно. Тоже мне, друзья. - Фыркнув, Поэт опрокидывает в себя пузатый бокал с коньяком, разом выпив почти половину. Говорить все это было неловко, но в топку внутренней злобы бросали и бросали дрова воспоминания о том, как три фигуры заговорщически переговариваются у заднего входа «Зазеркалья».

Это был разговор, в котором его не упоминали, в котором про него не говорили, в котором ему не было места.

- И тебе стало так одиноко, что ты решил позвонить мне. Мне - неблагодарному, отвратительному, злому. Неужели ты настолько отчаялся, Кризалис?

+2

4

В одной старой книжке, прапрадедушке современной фантастики, Владимир читал - нет, еще Вовка, Володька, про то, как один волшебник усмирил дракона, назвав его истинное имя. В том мире все имело свое, особенное имя – и владеющим им мог владеть самой сутью того, кто это имя носил. Кризалису – Владимиру – нужно просто позвать, сказать короткое слово – имя – и что-то изменится. Что станет с этим драконом? Он подчинится? Он сломается, разлетится, как мираж, или озвереет, возненавидев его раз и навсегда?

Они не трогали общее прошлое – попытки Владимира оказывались пресечены, отсечены безжалостно, и он не стал продолжать. Прикасаться к этой теме было равносильно тому, чтобы трогать свежий окровавленный обрубок руки, открытую рану. Это причиняло боль Поэту – Евгению, Женьке, черт возьми, - он опускает голову, отворачивается, не желая смотреть, но яд хрипловатого голоса просачивается в уши.

Он выдыхает, размышляя, что делать с колкостью – перекладывает её мысленно, разбирает. Значит, вот как, да – «сегодня ты один». А когда он был не один? В тот самый день, вернее, утро, когда они втроем с девчонками, серые от усталости, но довольные, завалились в кафешку и объявили войну десертам и горячему шоколаду. С ними было очень легко, и так спокойно, будто он всю жизнь их знает – не очень близко, возможно, просто девчонки с одного двора. Которые какие-то уже свои, даже если знать не знаешь, где какая из них учится, и вышли ли они замуж. То, что Лера непременно продолжит свой нелегкий труд, он уверен. И… он ей поможет. У неё есть возможности, какие – сложно пока понять, но кто-то ей руководит, координирует, а значит… с этими людьми тоже придется иметь дело, рано или поздно. Ладно, ладно, с этим и об этом – потом. Тома… тёмная лошадка, иначе не сказать. Веселая такая, - он опять не замечает, что улыбается. Они точно еще встретятся. Да даже здесь, в Зазеркалье.

- Ты же видел, что я пришел сюда один. Ты же наблюдаешь, - говорит он спокойно и тихо даже, взглянув на Поэта сбоку. Позвать тебя по имени, дракон? «Чудовище», - тонкое лицо брата по мраку искажено гневом, презрением, желчью – и он готов выплеснуть их, и выплёскивает на человека, который, разумеется, этого заслуживает. Ну да конечно же, - тяжелая челюсть вздрагивает.

- Я решил позвонить тебе с новостями. Возможно, поговорить, если ты не с утра подогретый, - а на это смахивало, еще как. Знаешь, Женька, так вот и спиваются – а-а, мы ж с тобой монстры. Нам уже можно. Тебе – так точно, ты же вон какой, злой, неблагодарный, отвратительный. – Новости про то, о чем ты уже скорее всего знаешь – или сообразил, - продолжает он ровным голосом.

- Я нашел рубинштейновских жертв. Мне удалось их вытащить из одного подвала. Очень похожего на памятный нам с тобой, - бармен, возможно, слышит, но профессионально делает вид, что нет. Впрочем, они тут с Поэтом далеко не одни, и работы у бармена хватает – а чьи-то истории останутся тем, кто их рассказывает.

- Мне помогли. Я был не один. Суть в другом… но я не уверен, что ты хочешь об этом слушать, - снова вздохнув, он залпом выпивает свой коньяк, и возвращает бокал на стойку. Где и Когда Поэт мог видеть его с девушками? – не о тех же подружках, с которыми он на пять минут остановился в коридоре Зазеркалья. Нет, точно, речь о Томе и Лере. Это плохо для последней, ведь получается, её инкогнито таким вот образом оказалось раскрыто. К сожалению – но если что, Кризалис извинится перед ней.

- Огонёк опасался именно этого, - говорит он ровно – а внутри воет смертным воем, вспоминая теплый солнечный свет на стенах лофта, скрип входной двери, пылинки в лучах. Сипловатый голос, который до дрожи хочется назвать родным - «работы столько, лекция… ты что, Володь, опять кошмары мучали?» - рот дергается в кривой гримасе, похожей на рыдание.

- Там был по крайней мере один человек, обладающий способностями, похожими на ваши. Одна. Девушка. Лет двадцать, не старше. И очень сильная, - физически, в том числе, но кого это волнует, кроме Кризалиса.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-15 21:52:11)

+2

5

Кислая улыбка Поэта не оставляет сомнений: колкость он Кризалису не простит.

Значит, слышал, да? Слышал как Поэт, уходя, гремел жестью, из которой сложена крыша старого дома что стоит прямо напротив черного входа в Зазеркалье. Как у него в груди бурлила ярость, отравляя все, до чего удалось дотянуться темными длинными невесомыми щупальцами, когда взгляд изумрудных глаз впился в каждого из троицы по очереди. Слышал ли Кризалис, как с хрустом костей ломаются его ребра? Разрывается, кровоточа, истерзанное сердце?

— Законом не запрещено, — пожимает плечами, вертя в руках бокал с остатками коньяка. Замечание Кризалиса неспособно остановить этот локомотив алкоголизма. Если Поэт захочет «накачаться», он сделает это, игнорируя все, что осуждает и его самого, и его выбор. Начнет утром, повторит в обед и в запрыгнет в последний вагон на ходу ближе к вечеру, ведь преимущество холодного времени года в том, что никто не знает, что у тебя в кружке. А Поэту даже скрываться не надо.

Кризалис на дух не переносит алкашей — и это еще один повод заказать коньяк в третьем по счету бокале на толстой ножке, безжалостно перед этим хлопнув предыдущий. Поэт, как склонный драматизировать человек, даже из постыдной склонности делает красивый жест, извлекает из своего арсенала театральных приемчиков все доступные средства, и вот в его отношении алкоголизм уже звучит симфонией свободы, способом выразить протест, не срываясь на крик.

Поэт изображает полное отсутствие заинтересованности в предмете разговора: отводит взгляд, демонстративно покачивает содержимым бокала, отворачивается в пол корпуса, оказываясь к Кризалису практически спиной, губы презрительно поджаты. Но он слушает. По-своему, не в силах отказаться от позерства, но — слушает.

И то, что он слышит, ему абсолютно не нравится.

— Если ты про толпу радостных, — называть их сумасшедшими даже у бывалого пациента Снежневского язык не повернется. — Что разгуливают по Зазеркалью, рассыпаясь в благодарностях тебе, можешь ничего не говорить. Я заметил. Очень... специфическое зрелище.

Поэт все-таки поворачивается к Кризалису лицом. Красивое лицо искажается в гримасе — но не презрения, а злобы. Так эти люди — не толпа бомжей, к которым тот проявил бытовой героизм, на который всем плевать, а такие же пострадавшие? Тоже пациенты психиатрических клиник, которые надеялись на помощь, а получили заключение в подвале? В это не верилось. Но Кризалис не станет лгать, это не в его характере.

Содержимое бокала мрачно бликует в зеленых отсветах цветомузыки — в цвет глаз, малахитово-изумрудных.

— Огонёк был прав, ты был прав, один я везде неправ и перед всеми виноват.

Поэт на самом деле хочет сказать другие слова. Не выплескивать из себя злобу и желчь хочет, а просто... поговорить? Как они говорили когда-то, на квартире у Кризалиса, которого тогда еще звали Владимиром, а чуть раньше — на чердаке казенной квартиры библиотекаря. Играла гитара, мосластые пальцы перебирали струны — и что-то задевали в струнах души Поэта, помогая поверить в то, что он не один — и никогда не будет один.

— Ладно, я потом за это выскажу. Сейчас важнее другое. Ты говоришь, это была молодая девушка? Конкретнее сможешь описать? Как она выглядела, как говорила? На что похожи ее способности? Ты только там ее видел? Или в городе тоже? Я ведь пока ты геройствовал, тоже без дела не сидел, знаешь ли.

В голосе слышны торжествующие нотки, дескать, смотри, я тоже на что-то гожусь! Поэту так хочется быть нужным и важным кому-то, но Огонек далеко и занят своими заботами, рядом с ним любящий и верный брат. Приближаться к нему нельзя ни под каким соусом, только смотреть со стороны, иначе разум Поэта сгорит как спичка, — Огонек не делает невыполнимых угроз. У Кризалиса, как оказалось, новые друзья появляются по щелчку пальцев.

— Есть глаза, — указательный палец Поэта упирается в левый висок. — Там, куда не доберутся ни камеры Г.Р.О.М.А., ни ваш умница Фарид. Так что выкладывай все, что знаешь.

Кризалис не знает про связь Поэта с братьями-реками.
Вот и славно, вот и пусть не знает. Меньше знает - крепче будет спать.

Отредактировано Poet (2022-09-15 17:38:50)

+2

6

«Ты виноват конкретно  в том, что дурень непроходимый. Вбил себе в голову, что не нужен никому, что раз встал на путь монстра, то все, к старому возврата нет, к человеческому – а шанс… он ведь правда, есть всегда», - Кризалис – Владимир? – испытал это на себе. Его ли не переёбывало ужасом за содеянное, за сидящее внутри него, за содеянное, за собственную нестабильность? Да еще как. И, если то, что он делает сейчас – крайняя безответственность, то пусть он уж лучше будет безответственным, чем посадит себя на цепь где-нибудь (в подвале, именно), и станет терпеливо дожидаться собственной смерти. Этого не произойдет – Кризалис выберется из ослабленного сознания намного раньше, и станет выживать. Во все тяжкие пустившись. А безответственно – это сейчас создавать какие-то связи, кому-то помогать, делать так, что кто-то оказывается ему благодарен. Заводить друзей – но что, из-за страха перед самим собой сидеть на жопе ровно? Этого не будет.

«Я должен успеть как можно больше. А если сорвусь – то там и будем посмотреть», - тяжело заглядывать. Когда-то боялся закона, сейчас… того, что из-за него могут пострадать невинные люди. Как бы банально это ни звучало.

Демонстративно глушащему коньяк – вот-де, смотри, законом не запрещено! – Поэту он некоторое время ничего не отвечает, подбирая слова. И ощущая некую опаску внутри – а стоит ли с тобой делиться, ты точно в уме, ты точно… не побежишь мне палки в колёса вставлять? С тебя же станется, особенно когда ты такой наканифоленный. Обиженный. «Сам же сказал мне уходить – что теперь за драмы-то?» - мрачно размышляет Кризалис, делая еще глоток коньяка – бокал перед ним внезапно не пустой.

- Её замечали в нескольких клиниках по городу и в окрестностях, - вполголоса все-таки начинает он. – она занималась выкупом больных. Ну, назовём это так. Одного заберет, на лапу даст, другого привезет. Психам же учет никто не ведет, - изображает он невеселую усмешку, на своей шкуре прочувствовав то самое. – Кто нас в Снежневского заменял, а, как ты думаешь? – это коньяк уже говорит в нем. Наверное. – Забирала она одиноких людей, у которых и родни-то не было или близких, что могли бы объявиться и начать качать права.

Так и передавали психических, словно горшки с комнатными растениями – из одного медучреждения в другое, блять. Будь оно все проклято, - Кризалис коротко скалит зубы, открывая кривой клык.

- Блондинка. Волосы локонами, платье конца позапрошлого века. Красивая, но злое лицо, - она походила на эльфа – злобного лесного духа, заманивающего путников в леса, духа веселого (хоть ни разу ему не улыбнулась), но мстительного и жестокого. Хрупкая… а вот с физически весьма тренированной Лерой была на равных. Это также часть псионического дара, или где-то курсы подготовки спецназовцев открылись, а никто и не в курсе?

Хреновая шутка.

- Насылает… иллюзии. Очень правдоподобные, - он чувствовал гладкую кожу под своими пальцами – ни следа шрамов, и тянется ощупать их сейчас. Бугристые, неровные – на месте. Парадоксальным образом это вызывает облегчение.

- Из них сложно выбраться. Я… мне помогли. Сбили, видимо, её концентрацию. И, если я не ошибаюсь, то она способна отключить своим даром минимум двоих, а то и больше. Хуже другое… она копается в подсознании. Вытаскивает… слабости.

Он не спрашивал девочек, что видели они – у обеих лица застывали когда речь заходила о блондинке и её паранормальных силах, а о своём рассказывать – ну как тут расскажешь. Даже думать о том, что его места, оказывается – жить-поживать в спокойном уюте с одним конкретным человеком, вызывает легкое тепло в скулах. «Да нет у меня ведь больше никого», - а одному жить паскудней некуда. Огонёк не настолько близок Владимиру, вернее, близок, но по-другому. Их не связывает долгая предыстория, самое искреннее расположение, щемящее глубоко в груди чувство, которое почти невозможно объяснить.

«Законом не запрещено», - он горько усмехается про себя чужими словами. Не запрещено хотеть быть рядом с человеком, который так много для тебя значит. Не запрещено хотеть мирной жизни с кошкой на подоконнике. У неё в той иллюзии, наверное, все-таки было имя.

- Обошлось без жертв и разрушений? – печально и серьезно смотрит Кризалис на Поэта, шевельнув краем рта – намеком на улыбку. – Пока ты не сидел без дела. Я не думаю, что ты стал бы… сидеть без дела. Никто из нас, - взгляд скользит по лицу, по длинному паучьему пальцу, приставленному к виску, как дуло пистолета. Женька, а что увидел бы ты в тех иллюзиях злобного эльфа?

Лучше не знать и не проверять. А Фарид и правда умница. Вот, Поэт даже про него знает. Точно следит за Кризалисом.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-15 22:42:42)

+2

7

Их с Кризалисом в Снежневского кто-то заменял? Ничего себе новости. Звучит  до нелепого обидно, но Поэт усилием воли опрокидывает зарождающееся возмущение и заталкивает куда-то в дальний угол подсознания желание патетично воскликнуть: «Меня нельзя заменить!», - вот сейчас это совершенно не нужно и точно лишнее.

Сколько в нем внезапно благоразумия прорезалось, а.

Неужели общество Кризалиса так благотворно на него влияет? Или стремительно пустеющий бокал, точнее, его содержимое? Хороший коньяк даёт в голову не сразу, значит, нужно поторапливаться, пока Поэта не размазало совсем. А может, в нем побеждает сейчас  банальное нежелание расплёскивать себя на приятные сердцу, но все-таки мелочи, ведь Кризалис говорит с ним - с ним!, и любопытные говорит вещи.

- Узнаю его схему, - кивает Поэт, перекатывая на языке послевкусие крепко зацементированной обиды. «Если бы я кого и взял в «Дом», то только его. Огнепоклонника». Рубинштейн назвал Поэта пустышкой.

С каким же удовольствием тот заставит его напороться кадыком на скальпель, взятый в собственные руки. Только найдёт сначала.

- Не бросил свою идею наклепать побольше таких, как Разумовский, ты смотри. - Восклицает Поэт, хлопнув ладонями по барной стойке, отчего бокалы на пару издали страдальческий звон. «Звен-н-нь»! - Да что в нем, черт побери, такого особенного? Чем он лучше?

Он - это Разумовский.

Именно с него начался спуск Поэта в ад собственных страхов и слабостей. Медленный, тяжёлый, будто на плечи давит груз печали всего мира. Поэт бился о прутья клетки головой до кровавых ссадин, исступлённо читал стихи в тщетных попытках забыться, чувствуя как по вене ртутно переливается наркотик, выжигая внутренности, а в это время за ним пристально наблюдали, - ну когда же, когда темный двойник займёт это тело?

Спасённые Кризалисом люди имели языки без костей. Их состав ополовинился, но далеко не все из них прямо сейчас находились на попечении врачей подполья. Ещё одна вещь, о которой Кризалису сейчас не нужно знать.

- Эти испытуемые, которых ты спас, такое рассказывали, я краем уха слышал, - ночью не уснёшь. Это «контрольная группа». Освободив их, ты сильно потрепал нашего доктора. Теперь ему придётся начинать все сначала, а значит,  у нас есть шанс отследить цепочку, начиная с первого звена.

Все слова Кризалиса Поэт документирует в Заметки на смартфоне. Он не случайно просит дать подробное описание девушки. Адресат - Стикс, один из братьев-рек, перевернёт вверх дном весь город, но найдёт следы этой таинственной силачки, не сегодня, так завтра.

Тап - и текст уходит до востребования.

Телефон исчезает в кармане пальто. Зеленое, при всех его достоинствах, было слишком приметным и от него пришлось избавиться. Старое-доброе коричневое лучше скрывало следы присутствия Поэта.

Он подпер ладонью щеку, загадочно улыбнувшись.

- Ага, со мной это так же работает. Ее ты тоже в живот крепко приложил или сразу залепил по голове, чтобы наверняка? Я рад, что ты в порядке. Бледноват, но хотя бы живой.

Кризалис поймёт, что речь идёт о Строгановке. «Ладно. Главное, что это сработало».

Иллюзии.
Погано.

Нет, все же в разговоре с Кризалисом есть свои плюсы - на него злиться совсем почти уже не хочется, а вот на причину, на человека, из-за которого он ее может просто взять и обнять Кризалиса, послав поиски лесом, - вполне.

Интересно, какую слабость увидела в нем девушка? А в его спутницах? Найти ее определённо стоило хотя бы для того, чтобы задать этот вопрос.

Мотнув головой, Поэт устремляет взор на Кризалиса, - в упор.

- Если не вдаваться в подробности, то нет. С этими людьми не произошло ничего, с чем не справится передовая российская медицина. Нет бы спросить, как я, как у меня дела...

Справедливости ради, Поэт об этом и сам не осведомился, но пусть Кризалис не расслабляется. Да, сейчас они мирно беседуют, но друзьями это их не делает ни на йоту.

- Ладно, довольно лирики. Я передал твоё описание кому следует. Если эта девушка так или иначе засветится - ее найдут и притащат пред наши светлые очи. Меня больше тревожит другое. Больницы.

Поэт пробарабанил по бокалу быстрым галопом.

- У этой силачки есть доступ во все больницы города, судя по всему, и дело тут вряд ли в подкупе. Тут действуют большие шишки. С мешком денег и скелетов в шкафу в придачу. Что ещё ты нарыл?

+2

8

В этом весь Поэт – не Женька, тень личности которого то и дело проносится по острым скулам, вызывая глухую тоску в сердце Владимира, - именно Поэт. Даже будучи жертвой, пострадавшим по чужой вине, он все равно возмущается, что не лучший, что не Самый Заслуживающий Сочувствия во всей этой катавасии с Рубинштейном и его экспериментами. Чем Разумовский лучше Поэта? Да что за соревнования в популярности, они в школе, что ли? «Или в детском саду», - фыркает про себя Кризалис, попутно мрачнея. «Тебе настолько нужно быть замеченным и признанным, что ты так из кожи лезешь, и на все готов, даже сравниваешь себя, еб твою мать прости господи, с другим таким же, пострадавшим от «терапии» доброго Вениамина Самуиловича?»

Художеств Разумовского Владимир не оправдывал, но вместе с тем, круглое с мягким не путал – одно дело, помешавшийся на своих идеях эгоманьяк, и другое – человек, сломленный и залеченный до невменяемого состояния экспериментами одного ублюдка. Но тем не менее Поэт, по мнению Кризалиса, убивается совершенно напрасно – эгоманьяк он куда покруче Разумовского. Намного дальше зашел.

Он украдкой посматривает на смартфон. Что, неужели Поэт и впрямь с кем-то… обсуждает такие вещи. С кем? – тот поджимает губы безотчетным движением, обозначающим «все, разобрались», и Владимира опять как переворачивает изнутри, как разбивает – проклятье, я и это помню.

Слишком многое. Жесты, взгляды, интонации – прежний Женька говорил иначе, но все равно читался и слышался в голосе Поэта. «Я же единственный, кто помнит тебя по-настоящему – того, прежнего, я же единственный, кто тебя по-настоящему знает. Никакой блять не Рубинштейн, что бы тот ни записывал в своих ебучих тетрадочках и дневниках наблюдений. Никто в этом мире не знает тебя так, как я», - он сжимает зубы, и гасит в себе движение – взять Поэта за рукав коричневого пальто, заглянуть в глаза, и…

«А дальше что? Коронного удара или фразы у тебя нет. Сказать, по факту, нечего», - он коротко хмурится, и все-таки смотрит на Поэта – в упор, в глаза.

- Надеюсь, что те, с кем ты связался… на самом деле, не пасут тебя на пользу врагам. Бля, без истерик, бога ради, я всего лишь предполагаю худший вариант развития событий, - естественно, Поэт надменно хмыкнет, мол, еще бы вши имели свое мнение. Они, кстати, имеют. Прыгают на кого хотят, и в ус не дуют. Чхали на то, что кому-то не нравятся.

- Если ты доверяешь тем, с кем работаешь, то… - «надеюсь, это не от безысходности», - то и я стану. Спасибо, кстати. Ты здорово помогаешь, - благодарность ложится легко и честно, - если всё сработает, то добраться до Рубинштейна будет легче легкого, - он говорит так, под гул сомнений в глубине души – если люди, с которыми Поэт поделился информацией о «Доме», и той девушке, подпадут под влияние её иллюзий? Предупредил он их об её опасности? Или они из тех, кто с подобным уже сталкивался, и знают, что делают?

«А знаешь ли ты, на самом деле?» - он тревожно моргает, не отводя взгляда.

- Рубинштейн был ебучим светилом и шишкой из шишек в медицинском мире. Уверен, что у него осталось немало связей и крючков, за которые можно потянуть, - слово «крючки» чуть ассоциируется с Огоньком, и Владимир невольно поправляется, не желая в очередной раз сравнивать брата по мраку и Рубинштейна, даже мимоходом, - ну, или еще какие способы. Грубо говоря, мало ли кому в свое время справку подделал. И кто ему должен остался. Деньги? И деньги у него есть. Коли в таких масштабах работает, сукин сын, - прочистив горло, он делает еще глоток, свирепо выдыхая.

- Что я еще нарыл… эксперименты, что там проводились, были направлены на исследование не только ментальных способностей. На… усиление, - запинка, - регенерацию и так далее. Как в плохом кино – сверхлюдей выводят через пробирки, но что-то идёт не так. В их случае очень многое пошло не так. Если говорить о связах и мешках денег, то здесь все крайне серьезно, - он обводит глазами темные стены и высоченный, теряющийся во мраке зеленых огней и теней потолок Зазеркалья.

- На какое-то время, наверное, я туту перестану появляться. Не хочу, чтобы кого-то из местных задело, если по мою душу придут. Я ведь засветился там – а числюсь я мертвым, - он говорит о себе и о себе, глядя в зеленые, горящие неприязнью глаза, чувствуя, что говорит все-таки что-то не то.

- Как у тебя дела? – самые простые вопросы обычно самые сложные – нельзя же задавать их просто так, походя – не после того, как тебе указали на дверь. Словно важность этого жеста обесценивается, - «было бы что ценить», или случившееся признаётся совсем уж незначительным.

«Ты прогнал меня. Тебе такой я не нужен», - нужен. Только это еще одна мучительная истина, которую так сложно признать – да, Женька?

Отредактировано Chrysalis (2022-09-16 07:32:03)

+2

9

Если бы Кризалис позвал его с собой штурмовать подвал с заключенными в нем людьми, кто знает, может быть, Поэт и согласился бы.

Не ради подопытных, - он не считает себя героем, достойным такой благородной миссии. Щелкнуть доброго доктора по носу, помахать у него перед носом красной тряпкой, смотри, мол, это меня ты списал, меня назвал «пустышкой», а я теперь все, все у тебя отберу! До последней нитки штанов твоих обожаемых подопытных раздену, сожгу, развею прах по ветру!

Вот его цель.

- В худшем варианте развития событий они меня просто сожрут. Целиком и с аппетитом причмокивая, - по интонации непонятно, шутит Поэт или говорит серьезно. Фыркает, дескать, спасибо за заботу, очень своевременно, очень к месту. - Кстати, об этом… «доставить живой». Отправить.

Поэт выглядит очень довольным собой.

Приписка в отношении существ, для которых человеческая плоть — скорее приятное дополнение к эмоциям и чувствам, нужна, иначе и правда ведь сожрут в пылу борьбы. Неизвестно ведь, кто наткнется на силачку первым — сдержанный Стикс или порывистый, взбалмошный Коцит.

Поэт суровеет.

- Я не для других это делаю. Я хочу опрокинуть Рубинштейна и втоптать в грязь все, что ему дорого — и все.

За рек он спокоен — они не станут сдавать его. Ни Рубинштейну, если бы тот вдруг какими-то неведомыми путями умудрился на них выйти, ни Разумовскому, возжелай тот отомстить за Строгановку. Такая корова нужна самому. В смысле — если то, что Поэт успел понять об этих хтонических созданиях, правда, реки скорее врагам хозяина руку откусят, чем позволят причинить ему хоть какой-либо вред. По крайней мере, пока тот им интересен и выдает такие же интересные задания.

- Будешь вежливо стучаться в дверь к уважаемым людям, запонки которых стоят дороже, чем все твои органы, если продать их на черном рынке, в надежде выйти на нужный след? - Лицо Поэта изображает весь спектр скепсиса, от «да ладно» до «подумай лучше о чем-нибудь другом».

- Это долго. Такие люди предпочитают и контакты свои не светить и сами не светиться.

Совершенно неожиданно для него самого, подчинившись иррациональному порыву, видя зарождающееся свирепство, предчувствуя опасность, Поэт порывисто протягивает руку и кладет ладонь на запястье Кризалиса. «Тш, тише, все хорошо, я рядом». Как в старые-добрые, а? 

- Есть у меня один штрих на примете, который мог бы с этим помочь. Но Огонек запретил мне к нему приближаться. Нет, даже думать о нем запретил, - словно устыдившись своего порыва, Поэт поспешно убирает руку. Взгляд бегает к заставленным алкоголем барных полкам, на самого бармена, на шрамы Кризалиса. Так происходило всегда когда Поэт не находил опору для ума.

Что это было? Фантомные боли? Прежних Владимира и Евгения давно уже нет. Кризалис слышит тихий смех. Еще пьяных слез не хватает — и будет полная картина: алкоголик классический.

Нет, об общем прошлом Поэт размышлять не будет.
Не будет и все тут.

Гораздо проще отвлечься на мысли о поиске зацепки к общему врагу.

Поэт кивает. Ага, значит, масштабы у проекта доброго доктора побольше будут, чем парочка темных двойников. Ему нужно изо всех сил пыхтеть, чтобы правда о его экспериментах не выплыла наружу, иначе работа просто встанет. Любой инвестор знает, когда нужно выйти из предприятия, чтобы не потонуть самому — потеря денег для такого человека фактор  вторичный.

- Боюсь, ты опоздал с геройством. - Поэт вздыхает, делая еще глоток и утирая губы. - Хотели бы прийти за тобой — уже бы пришли. Их, в отличие от всего остального мира, не связывает ни закон, ни этика. Они будут искать тебя.

Из местных еще попробуй вытяни информацию — чужаков они не жалуют, а распознают и вовсе на подлете. Но нельзя скидывать со счетов и вероятность что какой-нибудь рубинштейновский телепат проник в Зазеркалье, чтобы шпионить.

Поэт удивленно вскидывает брови, изображая удивление.

- Серьезно? Не «Поэт, перестань», не «Поэт, остановись и подумай о последствиях своих действий», а «Как дела?».

Губы кривятся, в глазах появляется мрачный такой блеск, булькнувшее отчаяние.
Вот ведь проклятие. Не нравится ему? Сам же просил, наныл вот сам, а теперь чувствует… страх? Боится отвечать на такой простой вопрос.

- Да никак у меня дела, если честно, - что тут еще скажешь, кроме правды. - Спиваюсь потихоньку, наблюдаю, гуляю много. Не врал добрый доктор, чтоб ему пусто было, - пара часов на улице перед сном и правда помогают крепче спать.

Отредактировано Poet (2022-09-16 12:31:02)

+2

10

- Вижу, ты всем доволен, - Кризалис пожимает плечами, покачивая коньяк в своем бокале. Крепкое, но изящное стекло в его мосластых пальцах смотрится нелепо. Стопка с водкой такой руке больше бы пристала, да? Куда ты лезешь, рожа, со своим свиным рылом в калашный ряд? – так и слышится ему в пренебрежительном голосе Поэта, слышалось – пока рассказывал про свои злоключения. Цепляется внутри обида – ты же меня попросил рассказать о деле, о деталях, я и рассказал. В отличие от тебя, я чего-то добился. Но ты-то, безусловно, справился бы лучше, да? – теперь-то легко говорить, когда все закончилось.

Всегда терпеть не мог таких людей, с досадой фыркает про себя Владимир. Тех, кто заочно уж на все-то способны. И блять, он же не пытался выпендриться, не бравировал тем, что сделал, неужели это настолько не очевидно, что его надо поддевать?

«Ах да, это же Поэт», - напоминает он себе, и ведет взглядом по полутемному глубокому залу. Где там выход?

«Зря я сюда пришел».

- Я твоего совета по дальнейшим действиям не спрашивал. Ты же за меня не беспокоишься, так? Вот и не парься. Насчет дверей и дорогих запонок. Тебя мои методы не устраивают – работай своими, Поэт, - ага, «геройство». Владимир крепче сжимает зубы, под горячо плеснувшее в горле раздражение.

Я – геройствую? Да блять. Будто бы я делаю то, что делаю, ради признания какого-то. Или ты просто завидуешь, что у меня получилось, а? – кусает губу, сглатывает, чувствуя себя нелепо уязвимым. Отвечать на подначки Поэта, пикироваться – да была бы охота, но осаживать его постоянно – это же нервов никаких не хватит. Можно просто устать и заебаться, и Владимир сейчас на верном пути.

«И с этим человеком я оказался в иллюзии своей типа идиллии?» - а почему бы и нет. Ведь все эти колкости и торчащие колючки – это так, попытки защититься. Это Поэт – Женька кошмарно уязвим, человек без кожи – и вот, нарастил на себе уродливую (нет, нихрена не стильную) броню. Может, кого-то это и способно обмануть, но не того, кто видел эти колючки буквально вблизи – и знает, что под ними прячется нечто очень мягкое и страдающее.

- А ты что, хочешь, чтобы я тебя отругал за плохое поведение? Поэт, говорю, перестань спиваться. И ты, разумеется, радостно послушаешься? – Кризалис дергает щекой. – Наоборот, закажешь еще бутылку. Назло заебавшему мне. Так? – кажется, он провоцирует Поэта, но вот незадача – остановиться не может. Улыбка коротко мелькает по лицу.

- Я и позабыл, какая же ты заноза в заднице, - делится почти что дружелюбно, делая еще глоток коньяка. На запястье еще горит след прикосновения – и Владимир опускает глаза, вдруг сосредотачиваясь на ощущении. Прикоснулся, да? Не побрезговал? – вот надо же, а. это алкоголь из него вытаскивает успешно молчавшее до сих пор, или просто надоело сидеть пень пнем и обтекать после ядовитых выпадов, успокаивая себя – однажды ему надоест.

Не надоест. Поэта нужно либо убить, либо лишить способности двигаться и разговаривать, разве что тогда. Но смерть его не взяла уже, кажется, дважды – если не больше. А избивать и ограничивать… Владимиру такие игры не по душе. Вообще, у него сложные отношения с ограничениями. Или тем, чтобы кого-то запирать.

- Не волнуйся. Сейчас допью, покурю и пойду. Погеройствую. Чтобы тут никто не пострадал, - он знает, что Поэт может учинить тут светопреставление, устроить еще какой массовый исход леммингов со скалы, но он не станет этого бояться – и не позволит даже попыток манипулировать собой путем чьей-то безопасности.

- И чтобы больше никого не беспокоить, - разумеется, чтобы не беспокоить тебя.

Чертов коньяк. Кто меня за язык тянет, гори оно всё, - Владимир прикуривает, глядя перед собой. Ты же хочешь, чтобы я ушел – так скажи это еще раз, - в нем бьется гневное, не дает дышать и думать внятно – еще пару секунд. «Ты не делаешь проще», - тихим укором, самому себе. Он выдыхает дым, и, кривовато усмехнувшись, добавляет:

- Или послушаю тебя, и буду ждать гостей по мою душу прямо здесь. Весь как есть.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-16 13:35:54)

+2

11

Ну разумеется, его устраивает текущее положение вещей и собственное состояние. Настолько, что от восторга едва ли не до потолка со стробоскопами подпрыгивает. Поэт фыркает, пододвигая к себе бокал, тонкие пальцы сжимают ножку будто чью-то шею хотят придушить. 

Кризалис забыл, что Поэт, вообще-то, тоже умеет драться? Забыл что у него есть не только арсенал театральных приёмников, которые тот разыгрывает перед ним, но и приемы рукопашного боя в запасе?

Поэт прекрасно владеет искусством обращения с холодным оружием, а его ловкость вкупе с интуицией позволяет сражаться на равных с любым противником, даже превосходящим по силе. Он мог бы быть полезным там, в подпольной лаборатории. Но для Кризалиса Поэт по-прежнему остаётся типом сомнительной гражданской наружности. Капризным истериком, для которого все вокруг плохие, и только он один хороший. Этот тип причиняет ущерб городскому имуществу и своей местью ранит невинных людей, и чтобы остановить его мало разговоров - его нужно убить или бросить в подвал, держа там пока не одумается.

«Мне не хотелось бы с тобой сражаться».

- И очень зря. - Резко бросает Поэт, передразнивая Кризалиса когда тот приходил к нему после Строгановки. - Ты всегда был таким: я знаю, что будет для тебя лучше, Поэт, пойдём со мной, Поэт... а что я буду делать пока ты ге... спасаешь людей, идёшь по следу Рубинштейна? Починять примус? Готовить методички по изучению лирики серебряного века для школьников? Что?

Это не алкоголь распаляет Поэта - прошлого, Женьку, непременно распалил бы, но тот давно мертв, а его место занято новой личностью.

- Чего ты хотел от меня тогда? Просто предупредить, чтобы сидел и не высовывался? Зачем ты сейчас мне звонил?

Поэт создаёт себя сам с нуля, собирая осколки своей боли с асфальта, выхвачивая взглядом знакомые черты - он берет и выворачивает своё прошлое наизнанку, используя свои страхи как оружие против жестокого несправедливого мира. Сила его плана - в отсутствии плана. Каждый следующий акт симфонии мести доброму доктору складывается в красивую ладную картину, с четким расчётом такую не нарисуешь.

Смерть Евы, Эрмитаж, Реки, суд по делу Огонька, «Око Божье». Мир сделал больно Поэту и теперь Поэт изо всех сил хочет сделать больно ему. Это месть, которой плевать на потери.

«Работай своими методами», - вот и отлично, вот и буду, мстительно думает про себя Поэт, глядя на Кризалиса чуть спокойнее - выпустил пар немного. Значит, тот не будет возражать, когда очередной имеющий отношение к Рубинштейну волонтёр прыгнет с моста, радостно хохоча. Или группа спасённых из подпольной лаборатории людей внезапно решит устроить показательное ритуальное самоубийство.

- А я никогда не забывал, насколько ты зануда временами, - смена интонации у Кризалиса действует и на него спасительно. В голосе слышится мягкий, почти ласковый, упрёк, мол, ты тоже неидеальный, знаешь ли.

Поэту на самом деле нравится что в его жизни есть кто-то, кому можно вот так в лицо высказать все, что в мыслях гуляет, без риска получить по лицу, но вслух он об этом не скажет. Ни за что и никогда.

- Куда? - Вглубине зрачков Поэта плещется, разгораясь, малахитово-изумрудное пламя. Куда ты пойдёшь, Кризалис? Что ты будешь делать? Сколько атмосфер давления будет в твоих кулаках, когда ты снова решишь кого-нибудь ударить?

Он остановит Кризалиса. Даже если придётся развязать в Зазеркалье драку. Такое здесь не редкость, никто не удивится, чего местные только не принимают на грудь и внутрь - вместе с дымом.

Дым. Огонёк. Сигарета. Запах табака.
«Ему не понравится если мы опять подеремся».
Мысль остужает пыл Поэта и заставляет разочарованно отпустить древнюю магию, ждущую его приказа.

Эти связи порвать неспособна даже она.

Когда Кризалис прикуривает, Поэт снова пьёт. «Каждому своё, Жень».

- Рубинштейн сам захочет с тобой встретиться, узнав что ты жив. Черт, он же наверняка подумал что...

Что это удивительные способности Кризалиса, темного двойника, позволили тому выжить. Что Поэт не имеет к этому никакого отношения. Никто не видит и не хочет замечать его прогресс. 

Поэт сжимает кулаки.
«Мне все равно. Все равно!»

- Дай закурить, - протягивает руку, отвернувшись, сжав губы. - Пожалуйста.

+2

12

Зря он все-таки сказал, чтобы Поэт-де, решал проблемы своими методами, запоздало нагоняет Кризалиса то ли сожаление, то ли досада. Этот же не преминет отмахнуться потом, мол, ты сам мне дал добро на… «на хуйню какую-нибудь», - угрюмо думает Кризалис, затягиваясь сигаретой сильнее, и почти не чувствуя ее вкуса.

- Сам Рубинштейн? Что ты. Вышлет за мной ищеек своих каких, или еще какое дерьмо. Но лицом к лицу со мной встречаться – это не в его стиле. Он ведь трус, - хотя какой-нибудь диванный аналитик стал бы утверждать, что вот нет-де, для проведения тех самых экспериментов Вениамину Самуиловичу потребовались немалые воля и храбрость, просто даже чтобы ступить на эти неизведанные области человеческой психики…

Владимир - Кризалис тоже, кстати – на пару впечатали бы аналитику его слова в глотку примерно до середины ребер. Рубинштейн – трус и ублюдок, а всевозможное «вы не понимаете, это во благо науки» пускай сожрёт, пускай давится этим. «Благо науки» тоже пускай синим пламенем горит, - он не замечает, как скалит зубы со стороны кривого обломанного клыка.

- Благодаря ему я только подох. Вернее, Кризалис. Слава богу, кстати, а тебе, - он протягивает Поэту пачку и щелкает зажигалкой, - спасибо, что вернул меня.

Он благодарит не впервые, и все равно, не перестанет благодарить никогда, наверное. Чем бы оно ни было, это чувство в груди, какие бы цели ни преследовал Поэт (Женька?), но он воскресил не безумца, не зверя, но человека. И благодарен ему человек.

«Однажды я стану тобой, Владимир», - темно-бордовые переспелые гранаты разваливаются сверкающими зернами, рассыпаются, словно мозги из разбитой о стену головы. Свобода разума как она есть, ха-а…

Зернышко граната – причина, по которой Персефона осталась в Аиде, у Аида – Вовка помнит этот древнегреческий миф со школы еще. Его зёрна граната – это всё, что выводит на прежнюю стезю, на колею Кризалиса. У него не так много времени, как может показаться со стороны – он носит в себе бомбу с неисправным часовым механизмом, и не должен об этом забывать.

«Я и не забываю», - и все равно, рискует и окружающими, и собой. Это душит, под горло подкатывается ощущением неизбежности, растекается эхом гулкого смеха в черепной коробке – я же говорил тебе, Владимир, что так запросто ты от меня не отвяжешься.

Заткнись, сука, за-аткнись, - он набирает в легкие больше воздуха, и вздрагивает от движения рядом, прежде чем оказаться оглушенным воплем:

- Это вы! – на сей раз это мальчишка. Кирилл Ленский, пятнадцать лет, круглая голова на тонкой шее, уши как ручки у кастрюли – в стороны торчат, пронзительный тонкий голос, один из спасенных. – Я вас сразу узнал! – Кризалис неловко похлопывает мальчишку по плечу, мол, да, я, чего кричать-то, и в общем…

- Кирилл? – паренька окликает кто-то из взрослых, здесь обитающих – брюнетка с умным и тонким лицом, кивает Владимиру, мол, здравствуйте, и он после ответного кивка, ощущает, как вспотел под курткой.

- Кхм. Кххм, - прочищает горло, и делает знак бармену. Мол, можно?…  Тот подмигивает, да мол, можно, меняет их стаканы, и ставит на барную стойку закрытую бутылку коньяка.

- Пойдем посидим где-нибудь не на виду, - взяв стаканы, Владимир неловко смотрит на Поэта. Бутылку сунул в карман куртки.

Диванчики в углу – продымленном и темном, но чертовски хорошо скрытом от посторонних глаз. Навеваются мысли на что-то интимное, сразу – ну, происходившее здесь; Владимир нервно озирается по сторонам, прежде чем буквально спрятаться в сумраке глубокого дивана. Ни разу не хочется слушать новые подначки относительно того, что вот, его тут блять теперь каждая собака знает. Так-то скоро все успокоится – Зазеркалье этим и хорошо, что тут умеют молчать.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-19 04:09:45)

+2

13

«Уходи отсюда», - Поэт мальчонку испепелить готов, хотя тот ничего лично ему не сделал. Кирилл смотрит на Кризалиса, на окликнувшую его женщину, но избегает смотреть на мужчину в коричневом пальто, с бокалом коньяка в руке и гневом на лице.

И правильно, в общем-то, делает.

Поэта от перепалки с подростком спасает только желание Кризалиса - кхм, кхм - уединиться, и бутылка коньяка в его руке. Поэт приманивается на нее как собачка на сладкую косточку, можно сказать, огромный сложный мир вдруг резко съеживается до размеров мрачно бликующего пузатого стеклянного бока. Не хватает только зычного: «Смотри, что у меня есть!».

- Скажи, ты еще не раздаешь автографы на улицах? Соглашаешься сделать фото на память, если попросят? Кажется, твой статус знаменитости только что был подтвержден. - Поэт падает на диван, мгновенно закидывая ноги на колени Кризалису. Вышло очень претенциозно и нагло, почти вызывающе. Не страшно, если стряхнет, Поэту главное - крикнуть погромче.

Он не завидует какому-то мальчишке, вот еще.
В его жизни хватило подвалов, возвращаться в новый, чтобы быть спасенным ему не хочется.

- Это хорошо. В таких местах, как Зазеркалье, полезно иметь большой кредит доверия. А спасенные умеют быть благодарными. Ты молодец. - Поэт вертит стреляную сигарету в пальцах, с любопытством ее разглядывая. За все годы, прошедшие между их первым знакомством и сегодняшним днем курить он так и не научился, да и повода, признаться честно, не выдалось ни разу.

Сигареты - это дым, это искры, это пламя зажигалки. Пламя - это Огонек, его епархия. У каждого монстра есть свои тайные тропки, по которым они ходят, и он не исключение. Поэт прячется в тенях, Кризалис не боится выйти на свет, а Огонек постоянно балансирует, оказываясь то тут, то там, когда загорается и гаснет огонь.

Поэт старательно не думает о том, что Кризалис его поблагодарил, пытается не думать, но снова и снова мысленно возвращается к его словам. Вернее, - за что тот его благодарит. Видимо Поэт из-за моргания пропустил момент когда «Я не просил меня возвращать» трансформировался в «Спасибо, что вернул меня».

- Да не за что, кстати. Я про твое возвращение, - Поэт, наконец, прикуривает от сигареты Кризалиса. Ожидаемо заходится кашлем с непривычки, расплескивая драгоценные капли коньяка по штанам. Их, кстати, не жалко, а вот пальто - его верный друг на протяжении многих и многих месяцев, одинаково удобное в летнюю жару и зимнюю стужу, - его запачкать жалко. Денег на химчистку нет и не предвидится.

- А тот пацан мог бы мне и спасибо сказать. Если бы не я, он бы не радовался жизни.

В голосе слышится привычная бравада, мол, скажи еще раз, как сильно ты мне благодарен, Кризалис, но все это напускное. Каким бы мерзавцем Поэт не был, детей он не ранил никогда. У него с ними свои, особые отношения, по тому шкету, что чудовищ искал чтобы стать сильнее, понятно. И нашел ведь чудовище, прошел испытание, стал сильнее - и тут же забыл о своем благодетеле.

«Тоже мне, всемогущий Поэт», - мрачная мысль, отравляющая последние капли радости.
Поэт фыркает. В горле першит, глаза слезятся, но это вполне может терпеть.
Вечер-то неплохо продолжается, хоть и начался погано.

- Забавно да? Как иногда жизнь складывается. Еще недавно ты влетел в Строгановский музей и как следует меня отделал, а сейчас мы мирно беседуем за коньяком в местечке для своих. Как думаешь, долго продлится идиллия?

+2

14

На журавлиные конечности Поэта, столь бесцеремонно закинутые ему на колени, Кризалис смотрит несколько секунд – а затем осторожно отодвигает ноги, дескать, я грубым быть не хочу, а ты малость охуевший. Нет, серьезно.

- Хотел бы сам на моем месте оказаться? – он почти огрызается, зная ответ: да, хотел бы. – Прекращай. Ты знаешь, что я не такой, - естественно, знает, но как же не повыёбываться-то? Почему-то это задевает – привычно почти, но ощутимо. И даже похвала – «ты молодец» - слышится процеженной сквозь зубы, но Владимир вовремя себя останавливает – не гони лошадей, дружище, прими как факт и успокойся. Хуже точно не будет, а постоянно заострять на этом внимание? – нервов никаких не напасёшься. К тому же, за сарказмом, все-таки, показалась искренность. Ну, что-то хорошее – и потому он молчит, хмуро потягивая коньяк, вспоминая зачем-то, что в самый первый раз, под их посиделки тоже случился коньяк.

Женька ведь тоже помнит? – помнит, конечно же. Иначе бы не бежал от их общего прошлого, словно дикий зверь – от лесного пожара. Поначалу Владимир думал, что это нечто вроде психотравмы, и принимал как данность, поскольку остаться нормальным после пережитого… это только у него случилась подобная роскошь, и то, после полной, получается, перезагрузки. После того как Поэт его вернул с того света. Отсеченное прошлое, принятие себя – единственно существующего, как результат экспериментов Рубинштейна… что же, в этом было зерно истины. Чтобы быть монстром, нужно, кхм, как бы неуклюже ни звучало, стать монстром. Для этого не нужно прошлое – и потому жест этот был совершенно сознательным.

- Пацан не знает, и ему незачем знать, как ты понимаешь, - взгляд на Поэта искоса. Тот несчастный такой и сердитый – что изменилось, на самом деле? – Владимир протягивает руку, трогает за плечо, сжимает слегка – костлявое, горячее даже сквозь ткань пальто.

Я всегда буду тебе благодарен за то, что ты сделал, даже если я тебя о том не просил.

- Всего-то пнул тебя, - позднее, ночью, у него звенело в ушах позеленевшей медью, снились кошмары – и он беззвучно кричал в них, посыпался взмокшим и трясущимся, будто с похмелья, и безымянная кошка, оправившись от испуга, вопросительно мяукала, и вылизывала висок шершавым язычком. «Будто ты меня не отделал», - он вдыхает глубже, не желая вспоминать. Око за око, зуб за зуб, мы квиты… кстати, об «Оке».

- Пнул причем за дело, - они уже обсуждали это, заново – не хочется, заново – это вскрыть больное и страдающее, заново, это…

- Сколько? До тех пор, пока ты хочешь. А у меня будет хватать терпения на твои выебоны, - звучит честно и без вызова – все правда ведь, Поэт. Брат по мраку…

- Понимаю, что вряд ли получу толковый ответ, но кто были те типы с татуировками на лбу? ФУ них моральных терзаний не возникло, насчет того, что нужно сделать с музеем и заложниками. А тебе тоже было наплевать? – не хочется верить, что да. Но дети там тоже были.

Ради великих целей всегда умирают невинные, да, так ты говорил? – только вот доктор Рубинштейн – цель нихуя не великая, он тля и мразь, и не стоит и капли чьей-то крови.

+2

15

«Не такой», - Поэт демонстративно выпускает облачко дыма в сторону Кризалиса, практически в лицо.

- Да-да, разумеется. Мне можешь не объяснять. Я все прекрасно понимаю, - яда в голосе Поэта хватило бы, чтобы отравить сточные воды в районе ближайшей пары кварталов.

Это сегодня все «не такие», а завтра светятся перед марионетками Рубинштейна, становятся местными знаменитостями и заводят новых друзей. И получают от этого удовольствие, да, Кризалис? Ты рисковал собой не из желания быть героем в глазах других, - это стезя Поэта, но потому что не можешь пройти мимо чужой беды. И доволен собой был, потому что видел счастливые лица людей, избежавших смерти от бесчеловечных экспериментов.

Ты - герой, которым мечтал быть Поэт.
Тот самый герой, которым он никогда не станет.

Перестать бы за это злиться, расстраиваться, в детстве заклинание «Однажды я стану сильным!» работало безотказно: и    боль от ударов кулаком ощущается легче, одиночное заключение в каморке с ведрами и швабрами не воспринимается как наказание за попытку подружиться. Маленький Поэт читал утвари уборщицы Гумилева и пересказывал Пришвина.

- Всего-то пнул?! Да я к стенке отлетел и головой ударился! Несколько дней страдал от жутких мигреней! Не говоря уже о потере концентрации... Знаешь, это было больно.

Возмущение было искренним. Даже стекло бокала, кажется, задребезжало - настолько громко он кричал. Впрочем, всплеск гнева быстро проходит. Эмоциональные качели для Поэта давно стали нормой. Если то, что сделал с ним Рубинштейн, Кризалиса обнулило, то Поэт остался плюс-минус таким же, как был до психбольницы. Вместе с даром проникать в сердца людей он получил до предела расшатанное эмоциональное состояние.

Нормальных людей не перебрасывает из состояния «Так уж и быть, давай поговорим» до «Я очень сильно злюсь» и обратно за секунды. Но после клетки Рубинштейна нормальность недостижима.

Поэт не стал рассказывать Кризалису о магии Гекаты - последствия ее влияния на себя тот почувствовать успел, но стряхнул легко, словно щенка, вцепившегося зубами за штанину. Заложники очнулись, начался хаос. Это не Поэт слабый сам по себе - невозможно удерживать одновременно внимание сорока с лишним человек и при этом сводить вместе двух заядлых грешников.

Кстати, о грешниках.

- Посмотрим, как быстро ты сдашься.

Рассмеявшись, Поэт снова затягивается, следом делая глоток из бокала. Хорошо идет коньяк, в груди так тепло-тепло, словно у влюбленного студента, что под окнами любимой поет ей переложенные на бардовский манер стихи. За смехом скрыто внутреннее напряжение. Сливать информацию Кризалису нужно порционно и крайне осторожно, иначе он сходу распознает истинные замыслы Поэта.

Тот еще немного посмаковал вкус коньяка на губах. Покопавшись в карманах, извлек шоколадку, протянул брату по мраку, мол, будешь? Горькая, как и я.

- Ты новости совсем не смотришь, да? - Видимо, только по сообщению Огонька Кризалис и понял, что в музее пахнет керосином, ведь чуять такое - это природный талант. - Ничего удивительного. О них впервые стало известно широкой публике. Премьера получилась скомканной, критики оставили недовольный отзыв, но все закончилось и на бис никто не выйдет.

Шоколадка горчила на языке, а правда - поймет ли Кризалис то, что Поэт хочет ему донести?

- Это «Око». «Всевидящее око божье». Так они себя называют. Они убеждены, что только смерть с проведением определенного ритуала освободит человека от оков этого мира, который считается у них поддельным, и поможет начать новую жизнь.

В чем-то похоже на твою философию времен подвала, да, Кризалис? Ты тоже хотел подарить людям освобождение от их бренных тел, помочь взлететь в небеса, хотел, чтобы люди сбросили оковы. В каком-то смысле между тобой и «Оком» нет особой разницы. Но озвучивать такое вслух - значит, схлопотать в живот, повторять этот опыт как-то не очень хочется.

- Человека, который дрался с тобой на равных, - ну как тут удержишься, как не поддеть тут, - зовут Василий. Он у них главный. С их верховным что-то случилось, вроде как пропал после суда над ним, угодив в психушку. Безобидные ребята в основной массе, но с боевым клириком во главе. Их братство было в упадке, а мне нужно было привести Грома в музей, не привлекая к себе внимания.

Еще один перерыв на шоколадку - и наполнить бокал. Какой это по счету? Третий? Пятый? Развозить вроде пока не начало.

- Ну то есть, я просто хотел дать Разумовскому и Грому обсудить их общее славное прошлое, заодно узнать у первого что он знает про Рубинштейна и щелкнуть второго по носу. Убить двух зайцев одновременно. Но появился мальчик из Следственного Комитета, потом ворвался ты, «Око» начало торопиться и все пошло не по плану.

Поэт, словно проверяя границы терпения Кризалиса, опирается на плечо острым локтем.

- Они никого не убили бы, Кризалис. - Устало произносит он, вздохнув. - Не успели бы. Я знал, что Гром, появившись в музее, костьми ляжет, но заложников спасет. Группа захвата застрелила бы членов «Ока», но их поймали и будут судить. Больше они никому не навредят. Так что я сделал доброе дело.

Отредактировано Poet (2022-09-20 11:17:00)

+2

16

- То есть, людьми из этого «Ока» ты в любом случае собирался пожертвовать, - Кризалис уточняет и утверждает, под бурлящую под кадыком дурноту, под всколыхнувшуюся тьму внутри – ах ты ж сука, да как же для тебя это легко.

- Не заливай мне тут, - он сгребает Поэта за воротник легко, как котенка. Встряхивает его, оскалив зубы. – «Никого бы не убили». Я, блядь, своими глазами видел, что у них там за ритуалы собирались твориться. Никого бы не убили? У тебя были, чтоб оно всё, любые возможности свести Грома и Разумовского по-тихому, если уж тебе так хотелось. Но тебе не хотелось, да? Нужно же, чтобы с помпой, чтобы внимания к себе побольше привлечь, - он выплевывает, что думает, не заботясь о последствиях больше. Надоело быть хорошим – то спрессованное, что пульсировало во Владимире с того рокового дня с заложниками в Строгановке, сейчас вырвалось. И, как в старые добрые, мать их времена – чем сильнее сжимать пружину, тем больше накопленной силы сжатия она отдает. Поэт, сам того не подозревая – или же, напротив, этого и желая, всего парой слов взвинтил ярость Кризалиса до предела.

«Ха-ха. Что, ну, ну, ну? Покажешь меня?» - клык цепляет губу изнутри, во рту чувствуется привкус крови. Нет, сука. Сиди на месте, тварь ебучая. Я тут еще не закончил.

- Ко мне-то да, на кой ляд обращаться? Я бы помог, - это так тупо и жалко звучит, что ли, будто бы сейчас это все еще имеет какое-то значение, будто после драки стоит махать кулаками, но ярость за случившееся снова сводит руки раскаленной дрожью.

«Как же я тебя ненавижу», - за свое бессилие перед тобой. Поэта таким не проймёшь. Ему ведь вообще, плевать на всё, так? – уже нихрена не понимая, чего хочет сам, и чего хочет этот гребаный ублюдок, которого Владимир все таки выпускает, он с хриплым, в горле клокочущим рычанием садится обратно.

«Никого бы не убили… дрался с тобой на равных… думай, блять, думай, а не злись, думай, как он на этих «глазастых» вышел, почему с ними связался… какой-то там верховный оказался в психушке, так?» - на слова типа «псих», «больница», «клиника», «доктор», у Владимира ухо навострено четче, чем у бабушки-старушки на «прибавка к пенсии».

- Доброе дело? Тебя за это хоть кто-нибудь поблагодарил, за доброту твою? – самым жестоким контрастом с тем, что сделал сам Владимир. Не в одиночку, но все же – и он прекрасно понимает, что сейчас делает, и как это выворачивает Поэта – Женьку? – как это сильно бьет его по самолюбию, по жажде признания, тепла, благодарности – только вот его беда в том, что он не способен их принять.

Треклятая шоколадка хрустит за зубах, коньяк обжигает глотку.

- Ты таким завуалированным образом сдал властям потенциальных террористов. Окольные пути самые интересные, так? – да что я трачу на него время, бесполезно, бесполезно же, он не слышит, он не понимает, ему это все не нужно – Владимир опускает плечи, пытается успокоиться, сильно затягиваясь сигаретой. По факту, ведь уже ничего не изменишь. Случай в Строгановке – это следствие, это симптом болезни, что точит Поэта изнутри все эти годы, признак ослабевшего рассудка. Рубинштейн пытался стереть для них границы света и мрака – в них самих, вернее, и если у Кризалиса – Владимира – случилась перезагрузка с дальнейшим максимальным осознанием, то Огонек и Поэт так и замерли где-то посередине. Или, вернее сказать, во тьме.  Он не знает что делать – и бросить их не может, он не хочет терять ни одного, ни второго – но понимает также, что их пути неумолимо разбегаются, расходятся.

- Зачем ты все это делаешь? – глухо спрашивает Владимир. Сигарета с тихим скрипом умирает в пепельнице, раздавленная. – Зачем ты продолжаешь себя уничтожать? – отрицать, отрицать он все будет, да даже не пытайся, уйди, оставь, бровь этот груз, перестань терпеть – он ведь сам тебя прогнал, ну!

Ага. И он останется один и в темноте. Нет уж, хуй тебе, кусок дерьма ты шепчущий.

- Я же хочу тебе помочь. Но для тебя проще с крыши опять спрыгнуть, чем принять мою помощь, так? – потому что не то, это клетка, это оковы, это прошлое, от которого Поэт бежит быстро-быстро, словно вспугнутый светом и резким движением многолапый паук.

+2

17

- Я дал им трибуну. Возможность, шанс, - называй как угодно! - исполнить то, в чем они отчаянно нуждались. Они дали то, что было нужно мне, а я помог им. По-своему, - у Поэта дыхание перехватывает от неожиданного маневра Кризалиса. Среагировать быстро не успевает, и вот уже барахтается в сильных руках, как котенок, который боится что его утопят в ведре с колодезной водой, потому что не могут прокормить, в отчаянных попытках стряхнуть их с себя.

Сил хватает только огрызнуться.

- Меня не интересовало, что они сделают с заложниками. - Слова звучат резко, отрывисто, срываясь с губ как пули. - Все, чего я хотел - это поговорить с Разумовским.

И поговорил ведь, пусть и без вменяемого итога. К этой истории, к разочарованию Поэта, Разумовский, как и его дружок Волков отношение имеют очень опосредованное, но это не значит, что кто-то из них не начнет копать под дела доброго доктора сейчас. Наверняка про Поэта пытались что-то узнать, и про Кризалиса, но сейчас это неважно. Можно подумать об этом потом.

Потом.

Потом, потом, потом.

Поэт уязвлен словами Кризалиса до крайности. Он не заметил как выпала из рук практически выкуренная сигарета, лишь почувствовал как остаточно обожгло пальцы.

Зря Кризалис распускает руки, с каким-то глухим, тоскливым сожалением думает Поэт, потирая горло - хватали за воротник, а глотку сдавило все равно так, словно его старательно душили. Зря. Они оба уже основательно пьяны и взвинчены. Поэт пока закатывает глаза, но еще одна такая выходка со стороны Кризалиса - и он начнет закатывать истерики.

А еще он лукавит. Теракт в музее Поэт использовал, чтобы выплеснуть свою накопившуюся обиду и злость на мир, который отвернулся от него в тот момент, когда он больше всего нуждался в помощи. Кризалис прав - внимание нужно Поэту как воздух, без подкрепления своего эго со стороны он не может дышать, но от этого на душе только горше. Слезы обиды душат не хуже мосластых пальцев. Лучше бы придушил, ей богу.

Поэт раздраженно отмахивается. Ладонь с кольцом Гекаты на указательном пальце бьет по руке Володи.

- Каким образом, гений стратегической мысли? Как ты привел бы в музей Грома? Где бы нашел Разумовского? Просто прими итог: все живы, все счастливы, в полиции поставили галочки в ведомости, а ты успокоил свою горящую пламенным желанием помочь каждой собаке совесть!

В этот момент накал страстей достигает апогея и с Кризалисом происходит то же, что и в Строгановке с Разумовским, а еще позже - с Огоньком. Каким-то неведомым образом тот видит фрагмент воспоминаний Поэта - короткий отрывок в несколько секунд, как тот стоит в пол оборота к заложникам и печально произносит, сведя брови на переносице:

«Знаете, есть одна черта меня раздражает в вас обоих - каким-то неведомым образом вы всегда умудряетесь приходить к счастливому финалу. Что бы вы ни делали, вы всегда в конце-концов получаете прощение. Раз за разом о ваших ошибках забывают.

От вас не отворачиваются те, кого вы любите»

Кризалис больно бьет по чувствительному подбрюшью - ну так пусть не удивляется ответной реакции. Плевать, Поэт сейчас так злится что готов с ним даже драться. Ему не нужно удерживать контроль над сорока людьми, все ресурсы полностью в его распоряжении, - но проходит еще минута, Кризалис снова глушит коньяк, опустив голос до сердитого, но все-таки более спокойного тона, и Поэт отодвигается на другой конец дивана, раздраженно скрестив руки на груди и тяжело дыша.

Ему не хочется отвечать на два последних вопроса, потому что ответ им обоим прекрасно известен. Не нужно озвучивать вслух, что Поэт разрушает сам себя, потому что остановиться он уже не в силах. Он всегда был один, некому было удержать его за руку, чтобы остановить, всегда только били, трясли, лишь бы угомонился. Но так было не всегда. 

Поэт искренне пытался полюбить этот мир, он с детства посвящал ему стихи и искренне хотел дружить и помогать кому-то, не так важно, что взаимностью отвечали редко. Решающим было намерение.

Мир умер для него в тот день когда неизвестные сломали ему обе руки и втоптали тетрадь со стихами в грязь.

- Ты сам прекрасно знаешь ответ, Кризалис. Взгляни на себя сейчас. Я поделился с тобой информацией, попросил своих друзей помочь тебе с поисками той силачки, а ты в ответ трясешь меня, как котенка, и оскорбляешь. Ты правда хочешь мне помочь? Так поддержи меня, чтоб оно все было проклято!

«Тебя за это хоть кто-нибудь поблагодарил, за доброту твою?»
Поэт не замечает как пальцы сжали бокал до того что тот пошел трещинами. Боли он не чувствует, спасибо посмертию.
Вот умирать в первый раз - да, было страшно. А потом страх умер.

И видимо инстинкт самосохранения умер вместе с ним.

+2

18

- Не приму, - он непримиримо, упрямо мотает потяжелевшей башкой, не приму, нахуй, такого итога – не собираюсь смирять, пускай так и тянет переключить внимание, после драки кулаками не машут, сколько раз говорено, но нет, нет блять – нет.

Гром его не узнал в музее, но есть возможности напомнить – вернее, были. Огонёк с Поэтом вышли на Разумовского? – и прекрасно. У нас есть Игорь,  с которым Владимир, к вящему своему сожалению, ощущает чуть больше общего, чем хотел бы. Та же жилка героическая, даром, что причины разные. Спасти всех, кого можешь, везде встрять, каждой, да, собаке, - он с силой чиркает себя ногтями по шее, движением из прошлого, жестом Владимира-до-Снежневского, и ловит растопыренными пальцами заклокотавший в горле рык – и замирает, как прижатый к мягкому нутру дивана прорвавшимся призрачным голосом, рванувшимися картинками, словно в очках виртуальной реальности.

«От вас не отворачиваются те, кого вы любите», - от отчаяния и горечи перехватывает дыхание, как если бы пальцы все-таки впились в кожу глубже, продавили мышцы и хрящи, вскрыли бы горло на живую. Я не отвернулся от тебя, слышишь, я не отвернулся! – он кричит, но беззвучно, да разве он может услышать тебя, ты же ничего не говоришь вслух.

- Я… тебя тряс за другое. За дело, - он сопротивляется, возражает, не желает соглашаться, пускай и неуклюже. «Думаешь, что на свете существуешь только ты? Так блять хотя бы попробуй понять, что  чувствую, глядя на то, как ты себя разрушаешь, убиваешь день за днем. Когда ты говоришь, что тебя не интересовало, что сектанты сделают с заложниками, просто посмотри на себя! Ты готов ради своей гребаной сцены пожертвовать теми, кем жертвовать права не имеешь, никто не имеет!»

- И помочь каждой собаке я пытаюсь не потому что у меня совесть полыхает, а… а пока у меня есть время. Пока я еще могу что-то, пока я еще в здравом уме, - выдыхает он, а внутри колотится и бьется – я не оставил тебя, нет, я не оставил. Я тебя не бросил, я не могу тебя бросить, ты сам отталкиваешь меня, но я не перестаю следовать за тобой. Я не хочу переставать.

- Я не хочу отступаться от тебя, но не могу действовать твоими методами. Не могу, - повторяет, сглатывая. – Не хочу, чтобы кто-то умирал или страдал. Это… д… дохрена, да? Эгоистично? Мне не все равно, что с тобой происходит. Всегда так было, - он смотрит на Поэта в упор, удерживает за плечо, пальцы нажимают тому на затылок – смотри на меня, не отводи взгляда, смотрит. Всегда так было – ты это лучше всех знаешь.

- Я тебя никогда не оставлял. Но это не значит, что я твой подчиненный, или верная псина, - раздельно, пускай и с трудом, произносит Владимир. – Я… п… поступаю так, потому что… этого хочу. Мне не похуй. На людей не похуй. На тебя – больше всех не похуй, - рука падает тяжело, бессильно, голова чугунная – нате-здравствуйте, он умудрился накидаться.

- Твою нахер… я не тебе, - он тяжело поднимается, выдыхая. Реально, коньяк уже вдарил так, что лучше не продолжать. Или продолжить! А что ему мешает, реально? Кто ему запретит? – он наливает в бокал еще коньяку, больше половины, правда, малость расплескивает – и выпивает его полностью, с силой впечатывая круглую ножку столешницу. Хрустит стекло – естественно, расхуярил. Ладно, он не нарочно.

- Всего тебе… хорошего, - выдохнув, и совершенно не качаясь, Владимир идет к выходу. Вот он, древний автопилот – бля, еще… еще же раньше, в ебучей прошлой жизни терпеть не мог напиваться, а тут вот… а и похуй. Нажрался и нажрался. Какая вообще разница, кому какое дело? Надо ижти домой. У него есть дома. Там кошка. Там… там хорошо, - о своей берлоге в лофте он впервые думает с теплом, и не замечает, что его сбоку поддерживает чья-то рука.

- А, это ты, - он моргает, фокусируя на Поэта взгляд. – П… пойдешь со мной? А то потом скажешь опять, что я тебя бросил. А я тебя не бросал, - извилистый коридор Зазеркалья выбрасывает их в колючий холод глубокой ночи.

- Тут недалеко, - даром, что пьяный, но тело действует как всегда – проворно и ловко. И даже не поскальзывается на обледеневшем асфальте, и к дому с лофтом, к которому ведут потайные пути, Владимир приближается быстрым и легким шагом.

- Миау? – безымянная трехцветная кошка мерцает в темноте глазами. Свет Владимир не зажигает:

- Ты же тоже… как и я, видишь в темноте? – Поэту. Увязался за ним. Нет, нет, все-таки просто согласился пойти, поправляет Владимир себя, теплея внутри – что-то это конечно хаос какой-то, но удивительно… хороший.

+1

19

Руке было больно. Изрядно больно, если подумать. Холод только обострил восприятие, сделал Поэта более чувствительным, и всю дорогу до лофта Кризалиса заставлял морщиться, изо всех сил сжимая пострадавший кулак. «Идиотизм, да и только». Маленькие кусочки стекла от приложенных усилий только глубже уходили под кожу, а за Поэтом тянулся алым шлейфом тоненький след из крошечных капель крови.

Поэт криво улыбается - не то кошке, не то Кризалису.

- Я и есть темнота. Разумеется, я прекрасно вижу самого себя, - и ведь нельзя сказать, отшутился или правду говорит. Тьмы в этой мятущейся душе с избытком, она булькает и кипит праведным гневом, когда Поэт выбирает не хаос, а заплыв в спокойную гавань лофта.

Все это уже где-то было. Поэт невольно вздрогнул, и Кризалису опять передается короткое воспоминание. Если не придавать значения, то может показаться, что вообще привиделось: ослабленного транквилизаторами Поэта тащат по коридорам Снежневского Гром и Рубинштейн. На изящных запястьях сомкнулись наручники, голова опущена, голоса доносятся как из-под толстой мягкой подушки.

«Без транквилизаторов он бы двигался быстрее», - голос Грома.
«Без транквилизаторов он бы попытался убить кого-нибудь из нас прямо сейчас», - мягко возражает Рубинштейн, поди поспорь.

Так и хочется при виде аккуратно расставленной нехитрой кухонной утвари грохнуть по столу кулаком, разбить это мнимое спокойствие. Швырнуть кружку в окно, вот, мол, пей теперь из крана, разломать напополам книжный стеллаж, сиротливо приютившийся к серой бетонной стене в картонной коробке. Проходя мимо Поэт проводит по этикетке пальцем и досадливо цокает - так и есть, пыли с подушку толщиной.

Хочется - но он не станет.
Как сильно бы Кризалис не заслуживал страданий, на сегодня с него хватит. Огонек расплавит Поэту мозги, если с ним что-то случится.

- Давай, ложись-ка. Нет, Кризалис, ты достаточно себя сегодня проявил, не хватало, чтобы еще и вторую руку поранил. - Произносит ворчливо Поэт, ссаживая брата по мраку на диван. Кажется, единственное более-менее обжитое место, даже постельное белье есть. Машет рукой кошке, склонившей мордочку и с любопытством разглядывающей Поэта.

- Мур-р-р-ми? - В желтых сверкающих в темноте глазах занимается понимание.

- Мур-р-р... - Кошка спрыгивает на колени к Кризалису и сворачивается клубком. Кажется, Поэт ей... понравился? По крайней мере, на него не думают шипеть, уже неплохо.

Их с Поэтом можно поздравить. После Зазеркалья они не только братья по мраку, но и братья по симметрично излохмаченным стеклом ладоням. За порядок можно не волноваться, там люди привычные, посуду бьют частенько, - уборщик утром заглянет, поворчит для проформы, но свое дело сделает, вот и весь сказ.

Он строго грозит пальцем Кризалису, заметив попытку того встать с дивана. В глазах полыхнуло малахитово-зеленым.

- Лежи. Или я применю гипноз. Ты пьян и ослаблен, сопротивляться долго все равно не сможешь. Кощька, охраняй, - была у них в детдоме когда-то рыжая кошка, которую Поэт так и назвал, разменяв одну шипящую на другую, с более мягким звучанием. Та, разумеется, быстро сбежала, но на эту можно положиться.

- Разрешаю применить силу, если попытается дернуться снова. Договорились? - Ласковое «Миау мур-р-ми» служит ему ответом.  Довольный - и все еще немного морщащийся из-за травмированной руки - Поэт набрасывает на Кризалиса подобие одеяла, гладит кошку за ушком, и отправляется на импровизированную кухню - кашеварить, раз пообещал. 

В холодильнике находится замороженное мясо - Господи боже, его тут так много, что хватит прокормить льва. Поэт достает три куска, набирает в кастрюлю горячую воду и ставит на медленный огонь, а мясо - внутрь. Размораживаться. Пока суд да дело, находит кое-какие запасы первой помощи - пару бинтов, антисептик, пинцет - и избавляет от кусочков стекла сначала ладонь Кризалиса, положив ее на колено и перевернув к себе тыльной стороной, а затем себя.

- Больно? - Спрашивает, хотя сам знает ответ. Кризалис сильный. Вот только прогибаться под его силу Поэт и не думает.

- Посиди, не шевелись. Отдыхай. Дважды я повторять не буду. Все, пошел готовить, и в твоих же интересах меня не отвлекать. Кощька, следи за ним!

Кошке то ли понравилось имя, то ли просто так совпало, но трехцветная мордочка, на секунду приподнявшаяся, выражает дружелюбие и поддержку. И, кажется, даже понимание.

Через полчаса перед Кризалисом на столе появляется тушеное мясо с овощами и рисом. Про приборы Поэт тоже не забыл.

- Кушать подано, извольте к столу. - А сам посматривает на перебинтованную руку тишком. Как бы не закровило.

Поэт плохо ощущает бытовые запахи, обоняние словно слегка отрубилось после возвращения к жизни, но судя по лицу Кризалиса аромат как минимум сносный. Пробует свою стряпню, - желудок тут же ошпаривает горячим, как после стопки коньяка. Ух, хорошо, черт возьми, довольно неплохо. Можно жить.

- Иди-ка сюда, нужно проверить, нет ли у тебя температуры. Ты по холоду шлялся в расстегнутой куртке. - Поэт убирает волосы со лба Кризалиса, целует лоб, - а потом происходит странное. Губы неожиданно сползают ниже, а внутренности с визгом бегут друг к другу в объятия.

«Нет, нет, как же... я просто пьян. Да», - ей богу, голову ведет похлеще, чем от коньяка, когда Поэт понимает, что сейчас происходит. - «Мы просто оба чертовски пьяны. Спьяну чего только не привидится...»

- Температуры нет. Ты в порядке. А теперь ешь, - Поэт срывается с места и включает в лофте свет.

+1

20

- Успокойся, - смешок ломается в горле, - все… нормально. Как на собаке заживет, - руку он чувствует, прикосновения  ней – тоже, и все это – под бьющийся в виске вопрос: зачем? Зачем ты это делаешь, ты ведь все равно уйдешь, а твои подачки в виде внимания мне и нахрен не нужны. Давай уж как-то по-честному…

«А это как?» - он моргает в полумрак – темнота развеялась. Потолок над головой по-прежнему высокий, но светлый, стены – тоже, он в своей берлоге-лофте, но все сейчас по-другому. «Это потому что мне опять снится сон», - именно. Сон о спокойной, о мирной совместной жизни в одной квартире. Как у обычных людей, которые ходят на работу, планируют отпуск, жалуются на усталость – но немного совсем, и вместе готовят ужин. Разве плохо об том мечтать, разве плохо хотеть этого, горько спрашивает Владимир то ли себя, то ли Поэта – не-а, Евгения, Женьку. Разве плохо? – он приоткрывает глаза навстречу его взгляду, вспыхнувшего зеленой яростью, и улыбается. Ну-у, не ерепенься. Никуда я не собираюсь. Куда я денусь теперь.

Мы ведь больше уже не сможем, да? – он спрашивает у пустоты, у стен, что кажутся теперь обжитыми. Алкогольный сон заставляет пылинки плясать в лучах солнца, ласково мурлычет кошка, к ладони прикасаются знакомые тонкие пальцы. Проклятье, они уже ведь не смогут? Никто из них? Огонёк был прав, когда говорил о своей силе, ставшей для него наркотиком. Таким, как они, теперь - и жить жизнью обычных граждан, ходить на работу, платить налоги…

Никто из них больше не вернется к ней. Может, Кризалису – Вовке –  и хочется комфорта и спокойствия, но это так, это мечты голодного и одинокого детства. У него же никогда не было толком чего-то такого – ни близких людей, ни семьи. Хочется – и потому он так отчаянно цепляется за каждого, с кем его свел жизненный путь. Те девчонки вот тоже… Тома и Лера. Разве у них есть эта самая «нормальная жизнь»?

Нет её, и не будет больше. Мечта и должна оставаться мечтой – и он уверен, что если расскажет Поэту о том, чего хочет, тот поднимет его на смех. Естественно! Обернуть Поэта в спокойный уют теперь равносильно тому, чтобы завернуть его в смирительную рубашку. Он просто не сможет – быть, спокойное существование – это не для него и не про него. «А что я могу ему дать, кроме этого? ничего. И никогда не мог дать – даже до Снежневского, он у меня пригрелся, просто потому что больше не к кому было. И даже тогда… я принимал его правила. Принимал его слабость, и под неё подстраивался. Больше я такого не хочу, и этого он мне, разумеется, уже не прощает», - он ненадолго проваливается в серое забытье, но приходит в себя от того, что кошка заинтересованно тычется носиком ему в лицо.

- Киса, ты чего? – мурлычет, топчет по его груди белыми лапками, мол, вставай, еда на столе. Еда… кто-то научился готовить? Пахнет вроде как неплохо.

- Ого, - голос звучит хрипловато. – Здорово, - и съедобно, оказывается – он округляет глаза, отправив в рот немного приготовленного. – Вкусно, - все-таки после алкоголя он малость заторможенный. Не сразу понимает, зачем Поэт садится ближе, зачем… а, температура, блин, да какая еще температура? У него стойкость к подобной херне нечеловеческая… ты что, беспокоишься за меня? -  и мысли вылетают из головы, словно их вытряхнули с силой, и только одна брякает потерявшейся монеткой на дне черепной коробки – «хорошо что я успел прожевать». Потому что целоваться с набитым ртом – это пиздец и некрасиво, это хуже, чем разговаривать с набитым ртом. Они не говорят – и почти не целуются, это нельзя описать словами – их нет, подходящих. Это горячие дыхание, это прикосновение, это лбом ко лбу, это с ощущением узкой ладони на затылке и частого дыхания – на своем лице. Это притянуть его к себе за талию и не пустить включать свет, удержать вдруг закаменевшей рукой – прижаться виском к ключице. Не отпускать. Не позволить ему сбежать, а себе – отпустить.

- Спокойно, - и говорит он тоже спокойно. – Тш-ш, - он проводит ладонью по темным вьющимся волосам, обнимает напряженные узкие плечи, гладит по затылку, не давая вырваться, не пуская.

- Мне тебя не хватает, - хрипловато выдыхает Кризалис на ухо Поэту. Прижимается губами к виску, на котором жилка бешено колотится, вздыхает, и разжимает руки.

- Что бы ты обо мне ни думал, я… не хочу тебя потерять, - и ты не хочешь. Иначе бы не рвался целовать меня сейчас так отчаянно.

Кошка вскакивает на диван, прямо между ними, вопросительно мяукает – мол, вы тут что делаете, что устроили? Ничего, кисонька. Ничего из ряда вон.

Ничего, о чем придется жалеть.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-22 06:28:38)

+1

21

Поэт знает десятки, нет, сотни стихов, но все слова разом выбивает из него, как пробки от короткого замыкания, когда до него доходит одна простая вещь: Кризалис не просто не воспротивился тому, что только что произошло, он, более того, происходящее горячо поддерживает. Это можно списать на запредельное количество алкоголя в крови обоих, на помешательство, на гипноз Поэта, если бы не одно но.

Кризалис еще никогда не звучал так... человечно.

Словно этот поцелуй - единственное, что вообще держит его на плаву. Не дает сломаться.

«Пока я еще в своем уме», - до Поэта не сразу доходит смысл сказанного в дымных коридорах Зазеркалья. Значит, темный двойник никуда не исчез после пробуждения? Единственный возможный вывод, который можно сделать, основываясь на этих словах. После возвращения к жизни и до самой Строгановки Кризалис демонстрировал чудеса адекватности - на такую не способны ни Поэт, ни Огонек, сколько бы раз ни умирал первый и не приближался к опасной грани между жизнью и смертью второй.

Каждому, кто побывал в подвале, Рубинштейн что-то дал.
Поэту - гипноз.
Огоньку - телепатию.
Кризалису - невероятную силу.

И только двое - Гром и Разумовский, заядлые грешники, чье противостояние оставило на теле города незаживающие шрамы, не получили ничего. «Все дело в длительности терапии», - это слова Рубинштейна. Разумовский быстро сбежал, Гром успел провести в подвале всего несколько месяцев - и к лучшему.

- Кризалис, - шепчет Поэт внезапно севшим голосом. - Отпусти меня.

Глаза блестят в темноте, пальцы беспомощно сжимают ткань футболки - почему ты не даешь мне включить свет, на минуту отойти от тебя? Кто еще чей верный пес. Поэт испуган как мальчишка, увидевший то, чего не должен был, ему хочется вырваться, убежать куда глаза глядят. Он не хочет, чтобы Кризалис видел другую его сторону, снова вспоминал прошлое - прошлое, которое Поэт торжественно похоронил посреди пепелища Снежневского, проапеллировав ко всем возможным заклинаниям-стихам.

Вот и сейчас он заклинает Кризалиса - и дело не в том, что тот удерживает его на себе физически. Просто отпусти, дай возможность вернуться по собственному желанию - сердце теплеет, слыша «Мне тебя не хватает», промерзшее, казалось бы, насквозь, - но Поэту этого мало. Он бы очень хотел вернуться назад во времени и перестать делать глупости от одиночества, когда одиноким не был, но ему нужна свобода.

Сильные руки, горячее дыхание, теплые губы - господи боже, одна часть души рвется к этому, а другая бежит. Пока Поэт ищет равновесие, разбирается в себе, Кризалису придется ждать. Ожидание выматывающее, тяжелое, но ничего другого им пока не остается. Поэт преследует свою цель и на своем пути сеет хаос и разрушения, чего не приемлет его брат по мраку. Это наркотик, от которого невозможно отказаться, однажды попробовав.

На полюсе «Плохо-нейтрально-хорошо» Поэт занимает сторону «плохо».

Запоздало он понимает что Кризалис давно его не держит.

- Я ничего не могу тебе обещать, - с сожалением. «Хотел бы. Но мы оба знаем, что в этом случае я жестоко тебе солгу, причинив  боль». Ему жаль Кризалиса? Ему жаль.

- Я увяз в этой тьме по уши и мне это нравится. Нравится, понимаешь? Управлять людьми, манипулировать ими - потому что я вижу результат. Они делают все, чего я только пожелаю. Я умею только разрушать, уничтожать, все мои привязанности заканчивались для других людей фатально.

Кризалис не заслуживает жалости.
Жалость унизительна.

- Даже не пытайся исправить горбатого, Кризалис. Это тебя убьет. А меня медленно убьет быт. По капле. Я не могу остепениться, устроиться на работу и по вечерам пить с тобой чай, поглаживая кошку за ухом. - Поэт отстраняется, сползает с коленей Кризалиса, тяжело встает на ноги и направляется к выключателю у входной двери. - Рубинштейн еще на свободе. Его окружают такие же, как мы, экспериментальные супер-люди, и с ними тоже надо разобраться.

Щелк! И лофт заливает теплым искусственным светом. Становится видно какой Поэт лохматый и бледный, а еще - как ловко перебинтовал руки себе и Кризалису, в почти абсолютной темноте. Поэт замирает в дверях, на пробу хватается за дверную ручку, - и отпускает холодную сталь, возвращаясь на диван.

Поэт не в силах открыто и просто сказать ему «Мне тебя не хватает», но возводя вокруг себя защитную стену из слов он не говорит «Я отвергаю тебя и твои чувства ко мне».

Вдох-выдох - и, кажется, можно свободно дышать.
Кошка трется трехцветной мордочкой о бок Кризалиса, и это выглядит до безумия умилительно.

Поэт усмехается - надо же, оказывается, он кошатник.

- Кстати, о быте... Я невольно дал имя твоей кошке. Думаю, это достаточно ясный сигнал что я никуда не денусь, ты так не считаешь? - Поэт тихо зовет: Кощька, и слышит в ответ ласковое мурр-мяу! - Вот, видишь? Теперь ее зовут Кощька.

+1

22

«И не надо мне ничего обещать», - с мига, когда очнулся в промерзшем подвале – снова подвалы, будь оно все проклято, может быть, кстати, потому Владимир и выбрал своим новым местом обитания не чердак, а лофт – чтобы больше света, чтобы как можно меньше напоминаний… Эх-х, да что он там выбирал, по факту, что случилось – там и живет, ну да неважно, так вот, с мига, как очнулся в том подвале, он уже понимал – неявно, четкое осознание позднее пришло, что Поэт – Женька – пересек некую черту, и из-за неё вряд ли уже вернется.

- Я знаю.

Он спокойно выдерживает взгляд Поэта – мятущийся, отчаянный, и непреклонный. Я знаю, отвечает Владимир – Кризалис? – глазами. Что меня прикончат попытки остановить тебя – я сам о них разобьюсь. Что быт – не для тебя, что ты зачахнешь, как тот цветок на подоконнике без полива.

- Просто мне важно, чтобы и ты знал, - что ты важен, что нужен, несмотря ни на что. Зажженный свет режет по глазам, Кризалис щурится, машинально гладя прогнувшуюся кошачью спинку. Поэт кажется даже не бледным, а серым – как долго находившаяся под дождем и ветром бумага. Как залежавшийся в овраге снег по весне. Весна… тогда ведь тоже весна была, когда они впервые сблизились настолько, что у Владимира даже мысли какие-то зашевелились насчет себя – странные, неподходящие, которые теперь уже таковыми и не кажутся. Подвал изменил? Или насмотрелся на других людей в том же Зазеркалье? – нет, просто… неважно. Когда человека любишь, это как-то не выбирается.

- Огонёк такой же, - он вздыхает, шарит в карманах потертых черных джинсов. Сигарет осталось всего ничего, и это немного печалит; Кризалис прикуривает, почесывает отросшую бровь, чувствуя неровную рубцовую ткань шрама под пальцами:

- Не может остановиться. А то, что это вас обоих разрушает… смотреть спокойно на это не могу уже я. Только вот что делать с этим, не знаю. Может, убиться? – он невесело скалит кривой клык, дескать, ха-ха, вот это шутка. – В попытках вас остановить. Конец не хуже любого другого, - он распоряжается возвращенной Поэтом ему жизнью запросто, с легкостью – потому что подарочки не отдарочки, и, если усматривать в случившемся какую-то руку судьбы, то, возможно, Поэт его вернул себе на беду. Или же – на спасение, - тот возвращается, садится рядом, и Владимир коротко сжимает его ладонь – ну вот мы и вскрыли все карты.

- Кощька. Ну пусть будет, - задумчиво повторяет. – М-да… и  это я слышу от человека с библиотекой в голове, литературоведа, - выговаривает слово по слогам, слегка подчеркивая, пряча ухмылку за ложкой с едой – а чего, они ж тут разговаривают вполне спокойно, а жрачка стынет. Нехорошо. К тому же, есть хочется.

- Ну, сигнал или нет… тебе виднее, - денется, еще как денется. Сорвется снова устраивать очередной тарарам, и где-нибудь опять прольется кровь. Или кто-то сгорит заживо – Владимир не говорил Поэту о Еве, девчонке-волонтере из Снежневского, и вряд ли скажет, что знает. Ему кажется, что все погибшие от рук его брата по мраку, буквально или косвенно, смотрят на него сейчас, жрущего, сидящего в тепле и уюте, эдак укоризненно – и он просто сидит среди своих призраков. За плечами жертв подвала Рубинштейна столько всего, что как-то проще стало относиться к тому, что кто-то погибает – а они тут сидят и едят.

Как бы цинично это ни звучало.

Может быть, именно вот так – постепенно, понемногу, раскрытыми ладонями, словно недоверчивого нервного пса, он сумеет приручить Поэта. Показать, что тот для него значит гораздо больше, чем могли бы означать даже те поцелуи, - по скулам невольно мажет огнём.

- Я ж понимаю, что все это, - взгляд по освещенному лофту, по неказистым стенам, по островку уюта – дивану и низкому столику перед ним, - для тебя как клетка. Клетки я сам ненавижу, - темный, блеснувший уверенностью взгляд. – Поэтому я не стану тебя… к чему-то принуждать. Мне вот хочется спокойной жизни. В промежутках между поисками Рубинштейна и битьем морд. То, что мы сейчас здесь сидим, а не носимся по Ленобласти, как две собаки- ищейки, вовсе не означает, что мы нихрена не делаем, - к примеру, мы налаживаем контакт в группе. Это очень важно, между прочим.

- Ты же знаешь, что у меня толком ничего этого не было, - именно ты и знаешь – ты не забыл, точно не забыл. И отсечь не смог. – В той жизни не было, пускай будет хотя бы в этой. Не так уж много прошу для себя, - заключает он, дотягиваясь до кухонного стола и включая чайник.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-22 21:48:15)

+1

23

- Подозреваю, что однажды случится одно из двух: убьемся либо мы с Огоньком, либо ты - в попытках удержать нас от падения в абсолютный мрак, - у пальцев Кризалиса шершавая текстура, Поэт словно гладит плотный лист бумаги, пролежавший на свету некоторое время.

- Проблема не в том, что мы не сходимся во взглядах. Проблема в том, что падение началось уже давно. "Та бездна бесконечна, и не имеет дна, лишь пальцем помани - появится она..." По мановению пальца хорошими людьми даже в книжках не становятся, а если так происходит, то читатель теряет доверие к автору. Неправдоподобно потому что.

Запах сигарет напоминает - опять, - о прошлом, от которого Поэт бежит. Иногда кажется что попытки тщетны и ему не скрыться - пока жив участник хотя бы одного его воспоминания, то вроде как живо и само прошлое. Жив еще Гром, свидетель его преступлений, жив его брат по грехам Разумовский, из-за которого Поэт, Огонек и Кризалис несколько лет провели в подвале психиатрической больницы, - да, обрели многое, но потеряли кое-что очень важное.

Названия этому «чему-то» Поэт не знает до сих пор.

Как бы старательно Поэт не выбирал убежища, как бы умело ни запутывал следы - Кризалис все равно находит его. Его речи звучат слаще меда, но во взгляде, обращенном на брата по мраку, такая горечь, что хочется утопиться в ближайшем водоеме, лишь бы не видеть как боль догоняющего плещется на дне печальных глаз.

От Поэта веет мрачностью и сыростью глубинного леса, куда даже бывалые охотники не рискуют заходить - слишком опасные там водятся чудовища. Да и прочие опасные хищники стараются держатся тех мест стороной, чувствуя риск не вернуться. Кризалис продвинулся в своем путешествии дальше всех, но и ему расслабляться не стоит: чем лучше он узнает Поэта, тем ближе подбирается к опасной сущности мрака, живущей внутри него.

- Имя должно идти от души! - Он выглядит смущенным, возмущаясь как мальчишка. - И вообще Кощька - это очень даже литературно!

Порывисто обнять, куснуть ухо - манифест «Я не хуже Кощьки» - и разомкнуть тесное переплетение пальцев. По старому шраму на душе царапают кошачьи коготки, заставляя вздох, который Поэт издает, поднимаясь с дивана, звучать особенно горько. То, что он собирается сделать с людьми, спасенными из подвала подпольных лабораторий, Кризалису не понравится, но пока - почему бы и не потешить себя мгновениями обычной жизни, без риска быть застреленным или лишиться конечности в результате побега от хтонических чудовищ.

Поэт не торопясь поднимается по лестнице, запоминая попутно каждый уголок, где что лежит, как будто... да, как будто собирается однажды сюда вернуться. Ему кажется что здесь довольно уютно, несмотря на обшарпанные стены и без хотя бы минимальной отделки. Кощька следует за ним, мягко ступая лапками по перилам.

В конце-концов, проведя в более спартанской обстановке несколько лет, Поэт тоже привык к отсутствию привычных большинству бытовых удобств.

- Но ты не сдавайся. - Произносит он, облокотившись о перила на втором этаже. - Наши с Огоньком подвалы просто глубже тех, откуда ты спас толпу народа. И их не взломать грубой силой. Решетки только крепче становятся. Придется долго и муторно подбирать ключи, чтобы открыть замок. Убьем Рубинштейна, уничтожим плоды его трудов, а там, как ты говоришь, будем посмотреть.

Поэт переводит взгляд за окно - и на некоторое время в лофте воцаряется молчание.

За окном открывается потрясающе красивый вид. Неудивительно что Кризалис выбрал именно это место для своего убежища. Сюда бы Поэт перенес кровать, а на окна повесил жалюзи. С высоты видно что диван слишком близко к окну, его бы отодвинуть, и тогда появится место для стульев и кухонного стола, чтобы есть не на диване. А перед диваном отлично бы поместился журнальный столик.

Внимание Поэта возвращается к нераспечатанному книжному стеллажу.
Он тычет в него тонким пальцем.

- Слушай, не могу не спросить. Когда ты соберешь этот стеллаж, какие книги ты туда поставишь?

+1

24

«Да, действительно. Прыгай на колючую проволоку, разбивайся, пытайся. Ты же это выбрал», - усмешка становится горькой. Владимир наливает кипяток в кружку, кидает пакетик, мрачно наблюдая за тем, как в воде расползается коричневое пятно заваривающегося чая. Поэт даже не подогревает, какой оскорбительной снисходительностью звучат его слова, с верхней площадки лофта – так и вовсе свысока.

Он отворачивается к кухонному столу, собирает грязную посуду, мимоходом и быстро наводит порядок. Алкоголь выветрился, словно и не было – это от усталости и нервов так в Зазеркалье развезло, ну и получаса сна хватило для восстановления. Это тоже полученная в подвале сила? До смешного доходит. Какая же интересная от него польза.

Кошка, которая вроде как уже не безымянная, Поэтом заинтересовалась – ходит, любопытничает, трется об руку, перескакивает на пол, путается под ногами. Кошка сама выбирает, где и с кем ей быть – так и Владимира она выбрала, однажды оказавшись на пороге лофта с негромким приветственным «мяу». Грязная, блохастая, голодная – уличная девчонка, с первого взгляда понятно, его почему-то почти не боялась. Осторожничала, но позволила себя покормить, а затем далась в руки искупаться. В этой вот самой раковине, которую он сейчас протирает после мытья посуды. И даже не протестовала, хотя не навились ей явно ни вода, ни шампунь от блох. Владимир не собирался оставлять кошку, потому что сам не знал, останется ли тут – но, когда возвратился в лофт после очередного рейда по городу, кошка встретила его мяукающим клубком, свернувшимся точно посреди старого матраса. В спальном мешке было и тепло и уютно, да? – терлась о руку, мурлыкала буквально весело, чувствовалось, что рада ему.

«Рада», - надо было тогда, в прошлой жизни, тоже какую-нибудь животинку завести. Авось, с депрессией стало бы проще бороться. «Я же податливый и жалостливый. А еще ответственный и добросовестный. И добрый», - перечисление качеств, как Поэт бы посмеялся, самого настоящего слабака.

- Там, в пакете. Посмотри, - возле стоящего в упаковке уже тысячу лет, кажется, стеллажа лежат томики в мягких обложках, которые он подобрал на пепелище квартиры девушки по имени Ева. Расскажет ли он об этом Поэту? Сам не знает. Книжки-то не Евы, вернее, не книжки, а манга. Те самые, с замысловатыми литерами на обложке, складывающимися в большое и пугающее – «MONSTER».

- Хорошее название, а? для таких, как мы, - на верхней площадке он оказывается не ступенькам благодаря, а просто подпрыгнув, и уцепившись за перила. Подтянуться на руках – и всё. Он берет один из томиков, зашуршав пакетом. Ангельски красивое лицо молодого человека смотрит на него из-под полуприкрытых век, улыбка – зловещая и завлекающая. Какие-то томики распухли и покоробились от сырости, на некоторых пятна копоти.

- Хочешь историю? – скрестив ноги, он на пол садится. – Однажды, давным-давно, жил-был монстр, у которого не было имени. Монстр больше всего на свете хотел себе имя. Поэтому монстр решил отправиться в путешествие, чтобы найти себе его, - кошка вспрыгивает на колени, выгибается стрункой, трется об руку.

- Но мир был такой большой, и монстр разделился надвое и отправился в два путешествия. Один на восток, а другой на запад. Монстр, что пошёл на восток, встретил деревню. На входе в деревню стоял кузнец. «Пан кузнец, дайте мне, пожалуйста, своё имя». «Я не могу дать тебе своё имя». «Если вы дадите мне своё имя, я запрыгну внутрь вас и сделаю вас сильным». «Правда? Если сделаешь меня сильным, я дам тебе своё имя». Монстр забрался в кузнеца. Монстр стал кузнецом Отто.

На верней площадке лофта света словно поменьше, и темные глаза Владимира горят ярче, и почти что страшнее. Он раздвигает губы, обнажая клыки, становясь так похож на Кризалиса – монстра из озаренной кровавым пламенем клетки.

- Кузнец Отто был самым сильным в деревне. Но однажды... «Дивись на меня! Дивись на меня! То монстр во мне растёт огромный!»
Грызь-грызь. Кусь-кусь. Чав-чав. Хрум.
Голодный монстр съел Отто изнутри. И снова стал монстром, у которого не было имени, - он понижает голос, продолжая сказку:

- Он забрался в башмачника Ганса...
Грызь-грызь. Кусь-кусь. Чав-чав. Хрум.
И опять стал монстром без имени. Он забрался в охотника Томаса...
Грызь-грызь. Кусь-кусь. Чав-чав. Хрум.
Он всё равно оставался монстром без имени. Монстр отправился в замок, чтобы найти хорошее имя. В замке жил очень больной мальчик. «Я сделаю тебя сильным, если ты дашь мне своё имя». «Я дам тебе своё имя, если ты меня вылечишь и сделаешь сильным». Монстр забрался в мальчика. Мальчик выздоровел. Король обрадовался. «Принц здоров! Принц здоров!». Монстру понравилось имя мальчика. И ему понравилось жить в замке. Поэтому он терпел, даже когда проголодался. Из-за дня в день он терпел, хотя в животе у него было пусто. Но однажды он стал таким голодным... «Дивись на меня! Дивись на меня! То монстр во мне растёт огромный!». Мальчик съел отца, всех слуг, всех-всех.
Грызь-грызь. Кусь-кусь. Чав-чав. Хрум.

И поскольку никого не осталось, мальчик отправился в путешествие. Дни напролёт он шёл и шёл. Однажды мальчик встретил монстра, что пошёл на запад. «У меня есть имя. Чудесное имя». А монстр, что пошёл на запад, сказал: «Мне не нужно имя. Мне хорошо и без имени. Потому что мы монстры без имени». Мальчик съел монстра, который пошёл на запад. И хотя теперь у него было имя, не осталось никого, кто мог бы назвать его по имени.

Тишина повисает, нарушаемая только громким безмятежным мурлыканьем.

- «Йохан. Это чудесное имя», - он опускает веки, гладя кошку, которая была безымянной, а теперь, а теперь что? Многое ли изменилось? Томик в другой ладони – как поднятый манифест.

- Этого парня зовут Йохан, - кивок на ангельски прекрасное лицо. – Это история про него, - или про кого-то из нас?

Грызь-грызь. Кусь-кусь. Чав-чав. Хрум, – когда Кризалис догрызёт его, Владимира, изнутри?

Отредактировано Chrysalis (2022-09-23 23:42:38)

+1

25

- И давно ты сказочником сделался?

Страницы книг, которые Поэт листает одну за другой, отдают чем-то странно-знакомым. Некоторые страницы обожжены, до обоняния запоздало доходит едва уловимый (выветрился?) знакомый аромат затхлости - том вытащили из горящего дома? Подожгли ради скуки и выбросили?

Странное чувство. Поэт когда-то давно проходил по одной и той же улице, маршрут работа-дом, работа-дом, не замечая надписей и граффити на стенах, а потом вдруг огляделся - увидел, и испытал примерно ту же растерянность, что сейчас: надо же, оказывается, привычное и, казалось бы, знакомое, тоже может преподнести неожиданный сюрприз.

Остановись, приглядись повнимательнее и увидишь то, что раньше скрывалось от твоего внимания.

Те самые граффити хотя бы, по которым Поэт потом будет  гонять бывших кадетов по городу в поисках закладок - только вместо наркотиков и соли искателя ждали сложенные вчетверо записки со стихотворными строчками. Дети почти не читали. Не только стихи, книги в принципе были для них чем-то из разряда фантастики, даже само слово звучало дико, как для человека прошлого «метро» или, например, «смартфон».

Поэт потряс томиком с обожженными страницами, привлекая к себе внимание.

- Откуда у тебя эти книги? Не похоже что ты купил их в книжном.

Кризалис не читает по бумажке, он шпарит наизусть большие куски текста так же легко, как Поэт цитирует классиков-стихотворцев, что само по себе удивительно, раньше за чтением брат по мраку замечен не был.

- Ты притащил их с пепелища? Я чувствую на страницах запах гари.

Смутное чувство, что эти книги ему знакомы, стремительно усиливается.

Поэт принюхался, сунув нос между страниц. На левой мальчик указательным пальцем касается своего лба, на правой мужчина с перекошенным лицом и трёхдневной щетиной осознает происходящее.

Этой книги точно касался огонь.

- Книжки с картинками... это не настоящая литература, Кризалис. Стоило оставить их там, где они лежали. Почему ты забрал именно их?

«Кризалис», - шепчет взгляд Поэта, но Кризалис из подвала молчит. Не покажешься, нет? Кошка довольно мурчит - внимания ей сегодня уделяют с излишком.

Странная сказка. И странный монстр - зачем ему человеческие имена, ведь он может сожрать любого, кого только пожелает. Ему нет  необходимости связывать себя клятвой с кем бы то ни было, как и соблюдать сковывающий по рукам и ногам договор - зачем, когда в любой момент можешь забрать своё, если прежний носитель наскучит.

Поэт обнимает колени. Книга лежит рядом как мрачное знамение, истолковать которое ещё только предстоит. 

- Мы монстры пострашнее этого, знаешь ли. Потому что не сошли со страниц придуманной истории. У монстров нет имён. И я не просил возвращать мне моё.

Чем-то сказка Кризалиса напомнила Поэту братьев-рек. Четыре хтонических создания сознательно соглашаются исполнять то, что предлагает им их хозяин - не приказывает, а именно предлагает, и съедают его безо всякой жалости и сантиментов, когда он становится ненужным; находят другого, и так далее по кругу.

Поэт хотел быть таким же свободным, как они, он считал что ему невероятно повезло встретить их и... не приручить, нет, слишком громкое слово, но в некотором смысле подчинить своей воле. Перед реками нельзя показывать слабости, даже намёка на это нельзя допускать, иначе пропадёшь с концами. Можно сказать, пока Поэту везло.

Реки облизывают тонкие бледные губы, усмехаются, наблюдают - терпения у них целые моря и океаны. И пока они не заняты выполняя спущенные сверху приказы, Поэт позволяет им заниматься чем их душам угодно, если это не идёт вразрез с его планами.

Сейчас они отправились на поиски силачки из лаборатории, и не приходиться сомневаться, что поиски увенчаются успехом.

Отредактировано Poet (Вчера 23:08:04)

0


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » послезавтра я опять буду здесь