ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Ничего не говори, не подходи на выстрел!


Ничего не говори, не подходи на выстрел!

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Billy Batson1 & Teth Adam2
https://data.whicdn.com/images/334705168/original.gif

Ничего не говори, не подходи на выстрел!
• • • • • • • • • •
Ничего не говори, не подходи на выстрел!
Не смотри по сторонам - они и так уже близко...

+2

2

Белый день от черный ночи так кстати отделает алый закат. Когда день кончается, и настают короткие сизые сумерки, в воздухе пахнет прохладой и озоном. Между ночью и остывающим днем есть короткий миг, делающий все таким размытым, что нельзя разглядеть мельчайших деталей. И на самой кромке подступающей тьмы вспыхивает ослепительная вспышка - пора.
Темная волна накатывающей ночи гонит в спину тишиной, обволакивая в городе здания, мосты, парки. Ночью город стихает, скоро он совсем заснет, а, значит - пора.
Там, где остался слабый отсвет  от полоски заката, за горизонтом, тоже тьма, но другая, ни черная, а густо-синяя, усыпанная, как дорогая ткань, миллиардами звезд будто драгоценными камнями. Потому, что там нет городского искусственного света, ничто не мешает взглянуть вверх и увидеть сверкающую Вечность, далекую и чарующую.
Но чтобы поглазеть на звездное небо нужно всего лишь подняться повыше над облаками. Для этого необязательно нестись пылающей вспышкой сквозь расстояния. По ночам нужно спать и видеть сны. Но что толку лежать и бесцельно пялиться в потолок в узорах разводов...?
Очередной побег обернулся довольно долгим вольным выгулом, как будто так и было нужно. Временные трудности, как всегда, зато это было все еще лучше,чем слушать нотации о том, насколько он безрассуден, лишая себя хорошего шанса на будущее. Да что все  они знали о будущем?! Что все они знали о шансах? И о том, что ему на самом деле было нужно в холодной мгле, летя где-то высоко, над всеми этими жизнями и серыми буднями?
Ничего, никто о нем ничего не знал, все они просто считали, что знают, как будет лучше...
А время искривляется, становится тягучим, как туман, и есть время еще немного подумать о чем-то своем, разном, в сумбуре мыслей снова и снова пытаясь найти ответ на вопрос: почему так ? Есть время пока в поле зрения по центру линии горизонта не покажется размытое и тусклое золотистое свечение. Невидимое для человеческого глаза, напоминающее едва-теплое восходящее солнце, искрящееся золотой пылью - это маяк, который  не способна потушить никакая непогода...
Пересекая незримую черту, он уже ответил себе на вопрос, вот только на совсем другой. Какой-то из вопросов упорно оставался без ответа, но это не влияло на факт. Черта была пересечена, он входил в далекий и древний, припорошенной пылью веков город. Снова входил в одну и ту же реку, теряя бдительность, нарушая привычный закон. Но есть ли закон для исключения из всех возможных правил...?
Вот оно, вельветово-синее небо, ложащееся на плечи плащом, вышитым бриллиантами звезд. Вечное, бесконечное, дышащее ночной прохладой. И обещающее сохранить тайну, поглотить своей холодной тьмой сомнения в который раз, не давая  им лишней свободы. потому, что они - незваные гости, сверлящие висок всякий раз, путая мысли в неразматываемый клубок. Чем больше мыслей и меньше чувств, тем хуже, особенно, если разум не может быть холоден изначально...
Тихо сойдя на балкон, он не не потревожит дремлющий в темной тишине город, и дверь не издаст ни единого скрипа потому, что дверь - всегда открыта. Даже, если он войдет через окно. Его ждут, и прохладный ветер с терпким запахом грозы со стороны берега - это знак, предзнаменование, острый привкус предчувствия.
В темных глазах, как в темных водах, отражается блеклая и печальная Луна, медленно поднимающаяся по ночному небу. Время пошло, но снова изменилось, полетев стремглав, как никогда быстро. Потому, что ночь так коротка здесь, среди барханов и пыли, ее власть велика, но век ее короток. Скоро полоска с другой стороны  горизонта начнет светлеть, становиться все более яркой, разгоняя мглу. И все пойдет по кругу: настанет новый день, он будет тянуться так долго, чтобы сгореть пламенем алого заката, и снова по переулкам засочится вслед за сумерками тьма ночи. А, значит, он снова сорвется с места, чтобы догнать ускользающий отсвет на горизонте сквозь тысячи километров, летя, как молния и сумрачной высоте. Все начнется заново, замыкая какой-то безумный круг бесполезных и долгих дней, и бессонных ночей, напитанных магией до краев...
Оглядываться бессмысленно, никто никогда не сможет увидеть сейчас все происходящее, все  они все равно считают, что правы: все это несерьезно, все  это опасные игры со Смертью, все это - дурман, морок, гипноз, наговор, приворот, это о ненависти, все  это - по глупости, все  это - черная, злая магия...
Резные позолоченные узоры под пальцами, как лабиринт, по которому нужно пройти, чтобы найти очередной ответ. Он смотрит в них, не моргая, будто в них и зашифровано что-то древнее, что точно нужно суметь разгадать. Молчаливая сцена, достойная Шекспировского пера.
Две тени в свете Луны на белой стене слились в одну, но тени пластичны, как дым, им так просто запутаться друг в друге. Куда проще, чем тем, кто еще недавно стоял поодаль, прожигая друг друга взглядами...
Не так давно он захлебывался в своей крови из разбитых губ, когда очередной отрезвляющий удар лишь додавал глубины понимания насколько глубока и ядовита чужая ненависть. Этот железистый, залепляющий горло вкус собственной крови должен был остаться с  ним еще очень надолго, но память стала так легко стирать все  эти ощущения, делая их потусторонними, словно не собственными. Память стирала все, она говорила, что это было недоразумением, все было неправильной завязкой, неверным вступлением...
- ... Не  хочу возвращаться туда с рассветом. - тихо проговорил Шазам, упрямо пряча глаза, уставившись в узор на одежде Тет Адама.
Проклятием было то, что каждое утро нужно было разрываться и оставлять древний город, устремляясь в повседневную жизнь. Ни он первый и ни  он последний, кому доводилось в своей жизни разрываться между тем, чтобы быть кем-то другим или быть собой. Но каждый раз такой выбор его буквально рвал изнутри на мелкие кусочки, и он даже не знал, что ни его одного. Все во истину было до него тысячи раз с кем-то другим, но одно дело слышать, другое - испытывать на своей шкуре.
- И я не хочу говорить о том, как скоро настанет рассвет, ... пожалуйста...
Там, внутри этой невероятной оболочки он скорее был ребенком даже  больше, чем в мирской жизни. Ребенком, у которого были идеалистичные воззрения на мир, который был максималистом, к тому же голову ему вскружили такие яркие и странные  отношения, завязавшиеся на контрасте. От ненависти до любви было даже меньше, чем один маленький шаг, и что это работает только в  одну сторону - чистой воды  ложь.  Или он просто был таким везучим, и с ним все привычные правила просто не работали.
Это было все еще идиотским чувством, с которым  он не мог справится, не зная, куда деть свои руки и свои глаза. Может, это выглядело даже мило, но чтобы взглянуть прямо в  глаза нужно иметь достаточно смелости. Она была у богов и героев внутри, но у Билли ее не было. По крайней мере пока  он не мог найти в себе сил поднять взгляд и посмотреть. Но рано или поздно это было нужно сделать, так ведь?

+1

3

[indent] Удивительным было то, сколь просто согласился Тет молчать, молчать о том, что совсем скоро после столь желанной встречи вновь им придется расставаться - не навсегда, но, боги, каждая минута порознь тянулась медленно, удавкою дневной жары опутывая горло. Он даже не кивнул, лишь дал понять глазами, что не затронет этой темы, и знал бы его гость о том, что самому Адаму эта мысль не дает покоя. Здесь, наедине, время сквозь пальцы золотым песком струится, оставляя на ладонях лишь воспоминания-песчинки и ожидание скорейшей новой встречи, а с первыми красками рассвета, зажигающим позолоченные шпили огненным своим прикосновеньем, оставит Чемпион его, чтобы сорваться серебристой молнией туда, где должен быть он, куда зовет его от утра к утру жизнь иная. Его жизнь, если быть точнее. Подростком довелось ему принять на свои плечи героическую силу, ответственность не по годам за сонное спокойствие их мира и не только - всех магических миров, подвластных безмолвной и бесстрастной Вечности. И это всё свалилось на кого? Мальчишку, познавшего немало горя в своей ещё такой короткой жизни, судьбою предначертано ему было пройти тернистый путь, что не каждому под силу. И более того, сумел он сохранить в себе ту добросердечность, что и стала переломной в выборе древнего Волшебника Шазама, передавшего трон Вечности не кому-то - Билли. Бесспорно, он готов был как никто другой, и всё же выбросить из своей жизни всё мирское было невозможно. Уж кто бы говорил... Но Тет принял божественные силы многим позже, и власть, дарованная ими, опьянила хуже крепкого вина...
[indent] Так думал Первый из Чемпионов Вечности, раз за разом возвращаясь в мыслях к временам давно ушедшим и к тому, что есть сейчас, несомое бесконечной рекой Жизни. Течение её изменчиво и сильно, подрывают волны берега Временных линий, оставляя свой неповторимый след. И реку обратить вспять не удастся, как бы ни хотелось, и изменить её оправу из уже случившихся событий невозможно даже магией, сколь бы ни было велико это желание. Даже тому, кто овладел ею в совершенстве, подчинил себе сполна, наконец выйдя из-под морока, вскружившим голову новоприобретеной силою и властью. Он не смягчился, нет, но успокоился - то правда. Перестал напитываться гневом, яростью и желаньем мести, обратив внимание к иному. К родной стране, оберегаемой даже в ссылке, оплетенной золотыми ниточками волшебства, как паутинкой, и застывшей в безвременьи, как живой памятник давно минувших дней. К народу, что несколько тысячелетий ждал своего правителя с неугасимой верой и надеждой. К Шазаму, наконец. Не как к противнику и антиподу, который волею Волшебника был должен одолеть его, но как к другому Вечному. Как к равному себе, не только в силе, не силою единой, как тут говорится. Тет более не видел в нём себе замену, но взглянув как в зеркало, увидел и их сходство, и различье, всё возвращаясь к этому в минуты размышлений. А после - вновь тягучий вечер, который чаще он проводит, созерцая дальний горизонт и подолгу слушая звенящий ожиданьем воздух, обласканный закатным светом и дрожащий над раскаленной мостовой. И тени тянутся столь медленно, понемногу накрывая город, дневное пекло нехотя спадает, уступая живительной ночной прохладе... До того момента, как незримый купол, сокрывший под собою древний город, оказывается пересеченным. Не трогают визитера и печати, оставаясь безмолвными охранниками подступов Кандака от всех, но только не Шазама. Здесь он - дорогой, желанный гость, чьё появление и Тет, и город, и сама земля, казалось, после каждого заката ожидают с нетерпением.
[indent] Казалось странным то, что прежние их встречи вообще имели место, такой разительный был переход от ненависти до иного чувства, от ударов, дробящих кости, - лишь в случае, не будь они неуязвимы, - к осторожным прикосновениям и долгим взглядам, прогулкам под огромною луной, сопровождающей небесным маяком их еженощно. Не отрицал он гнева своего и разрушительных желаний, поступков тяжких и жестоких, которым вряд ли есть прощенье, и оправданий не искал: да, сие было. Да, он думал так и действовал как посчитал сам нужным, но теперь.. Открылась Вечному иная сторона, что было, то осталось в прошлом. А настоящее... Тет вновь стал оным наслаждаться, дни не пронизывало отстраненностью и скукой, сливая воедино друг за другом. Нет, он был рад вернуться, его ждал дом, ждал его народ, не нуждавшийся ни в чем благодаря Адаму и ликованьем встретивший его. Но сейчас присутствием своим Шазам добавил ярких, новых красок, грозовою свежестью ворвался в знойную пустыню и пролился живительным дождем на иссушенном яростью и гневом сердце.
[indent] Кричаще-красный, - пусть и не жаловал Тет Адам его, но алый шёл Шазаму, - антично-белый с золотом узора и серебро разрядов, потрескивающих на ткани не агрессивным стражем, но выражением эмоций, едва чувствительно кусающих его за пальцы. И васильково-синие глаза... Он ловит взгляд наконец набравшегося смелости мальчишки: вопросительный, с надеждой, с настоящей бурей, беснующейся в юной голове подобно той, что грозным стражем оплела границы - в нём столько новых чувств, эмоций, не испытываемых прежде...
[indent] Останься.
[indent] Так просто и одновременно так тяжко разбить повисшее молчанье этим словом: оно само выскользнуло из переплетенья мыслей и замерло, оставшись на губах коротким выдохом, беззвучным, задрожало в уголках темных глаз и непозволительно откровенном жесте - в сравнении, конечно, с тем, что прежде Тет Адам позволил бы себе: обожженной глиною на светлой коже, обеими ладонями объяв ладонь. На краткий миг, какие-то секунды, опаляя прикосновением своим - не прямо, нет, но оставляя надолго ощущенье его рук и после.
[indent] - Тебе всегда здесь будут рады. - Произносит он, не отрывая внимательного взгляда от стоящего напротив, равно как не отнимая рук: его ладони держат бережно и мягко, поверить сложно, что они же чуть что сжаться могут в каменный кулак. Во взгляде темных глаз нет более той ярости кипящей, что переливалась через край, он смотрит и не может оторваться, ловя ответ Шазама прежде, чем он прозвучит.

+1

4

Мальчишка внутри бессмертного тела старался не задумываться о превратностях Судьбы, не накручивать себя побочными домыслами излишне потому, что он все равно не мог понять до конца, каким образом все обернулось в итоге именно в  эту сторону. И как из капель алой крови, сорвавшейся на песок древнего города с разбитых губ, проросли пышные бархатно-алые розы.
Даже с Царем в голове при каждой попытке серьезно вдуматься в происходившее ничего путного не выходило из раздумий: никак не складывались воедино все разрозненные случайности, так или иначе сплетенные воедино. Билли был отчаянно юн, чтобы понять всю ту бурю, которая внутри него бесновалась, и даже мудрейший Царь Соломон не мог объяснить ему всего.
Всего вихря ярких красок, способной увлечь за собой в какой-то бесцельный и очень стремительный полет. Многим знакомое чувство на деле было очень непонятным, тягостным, а подогреваемое противоречиями оно становилось совсем уж непосильной ношей..., и все же было в нем что-то безумно-притягательное. Через край сентиментальное, несвойственное ему раньше...
Дать ему ответа на вопрос о том, как так вышло, ему не мог бы никто. Это казалось даже каким-то наговором, колдовством, едким и ядовитым, как вся древняя магия Черного Адама, но самая большая шутка была в  том, что попасть под влияние никакой магии надолго Шазам не мог. У него был иммунитет к любому колдовству, рано ли поздно он бы  скинул с себя морок наваждения. У него было достаточно времени, чтобы его божественная стойкость и невосприимчивость к таким влияниям разорвала бы сеть мрачных злых чар. Но этого не случилось до сих пор, и никакой черной магии не было даже вблизи него. И магия Тет Адама не обязана была быть черной...
Говорят, что люди, обычные и смертные, одурманенные высокими и яркими чувствами прекрасного могут очень неслабо дурить. Дурить, как ни в себя, и Шазам вряд ли мог себя поймать на этом потому, что контроль над собственным я у него закренился в сторону чрезмерного экспрессиозма. В последнее время он буквально стал громче, жесты его стали уверенней и мягче одновременно, настроение у него продолжало скакать, однако, все чаще его кидало в какое-то эйфорическое веселье. Куда-то пропала его подростковая уязвимость, появилась общая мечтательная отрешенность. В нем начало проскальзывать что-то очень несвойственное ему, взрослое  до крайней степени, оено прорывалось через еще детскую дурость, поражая контрастом.
Ну, и что же здесь такого? Такое бывает с подростками. Они теряют сон и аппетит, долго и пристально смотрят куда-то, обращаясь к своим мыслям. Многие находят это очень милым и трогательным, например...
- ... Я хочу увидеть рассвет здесь... - он не нашелся, что сказать, у него как-то само слетело с губ именно то, что он сказал вслух.
Возможно, Шазаму было легче говорить, чем Билли Бэтсону, а, возможно, это давалось ему также трудно потому, что Билли Бэтсон никуда не исчезал, когда обращался в свою божественную форму. Никуда не исчезали его мысли, его желания, порывы, сомнения. В его голове просто громче звучали голоса, подсказывающие ему, что делать. Чем более осознанным он становился, тем тише они пели свои песни.
Это прозвучало немного более поэтично, чем он изначально предполагал, и это тоже заставило его немного покоробиться, почти незаметно визуально, но в мыслях он изрядно покрыл себя последними словами. Спонтанный приступ косноязычия уже не первый раз запарывал ему и эффектный выход, и важную речь, и даже кроткую попытку приоткрыть завесу своих истинных чувств. Ну, какие там у него чувства? У подростка? Уйма агрессии, мерзопакостное поведение, низменные подавленные желания? Ну, конечно же, стандартные проблемы бытия ребенком в переходном периоде, пройдено, ни первый и ни последний мальчик, доказывающий миру... Стоп!
- ... Все они ничего не  знают о том, чего мне на самом деле хочется... - он впервые поднял взгляд уверенно, и он блеснул ослепительной синевой, рассыпая яркие искры, похожие на сверкающую пыль.
Возможно, самым большим его желанием была свобода. Свобода быть, не зависеть от того, в чем его секрет. От того, что заставляет его быть зависимым от многого на самом деле, включая его истинный возраст и тело. Свобода - прекрасное чувство, дурманившее разум, шанс освободиться, скинув оковы быть непонятым и неприятным, как прежде, как всегда. Такое острое и злое желание, воспламенившееся в  нем, как ярчайшая комета, рассыпав ворох горючих искр.
Кого бы  он не имел в виду в ту минуту, он уровнял их всех, как склонны делать это мятущиеся юные души, на самом деле отчаянно желающие весьма земных и простых вещей. И он нашел то, что было ему так нужно, свободу, он поймал ее за хвост, как самую невероятную птицу, позволив себе упасть с головой в какой-то неправильный омут, похожий на самом деле на сверкающее ночное небо. Да  откуда всем было знать, какие чувства его сжирали, когда он касался ногами земли, оставаясь без голосов, так легко вещавших ему прописные истины? Ах, да: противоречия, изрядная доза нигилистического максимализма, грязные мысли, клюющие висок. И что-то еще, что-то о том, как гудит в голове, как давит виски, и стискивает грудь до ощущения, будто задыхаешься. Тянет, когтями впивается между ребер, и лишает воли: дождаться , как последний луч солнца погаснет, и темнота поползет волной на город, чтобы взметнуться вверх ослепительной вспышкой, освободившись от оков, приковавших к стылой земле. Боги ходят по небесам, а не по земле, среди людей.
В нем отчаянно сплелись протестные настроения против всех, кого он не желал больше слушать, держа  на них где-то в глубине себя  обиду за  то, что они воспринимали его бестолковым мальчишкой,и отговаривали его от всего, с чем он уже решил окончательно, и набирающий силу пожар каких-то неведомых ему эмоций, пожиравших его каким-то сладким малиновым пожаром. Он буквально ощущал это, захлебываясь в липком сплетении чувств, как в глубине тягучей воды. Это чувство последнее время нахлынывало на него своей обжигающей волной какой-то бесконтрольной радости, от которой можно было задохнуться, и он ничего не мог с этим сделать. Он еще не знал, что он не мог с  этим ничего сделать...
Жидкое серебро , дрожащее в водах залива, бриллианты далеких звезд, блестками осыпавшие темный и глубокий небосвод, ночные цветы, облитые бледным серебром лунного света: магия, она искрилась, назамеченная, пробиралась в щели меж камней, ползла по отвесным стенам дворца, вспыхивала на шпилях голубоватым огнем, поджигала холодным пламенем масло в чашах, расцветала сиянием по цепочке следов на мокром песке. Видимая и невидимая, слышимая в шелесте ветра или полов плаща, она напитала все, заглушив все звуки и голоса, обратив ночь в бесконечность под знаком полнолуния. И время, казалось, встало, в какой-то момент оно прекратило ощутимо течь, словно вода сквозь пальцы, и он вряд ли мог сказать, что именно случилось. потому, что ничего не поменялось, поменялся  только он сам. Внезапно и, кажется, бесповоротно...
Предрассудки гласили: не пей воды в потерянном городе, не вкушай пищи его, не дыши полной грудь, не вдыхай его пыль и ветер, не ступай по кромке воды вечного моря иначе останешься навсегда.
Это придумали те, кто боялись остаться в волшебном мире, потеряв себя навсегда. И чем им был немил магический мир? Всех их в разное время тянуло в реальный грязный, погрязший в мерзости мир, который был им родным. Они свято верили, что магия украдет их душу через что-то почти земное вроде еды и питья. Наивные. Магии не нужны  предлоги или условности, она вечна, она могущественна. И, кажется, он только сейчас понял, как она на самом деле самостоятельна...
Ему нравился  этот краткий миг, когда его голову дурманил исключительно вихрь никогда не испытываемых чувств, ему нравилось, как замирало реальное и над ним высилось магическое, как лавина накрывая все, что он мог окинуть взглядом светящихся васильково-синих глаз. Это и была свобода, до которой он мог дотянуться руками. Свобода быть любым и быть принятым, впервые быть принятым так безоговорочно. И цена за эту сладкую свободу не была озвучена и не была назначена. Вот только с самым рассветом на его руках снова должны будут защелкнуться оковы повинности вернуться и жить свою смертную жизнь, до которой никому нет и дела. Но это - утром, на рассвете, а пока...
Пока он мог ощущать себя полностью неподсудным и не задумываться о том, каким все это кажется и является. Он мог позволить себе смотреть на весь мир так, как ему хотелось. И он смотрел на него без малейшего сомнения с восхищением, от которого у него замирало сердце. И ему нравился этот угар, от которого было тяжело дышать, от которого стучало в висках и шла кругом голова. Ему нравилось все, и все это казалось ему бесконечным. А еще ему нравилось то, что происходило нечаянно, что заставляло сердце ухать и падать куда-то в пятки на мгновенье. Ему нравилось, как все происходящее переставало быть случайностью, и становилось осознанным. Он был готов поклясться, что никогда не думал о том, как сложно и просто одновременно посмотреть прямо в глаза, сжимая чью-то руку в своей, но какой же волной бесконтрольной искрящейся радости после его накрывало. Это было глупо, смешно, робко или слишком смело для него, но ему  это нравилось...

+1

5

[indent] Там, за чертою горизонта, лишь едва-едва светлело небо, густо-синим бархатом укрывшее их плечи, рассыпавшееся мелким крошевом далеких звезд на бликующем металле одежд, высящихся шпилей и убранства. И Ра, лучезарный бог-солнце, плывущий в ночной ладье, всё ещё вел еженощную борьбу с чудовищным змием, чтобы на востоке через несколько часов подняться над миром живых. А далее всё повторится, день за днем и ночь за ночью, в бесконечном круговороте жизни, несменном цикле, которому было всё вокруг подчинено. И происходящее меж ними тоже когда-то, давным-давно случилось, на первой заре мира, который знаем мы сейчас - и это тоже часть вечного, непоколебимого теченья времени. Древнейшая история любви нашла продолжение своё в тысячах тысяч других потом, но каждая из них была особенной, неповторимой. О, этот сладкий трепет сердца, спирающий дыханье и в то же время позволяющий дышать, дышать наконец полной грудью, наслаждаясь каждою секундой! Это ожидание скорейшей встречи, проводимое в томимом забытье, когда и надобно занять себя хоть каким-то делом, чтобы быстрее пришел долгожданный вечер, и не можешь ни в одно из них как требуется вникнуть, все мысли о другом.

[indent] Тет прекрасно понимал, что происходит с ним, один лишь раз подобное в своей жизни довелось Адаму испытать, но было это так давно, что воспоминанья осели золотистой пылью на страницах памяти, скрывая под собою первые листы истории его как Тет Адама. Случилось это до того, как имя его почернело, до того, как гнев и ярость затмили разум и объяли сердце раскаленными ладонями. Это было несколько тысяч лет назад, когда ещё не было даровано ему могущество Богов, но даже их божественные силы не могли на это чувство повлиять. Чего тут говорить, ежели сами боги - и те любви подвластны! Не меньше простых смертных, больше - может...

[indent] И вот - сейчас, мгновенье настоящего, секунда, что замерла посреди теченья Времени и зазвенела, найдя свой отклик в сердце у обоих. Наважденье, скажут злые языки, приворот иль заклинание, поймавшее мальчишку в свою клетку, но нет такого, что могло бы удержать Шазама. Тет знал о том, знал просто потому, что сам он обладал иммунитетом к магии, как и волшебник в алом. Он был как отражение его в зеркале водной глади: различия легли поверх легкой рябью, но суть оставалась всё одна и та же. Её и искать не надо было где-то в глубине души, под семью печатями, за семью замками, нет, довольно было лишь желания в нём это разглядеть. И когда это случилось... Он принял то, не занимая себя глупостями вроде "зачем" и "почему". Уж если и для Вечности не существует таких условностей, и ею дозволено было тому случиться, то для Адама вопрос даже не задан был, и уже решен. Не в его характере сомненьями терзаться. Жизнь продолжается, и после стольких лет он перестал быть отстраненным наблюдателем, зайдя в стремительные воды и позволив течению нести его вперед.

[indent] - Никто, кроме тебя, и судить о том не должен. Других ты можешь слушать, но решение всегда остается за тобой. - Замечает Адам, глядя в два небесных омута напротив с той мягкостью и теплотой, что удивила бы любого, кто оказался бы невольным наблюдателем, но только здесь лишь они одни, вдвоем под безмолвною Луной, клонящейся к западному краю небосвода. Затих и древний город, проводив последних жителей с площадей и улиц, оставляя стыть белый камень мостовых и высящихся зданий под пустынной ночью. Казалось, даже магия, напитавшая здесь каждый камень, каждую песчинку, - живая, Вечная, - и та замедлила вдруг своё течение, тугой спиралью закрутившись подле двух фигур. О, не по воле одного из чемпионов, но отражая честнее зеркала эмоции его...

[indent] ...Тет не торопил мальчонку, под внушительною оболочкой тот оставался юношей, пускай способным прикоснуться к мудрости героев и богов, услышать их, но всё же. К тому же, торопить того, уготована кому целая Вечность впереди, было бы неправильно и подло, лишая этого калейдоскопа подростковых чувств, что своим пожаром грели и его: Адам сдался той чистой искренности, которая сквозила в каждом слове, у тех в особенности, что сами по себе слетают с губ. Ах, Билли смущает собственный порыв, и губы избранника Древнеегипетских богов трогает улыбка - Тет не смеется, нет, как можно, это ни на секунду не усмешка, не снисходительность взрослого по отношению к ребенку. Совершенно искренне находит он очаровательным его, желанье это всецело разделяя. И вслух он произносит то, что ощущалось в воздухе так явно, в открытых взглядах, жестах и замершем на мгновении дыханье.

[indent] - Оставайся. Рассветы здесь поистине прекрасны, я буду рад тебе их показать. Как серебро лунного света сменяют теплые тона, подсвечивает солнце небо, первым своим лучом задевая высящиеся шпили башен, как поднимается алый диск над горизонтом, расплескавшись горячим золотом по волнам песка... - До этих пор каждая их ночная встреча оканчивалась до первых солнечных лучей, столь рано, по истечении лишь нескольких часов. Тет не удерживал его, каждый раз давая обещанье ждать ночи следующей, принимая то, что быть и в другом мире Шазаму надлежало: в мире людском, где он и не волшебник вовсе, а мальчишка, с мальчишескими же делами. Но, принимая, всё же удивлялся он тому, до конца не понимая, почему богоизбраннику следовало притворяться, будто бы всё как прежде оставалось: жить обычной жизнью днем, о магии и не помышляя, пока нужда не вынудит встать на защиту мирных граждан. Лишь некоторые знали, что Билли и Шазам на деле один и тот же человек, а сами всё туда же! Уж будьте вы честны сами с собой, но нет - скрываются под масками, прячут своё нутро и требуют того же самого от своего соратника, не зная, что можно жить иначе. Но это - тема не для его раздумий, пусть о своей жизни задают вопросы те, кому спустя десятилетия никак своего места не найти. А Билли... он к нему ещё в пути.

[indent] И его руки, вложенные в сильные ладони, Тет сжимает мягко, плавно поднимаясь над балконом, увлекает за собой, глядя на то, как легко теперь ему полет дается. Не зря же говорят, что воспаряют от любви! При этом он предельно осторожен, не позволяя лишнего себе, смакуя это эйфорическое чувство и позволяя ему глубже прорасти. Есть своя прелесть в каждом из его легких жестов, не требующих ничего в ответ - вот вам и "тиран", и "деспот", совершенно нежный, наклонившийся к Шазаму и довольствующийся тем, что может чувствовать его дыханье, разглядеть магические искорки в синих, колдовских глазах и прочувствовать, как ухнуло в его груди сердце, остановилось на доли мгновенья и затем - пошло, забилось в клетке ребер трепетною птицей.

Отредактировано Teth Adam (2020-09-11 11:34:40)

0

6

Нужно быть смелым и честным, чтобы сделать шаг навстречу себе, так или иначе приняв то, что витало в воздухе. Ему сложнее было быть смелым, чем честным сейчас. Принять решение для него было проще, чем ответить себе, почему он выбрал именно остаться. Впервые остаться.
С месяц он копал себя все глубже и глубже неосознанно, ища там причину, достойную быть ответом разом на все вопросы. А, быть может, на один-единственный, достойный точного ответа более прочих...
- ... Ты же говоришь это так, чтобы я точно захотел это увидеть. - он приподнял одну бровь, отрываясь от земли, кажется, совершенно точно успокоив себя тем, что все происходит само. И в этот самостоятельный ход событий ему вмешиваться совершенно необязательно, хоть раз в жизни.
Внизу оставался балкон, и белый камень дворца, сияющий в ночной темноте, и он покорно следовал куда-то вверх, поднимаясь к прохладе и сверкающей россыпи звезд. В бесконечном ночном небе он ощущал себя свободнее, чем когда-либо прежде, ловя потоки случайного ветра. Под куполом звездного неба он впервые взглянул на город, в который наведывался короткими ночами, сосем иначе. Ему открылся удивительный мир, напоенный магией, которую он впервые в полной мере прочувствовал на самых кончиках пальцев. Искры древнего колдовства сгорали на его ладонях блестками, впитываясь и угасая. Нигде больше он не чувствовал этой магии, сделавшей из древнейшего города один из миров, отмеченных на магической карте. Ему в голову уже ударил этот пьянящий запах специй, осев в горле привкусом жженого сахара. А, значит, он уже давным давно по преданию стал принадлежать этому городу.
- Древние свитки говорили, что случайному путнику в Кандаке нельзя ничего есть и пить, чтобы не остаться  здесь навсегда, как в других мирах... но, знаешь..., пожалуй, я буду рад остаться здесь, и посмотреть на рассвет здесь... - в какой-то момент он обернулся к своему провожатому, глядя на  то, как крошечные искры поднимаются и поднимаются  от города, тянутся к нему, как заблудшие светлячки, чтобы осесть ему на руки и исчезнуть, питая его своим древнейшим колдовством.
Случайных путников город встречал неохотно, часто - случайно, если им удавалось каким-то образом миновать печати, но представавшая их взорам картина поражала воображение. Кто-то был гостем и уходил прочь, не злоупотребляя гостеприимством, но кто-то совершал ошибки. Чтобы вынести что-то за магические границы, нужно было получить на это дозволение, а без него нельзя были ни выйти, ни остаться. За тысячи лет Шазам был единственным, кому удалось покинуть пределы волшебного города и мира, унеся с собой подарок. Щедрый дар, до краев наполненный древнейшим волшебством, он был гарантией того, что у него есть ключ от любой двери в  этом  городе. Он мог прийти сюда, войдя без стука, когда сам  того пожелал бы. И он был единственным, кто получил высшее дозволение, не имеющее срока давности. Понял он это не сразу, еще не до конца, но ему на все нужно было немного времени. Даже на то, чтобы его начало тянуть сюда без единого заговора и приворота...
Ночь началась, задышав легким ветром, затянули свои песни ночные птицы, залитые лунным светом по белому оперению, словно засветились у кромки воды.  Едва заметным огнем горели резные фонари, едва-едва разливая вокруг теплый свет магического пламени. Воздух наполнился сладкими запахами цветов, что распускались только в ночной тиши. Тишина здесь была слишком мягкой и обволакивающей, будто бы окружающего мира не существовала, и он мог еще раз взглянуть вокруг себя, чтобы запомнить все  это, отпечатать в своем сознании навсегда. Потому, что он хотел этого, впервые он хотел как никогда точно и детально запомнить момент времени, даже не зная, что будет помнить его вечно...
Белый камень светился в холодном блеске лунного света, и темные тени ползли по стенам, как немые стражи, змеями заплетаясь в лозах дикого винограда. Кроме них некому было увидеть, как из маленьких искр разгоралось подобно солнцу пламя совершенно непонятных ему чувств. Чувств, которые были слишком новы и слишком обжигающи, чтобы справится с  ними так сразу.
Шагая по воздуху где-то в высоте над крышами, почти по самой кромке ночного неба, он впервые слышал, какие колыбели пела здешняя ночь. Древние и красивые песни, им тысячи лет, но теперь он мог расслышать слова, он мог понять их интуитивно.
По остывающему камню, по краю редких облаков, по блеску золота, по самой кромке воды, оставляя за собой свечение нереально-синего цвета, блуждая в бесконечной ночи, где все было в первый раз, все было совсем не так, как днем. И все равно он помнил, что днем ему нужно было вернуться, если и не с рассветом, то днем. Нужно,  это дурацкое слово!
Две сверкающие вспышки, сыплющие снопами ярких искр, взмывали куда-то в ночное небо, искрились, сталкивались и разлетались в разные стороны, как шальные стрелы. Сверкая золотом и серебром, они играли в самую простую игру, которую можно было только придумать. Все  это было сотни раз и без них, но сегодня  это было особенно весело. Даже, если следом небо затянули тучи, пропитанные магическим электричеством, чтобы потом разразиться оглушительным раскатом грома и опрокинуть на город, заносимый песком тысячи лет, серебряный ливень. Крупные капли разбивались о песок, прибивая пыль, и поток воды скоро стал похожим на стену. Отголосок громовых раскатов быстро стих, оставив лишь шелест ливня по крышам. Ливень - такой редкий гость в этих местах. Прерванная волшебной грозой многолетняя засуха совершенно точно была добрым знаком. Искрящаяся в свете уличных фонарей вода озарила город приглушенным свечением, а после фонари начали гаснуть. Один за  другим они затихали не потому, что их залило дождем,а потому, что город успокоился, повинуясь настроению своего правителя. Да, да, город жил и дышал той магией, которой его наделил его бессменный правитель. И вот сейчас  он успокоился, благодарно принимая самое величайшее благо, а где вода - там жизнь. Жизнь, которая начиналась сначала сегодня...
- ... семьдесят лет назад...?! Ты шутишь?! - ему все еще было сложно поверить в  то, что последний раз дождь шел здесь почти сотню лет назад, когда  он стоял на балконе, выжимая край белоснежного плаща, глядя, как капающая на пол вода все еще искрится прежде, чем стать обычной, - Там, где я живу, дождь идет всю осень и весну...
Кажется, он еще не понял, что ливень - отнюдь не был синонимом печали и скорби, но, чтобы понять довольно простую и очевидную вещь до конца ему все еще требовалось немного времени. Которого сегодня у него было в избытке.
Еще недавно он рассекал сухой воздух, как шаровая молния выписывая  эти странные узоры по небу, а сейчас он смотрел снизу вверх, как равномерно-темное синее ночное небо заливало Кандак водой. Лишь изредка там и тут вспыхивали светляки магических огоньков в нишах стен, где уютно устроились фонарики, но в остальном город погас. Уснул, убаюканный и остывший. Он никогда прежде не видел, как потоки воды стремятся вниз по улицам, такие чистые, отражающие небо. Небо, которое немного прояснивалось, но с которого все еще  лилось серебро. Небо, на котором почти не было туч, но с которого шел дождь. Магия...
Завораживающее зрелище, загнавшее их под крышу. Предлог, чтобы остаться или причина, чтобы  не уходить...? Так или иначе погода была не летная, как бы смешно это сейчас не звучало. Холоднее не стало, воздух напитался запахом дурманящего озона, и вода в заливе потемнела, став, казалось, еще глубже. Среди темнеющего пейзажа почти без источников света снова показавшаяся Луна уж точно выглядела по-истине магически. Огромная, ставшая еще ярче. В свете которой он впервые взглянул на все, что знал и на все, что считалуже знакомым, по-новому. Снова, за одну ночь...
- Признаю, что остаться было хорошей идеей... - стоя у края балкона, Шазам ухмыльнулся. То  ли он так спланировал, то ли не он, то ли оно само сделало все так, чтобы оставить его здесь. Да какая разница уже?! Значит, так было нужно. простая истина, которую он усвоил от Вечности, а она, вообще-то, не ошибается, никогда, - Осталось только дождаться рассвета...
Он проговорил это,  набрав побольше свежего воздуха в  грудь, склонив  голову на чужое плечо. Так просто и незатейливо, но зато очень искренне, даже не заметив...

+1

7

[indent] Тет Адам и правда ненавязчиво подталкивал мальчишку к решению остаться, не давя, но совершенно просто и открыто расписав, что доведется ему воочию увидеть, коли он останется. И потому на замечание отвечает лишь ухмылкой, едва заметной и лукавою отчасти, прекрасно осознавая, что чемпион не в силах будет отказать. Остаться просто до рассвета и ничего кроме: встретить вместе с ним знойное светило, лениво восходящее над горизонтом и обливающее яркой краской своих лучей город, зажигающее в розово-оранжевых цветах пески барханов, охраняющих подступы к нему. И с первыми лучами Кандак оживет: засуетятся люди, спешащие все по своим делам покамест ещё утро, пока пустыня не впитала солнце, раскаляя свои песчаные моря. А дальше - всё светлее и светлее небо, всё гуще воздух, жадно набирающий жар солнца и обжигающий не привыкшие к температуре нос и горло, высушивающий губы раскаленным ветром и заставляющий глаза жмурить от песка. Одно спасения от зноя - прохлада дома иль дворцовых галерей, где за толстым камнем стен можно переждать иссушивающий землю день, досуг свой проводя у многочисленных фонтанов или в комнатах, лениво к вечеру растягивая оный. Но об этом позже, позже - пока их разговор шел только про рассвет... Быть может, если Боги будут благосклонны, Тет сможет показать ему ещё: и зной полудня, когда от жара рябью идет воздух, и пустынный вечер, зовущий жителей на улицы проводить дневную ладью Солнца и отпраздновать ещё один прошедший день - с песнями и смехом, под переливы местных инструментов и немое одобренье звезд, поочередно зажигаемых на небе. Ах, это Шазаму хорошо уже известно! Но каждая их ночь - особая, пусть даже и повторяется нехитрый их маршрут по затерянному в безвременьи городу. Каждая их встреча - как глоток живительной прохлады для него...
[indent] Что ж, их обоих несло течением, утаскивало ввысь, вслед за этим неземным ощущением, что возникало между них двоих. Куда-то к бесконечно-бархатному небу, выше самых высоких башен и шпилей, которые оставались под ногами и с высоты казались как игрушечные, как и сами люди, снующие ещё по улицам и наводняющие рыночную площадь. И если кто-то вдруг поднимет голову куда-то в небо, привлеченный невидимым колдовским их следом - для него, случайного свидетеля, Тет и Шазам такой же будут малой точкой.

[indent] Абсурдным было то, что ничего вкушать в потерянном городе нельзя, чтобы не остаться в нём навечно - и это вызывает улыбку у Адама, который знает, что это лишь предание, предостережение для случайных путников, которым всё-таки удастся попасть в Кандак. Не магия, пронизывающая нитями всё вокруг тому причиной, не золотой магический песок, что сверкает, носимый ветром - нет, это его, Тет Адама, воля, позволить путнику уйти иль нет... Не только его город был окутан этой колдовскою аурой человеческих предубеждений, нет, так говорят и про другие затерянные в безвременьи остатки былых цивилизаций, и даже про города живые, дышащие и свободные: что нельзя в них есть и пить простому человеку потому лишь, что ты сам захочешь в нем остаться навсегда.
[indent] - Что ж, гости здесь редки, но это не означает, что их не было совсем... Те единицы, что сумели преодолеть защитный купол, скрывавший несколько тысячелетий мою страну от всех, и что не несли в сердце своем ничего кроме хороших намерений, - отчасти потому его они обойти смогли, - были привечены по всем канонам восточного гостеприимства и уйти сумели, при случае рассказывая о волшебном городе пустыни. Но кто одним словам поверит?.. Всех, кто на рассказы их польстился и ради выгоды своей пришли, найти Кандак в песках так и не сумели, и даже если брали рассказчиков в свои проводники...

[indent] Тет замечает это так спокойно, будто бы он был в Кандаке всё это время, и воочию каждого из случайных посетителей он видел. Что же, отчасти так и было: сплетенная им лично сеть заклинаний так плотно была вшита в каждый камешек и каждую песчинку под куполом, что чувствовать колебание оной он был способен даже, находясь на другом конце Вселенной. Адам пробовал однажды это описать Шазаму, но всё же почувствовать это лучше было самому, уж сложно облечь в слова такое ощущенье. Лишь малой тенью от того, как это чувствовалось, мог служить подарок Билли - он же пропуск, единственная реликвия тех времен, которая покинула пределы города, впервые за пять тысяч лет. Браслет, огнем чистого золота теперь сверкавший на его запястье, с проблесками магии в бороздках витиеватого узора, заговоренный лично Тет Адамом. На что - о, вопрос об этом заставлял магика лишь улыбаться. Ни капли черной магии, на самом деле, лишь маленькое заклинание перемещения, позволяющее за любою дверью открыть проход в Кандак, где бы ни застала в том нужда. И чары путеводные, совсем немного, что в любой момент могли бы дать знать что обладателю браслета, что Адаму, где находится другой. Несколько печатей, охраняющих носителя от внешнего вреда - так, дополнительно, поскольку вряд ли бы Шазам в защите так нуждался... Да, если посудить, ему был вручен до краев наполненный древнейшей магией подарок, но это - лишь небольшая часть того, что окружало Тет Адама. Здесь магией дышало всё вокруг, она была повсюду, в каждой тени и в каждом огоньке резных фонариков, то гаснущих, то разгорающихся вновь пульсирующим светом - создавалось впечатление, что город дышит, словно бы огромный, древний зверь, окаменевший за тысячелетья, но не утративший в себе дыханья жизни. В окрестностях сложнее было сей момент заметить, здесь достаточно было магии своей: искрящиеся синим всполохи, очерчивающие их следы и гребни набегающих на песок волн - живые существа, лишь бесконечно маленькие, но лишь подчеркивающие волшебство вокруг.

[indent] А треск разрядов, вспышки молний - серебристо-белой и золотой, - добавили в палитру ночи ярких красок. Ах, салки! Кто бы мог подумать, что после стольких битв, и не на жизнь, а насмерть, два Вечных догонять будут друг друга с целью иной, играя в древнюю как мир игру, сталкиваясь и вновь разлетаясь, чтобы погнаться друг за другом вновь - с целью поймать, коснуться, списать на пыл азарта те короткие прикосновения, что каждый из двоих себе в ситуации другой пока ещё не мог позволить, поймать в объятия и выпустить тот час, чтоб повторить маневр нехитрый. Волнительно - ещё бы! Даже воздух, казалось, весь дрожал и отдавался низким гулом, пропитанный одновременно магией и электрическим разрядом, который вскоре высвободился вместе с оглушительной грозой. Но то никак нельзя было назвать грозным и недобрым знаком, нет: в пустыне дождь столь редок, что считается он благом. После того, как на иссушенную землю с небес вода прольется, бесконечные барханы преобразятся, за одну ночь прорастут цветами и травой, чей век в засушливых песках так короток, но так прекрасен. Пустыня расцветет, подобно расцветающему сердцу в водовороте чувств, правда об этом Тет не сказал: пусть Шазам увидет всё воочию, коли остается он сегодня до рассвета. Ах, до чего же замечательная ночь... И даже ливень, вдруг обрушившийся с неба, нисколько не испортил бы его. По воле магика, конечно, их окружило бы непроницаемым барьером, уберегая от дождя и не позволив хоть сколько-нибудь промочить их, и не нужно ни щелчка пальцев, ни слов заклинанья, только воля - но мужчина делает свой выбор. Он не скрывается от капель, а, замерев в воздухе напротив Чемпиона с его рукой в ладони, вдруг подставляет лицо бьющим серебристым струям, ощущая прохладу их прикосновений к коже. И лишь потом, всё так же не пытаясь воспротивиться воде, он устремляется под своды Кандакийского дворца, увлекая мальчишку в его божественном обличье за собой.

[indent] - Здесь переждать нам можно... Да, в пустынях дожди - благо редкое. Вода, дающая всему новую жизнь, прольется с неба хорошо если раз в несколько десятилетий, а грозы так и вовсе здесь редки. - Тет улыбается Шазаму, удивительно, но как же часто стал он за собой такое замечать. Дождь продолжал идти, затапливая город, проливаясь в жадно пьющие его пески, в фонтаны, просачиваясь между камня мостовой и весело журча по затихшим улочкам, уснувшим под эту колыбельную воды. А вскоре тучи начинают таять прямо на глазах, впуская свет Луны: сперва лишь робкий, приглушенный, хозяйка ночи одеяние из грозовых туч снимать не спешит, повиснув на небе сперва пятном бледным. Потом уже показывается из-за дымки туч во всей своей красе - завораживающая, огромная здесь, на экваторе почти. Не зря с ней столько связано обычаев и современного востока, и древнего, обычаев египетских тоже, часть из которых бережно хранима здесь. Луна же и становится свидетельницей события простого, произошедшего, словно так должно... Что-то вздрагивает внутри Тет Адама, стоит Билли так незатейливо войти в его личное пространство, жестом простым и искренним, доверившись ему. И он это доверие сполна оправдывает, пусть у самого в клетке ребер трепетною птицей забилось сердце, застучало, совсем по-человечески, ведь он-то - человек... Со свойственными ему эмоциями, желаниями и чувствами, которые он просто в какой-то момент жизни запер на замок. Быть может, посчитав, что отказавшись от мирского и оставив лишь силу Вечности, он будет Богом с силою шести... Но отрекаясь от человеческих же слабостей он позабыл, что вместе с тем они - и величайшая их сила, дающая надежду и возможность далее идти, что ни случилось бы. Тет не смеет разрушить это ощущение, замирает, словно бы боясь.. Чего? О, этот момент разрушить, он кажется настолько хрупким, как будто двинешься - спугнешь... Спугнешь всю магию секунды этой, которую так хочется продлить, запомнить этот миг, отпечатав в памяти навечно. Что ж, Тет забыл, что он всё же человек...

[indent] - У нас время есть ещё. И этому я рад... - Пространно замечает Адам, проводя ладонью по смоляно-черным волосам Шазама, едва касаясь, только стряхивая с них прозрачные дождевые капли. Ему не приходится склоняться к лицу другого магика - тот практически одного с ним роста, - чтобы свой порыв эмоций облечь наконец в действие простое... Они одни здесь, лишь Луна свидетельствует двух неспящих Вечных на балконе, и всё же Адам осторожен: лишь прикосновение носом к носу, кожа к коже, почувствовав на губах дыхание другого.

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Ничего не говори, не подходи на выстрел!