html, body { background-color: #aeaeae; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 35px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; } :root { --main-background: #e5e5e5; --dark-background: #cdcdcd; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/zcJZWKc.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #e5e5e5;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/cxWyR5Y.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #aeaeae; } .punbb .post h3 { background-color: #d9d9d9; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #d6d6d6; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #d6d6d6 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px!important; background: #d6d6d6; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #b9b9b9; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #d5d3d1; background-color: #d6d6d6 !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #d6d6d6; border: solid 3px #d6d6d6; outline: 1px solid #d6d6d6; box-shadow: 0 0 0 1px #d6d6d6 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #c5c5c5; border: solid #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #d3d3d3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
html, body { background-color: #1c1c1c; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 34px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; border-left: solid 228px #2e2e2e; } :root { --main-background: #d7d7d7; --dark-background: #e5e5e5; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/395XG6f.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #d7d7d7;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/hYFQ6U1.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #1c1c1c; } .punbb .post h3 { background-color: #c7c7c7; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #c3c3c3; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #c3c3c3 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px !important; background: #c3c3c3; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #a1a1a1; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #cdcdcd !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #c5c5c5; border: solid 3px #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; box-shadow: 0 0 0 1px #c5c5c5 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #b3b3b3; border: solid #b3b3b3; outline: 1px solid #b3b3b3; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #c3c3c3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
микаса Микаса не знала – Микаса не знает. Инстинкты, двигавшие её вперед, закрывают сознание на замок все глубже, сильнее, запрещают доверять, верить и проявлять хоть каплю сочувствия к тем, кто этого не заслуживает. Ужасно, невыносимо сильно хочется послушать их, расслабиться, опустить руки и просто отдаться этому сжигающему все на своем пути чувству сладкой ненависти, презрительно смирять темной сталью глаз, и не думать о том, что завтра кого-то могут просто напросто сожрать на задании. читать далее

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



get out!

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

lucifer & gabriel
отель сесил, лос-анджелес, сша 2018 // ♫ prey on the fallen — hotel california

https://i.imgur.com/iCoxwet.png
“There’s a tremendous amount of fatalities here at the Cecil hotel. Someone has literally died in every room. In room 1121 there have been many reports of guests checked into this room feeling as if they’re being physically strangled – and checking out! The things that are down in this basement are extremely powerful – they’re watching us. The basement is coming alive around us. Something big moved over there!” Perhaps

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2021-11-18 23:18:53)

+3

2

ему хочется изменить облик полностью, как снять неудобное откровенное платье, созданное для того, чтобы забирать на себя взгляды, отводить глаза с чужих голых плеч и бедер в глубоких опасных вырезов, выбрать что-то нейтральное, английское, может быть, рыжее, может быть, мужское, но гавриил ждет не этого, и люцифер совсем не хочет, чтобы трясли его, будто детскую головоломку, пластмассовую погремушку, чтобы добиться того, что будет приятно глазам - они должны сейчас у старшего брата болеть, он сам провел операцию и снял с них тонкий слой молочно-белого бельма, тяжелую божественную поволоку, которая похоронными лентами была на них с самого основания мира, и теперь гавриил мог видеть. не сквозь дым прокуренных баров, где в плохой микрофон золотым голосом пела никому неизвестная певица, и не через ядовитый угар рок-концертов, и не через пыльный золотистый туман филармоний и оранжерей, а так же ясно, как и остальные, те, кого столкнули с небес за высокомерие и своенравие, и тех, кто самоубийцей с верхних этажей зовущих высоток шагнул сам.
люцифер уверен: когда-нибудь об этом напишут в новом евангелии, когда-нибудь кто-нибудь посвятит песню гавриилу, архистратигу небесному, лидеру воинства бесплотного, тому, кто пал.

они похожи на раздраженную, избалованную пару, возвращающуюся в гостиничный номер после бездарной постановки: ледяное молчание, нервные движения пальцев, старые обиды, на которые крест-накрест накладываются новые, совсем еще свежие, потревоженной змеей шипит молния на платье, снимается потерявшая свежесть рубашка, напряжение щелкает в воздухе сухими разрядами электричества. если бы они были людьми, то сорвались бы на взаимные претензии: разбитый бокал, выкрученное запястье, сцена ревности, истерика - если бы кто-то из них убил друг друга, все это списали бы на страсть. только гавриилу страсть еще не ведома - ничего слаще горького долга не пробовал, - а люцифер в них слишком погружен, и злится живо он на то, что просил не трогать скрипача, а брат его все-таки убил, тем самым проявив милосердие.
архангелы ничего не знают о настоящем веселье: некоторых нужно оставлять мучиться, пусть едят себя поедом на завтрак, обед, ужин, утопают в греховной депрессии, до самого конца (обычно скорого) говорят с ангелами. дьявол не привык, что его просьб не слушают, и широкий жест брата кажется щелчком взрослого по носу.

из охваченной паникой, оцепленной правительственными войсками и чрезвычайным положением вены делают они шаг через пространство, прямо на разогретый солнцем тротуар, в пеструю разрозненную толпу. кто-то клянчил милостыню, выставляя вперед украденную у кого-то собаку породы сиба ину, кто-то завывал о грядущем конце света (как телевизионный анонс: скоро, очень скоро), туристы фотографировали знаменитый бок отеля "сесил" и шепотом вспоминали имя элизы лэм. люцифер все-таки платье снимает, как и все красное с себя. звенит крупными сережками, поражает чистыми, ясными чертами лица (волосы с лица он убрал в низкий тугой пучок) и нейтральной одеждой - гавриил все еще в черной жаркой шерсти смокинга, на котором не видно крови, и солнце лос-анджелеса через озоновый слой пытается сжарить его заживо. из кармана брюк с высокой талией редкого изумрудного цвета люцифер достает портсигар, тянет сигарету и и медленно закуривает — неласковый прямой свет оставляет под скулами, когда он глубоко затягивается, пепельную тень. он стоит посреди тротуара, расслабленно убрав одну руку в карман, незаинтересованным взглядом осматривая район скид роу, и трупные мухи садятся на его пальцы.

в этом месте было много насекомых: невидимые человеческому глазу, они ползали по телам постояльцев ночью, заставляя тех выныривать на поверхность реальности из неглубокого сна, они копошились в матрасах, они сидели на живых и на мертвых, которые в "сесиле" занимали целые этажи, где никому не было жизни. те, кто останавливался здесь ради острых ощущений и все еще искал следы присутствия ричарда рамиреза, будто это какой-то идиотский квест, даже не замечали, что вода из-под крана все еще темная и все еще сладкая. ангелам в подобных местах не место - гавриил и не ангел больше, поэтому из всех возможных вариантов люцифер приводит его сюда (может быть, в тайне надеясь, что увидит он, как отвратительно зло, и успеет еще раскаяться, Отец его еще может простить, потому что после смерти любимого сына готов довольствоваться тем, что любимым никогда не был). гавриил и шага от него не отходит, и люцифер повторяет свое же движение - обхватывает его руку крепко и тесно, ведет к стойке регистрации, где щелкает компьютерной клавиатурой недовольная девушка.

ключ можно было забрать, можно было украсть, а можно было бы просто открыть любые двери одним движением, но интереснее всего играть в людей, от того люцифер задает вопросы, требует номер лучше, старательно заполняет регистрационную форму от руки и перевешивается на стойку почти всем телом, шепча и испуганно хихикая: "а правда, что здесь жил ричард рамирез?" (кому, как не люциферу знать, где жил ночной сталкер, но это часть правил этой игры, которые гавриилу - собственной каменной статуе, - еще нужно разучить) в ответ саманта - имя написано на бейдже, - закатывает глаза.

- заплати за номер. - говорит люцифер, - я оставил кошелек в преисподней.

они поднимаются наверх, дьявол глубоко и долго вдыхает влажный запах гнили. никаких ремонтом, никакой перестройкой, диффузорами с запахом синтетических цветов, новым бельем, ничем не изгнать отсюда зло - оно въелось в саму землю, на которой стоял отель, снесите "сесил", постройте здесь что угодно, и даже в белом новом соборе будут по ночам приносить в жертву младенцев. люди, которые здесь оставались, уносили споры зла с собой по домам, по разным странам, и оно там росло, становилось сильнее, а потом расцветало убийством, нервным срывом или новостью по местному телевидению. люцифер открывает одну дверь - чей-то труп лежит на сероватых в этом свете простынях, раскинув руки, как ангел на фресках базилики святого иштвана, издевательски высунув черный язык, и мухи ходили по его лицу, роясь на помутневших белках глаз. коротко говорит "ой, наш соседний".

в "сесиле" изнутри бесцветно и скучно. все было дешевым и будто выцветшим, и на ковре ни одного старого пятна, только черные ожоги оставленных сигарет. кровать выглядит несвежей, но в этом кайф дешевых американских отелей и придорожных гостиниц, плохого сервиса, рассказов стивена кинга, брату еще предстоит оценить - люцифер надеется, что гавриил займется этим один, в том же извечном своем обычном одиночестве, которое было его единственным компаньоном на концертах и за столиком в барах.

брат садится на постель, расстегивает пуговицы на смокинге. люцифер подходит к нему медленно, мягко босыми ногами по плешивому ковру, коленом упирается в его бедро, и ладонями гладит потрясающе красивые крылья за его спиной. знает, чего он хочет, как знает желания людей и демонов, часто совпадающих.

- это будет больно. - говорит он без шутки, говорит искреннюю и чистую правду, поскольку познал это в падении. - я не хочу это делать. может, все-таки дождешься, пока Он своей рукой срежет их?

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2021-11-17 00:20:07)

+3

3

чтобы почувствовать себя освобожденным, всего-то нужно примерить недозволительную никому роль Отца, как когда тот в назидание остальным обрушил пламя и серу на содом и гоморру, когда авраам молил его пощадить города ради праведников, но не находится там ни одного. нет между свершенным тогда и сегодня никаких различий, гнев и безжалостность — главный ветхозаветный столп. думая об этом за братом он следует как праведник буквам священного писания игнорируя чужое личное пространство, невидимым цепным конвоем даже не пытаясь заполнить напряженную тишину и ничуть от нее не страдая. шагает в этом странном счастье от того что сотворил и в слабом раздражении что не получил никакой похвалы — если бы не был так жадно занят новым самоощущением, потребовал бы поддержки как делает маленький ребенок, которому казалось что сделав что-то впервые он совершил уникальное открытие. в тот вечер гавриил будто вырастает из детства в котором столько ограничений призванных взрастить правильный пример другим (вместо выполненных вовремя уроков и возвращения домой не позже восьми проповеднические поручения и беспрекословное служение) в подростковую непримиримость с Отцом и необдуманный побег из дома.

от солнечного дня он щурится как делают только проснувшиеся ото сна — лениво жмурятся, морщатся и прикрывают глаза ладонью — останавливается на мгновение посреди улицы словно выведенный на экскурсию турист. в шумном квартале парковок и ярких палаток бездомных расставленных тесно на тротуаре гавриил смахивал с себя то что сном не было — они теперь на девять часовых поясов позади, будто и не случилось еще ничего — вынужденно стряхивает пережитый триумф, вместо разряженного ночного воздуха вены травясь иссушенным микроклиматом города падших ангелов. чистым, синим как морская гладь, нетореным, не разлинованным конденсационными следами, небом жгло прооперированные наживую глаза, когда он разглядывает вывеску отеля спрятавшегося в безликих витках супермаркетов и круглосуточных аптек даунтауна.

своим условным сходством с любым другим отелем, этот, как живой, умело скрывает по-началу черную плесень потолочных стыков, болезненную сырость и невымываемую гнилостную сладость в ржавых венах идущих от баков с водой на крыше труб. временность гостиниц не распространяется на "сесил", в ячейках комнат время законсервировало удушливый ковролиновый запах, желтоватый оттенок застиранного белья, в ванных комнатах железистая пленка брызгов на кафеле остается навсегда; забытые здесь словно вещи служащие отеля скользили по ним равнодушными взглядами, будто жирные медлительные насекомые ползали по коже. девушка за стойкой регистрации не отрывает замутненного хрусталика от монитора, гавриил не отрывает взгляда от канцелярского ножа на ее столе. слова брата ему как белый шум, ответом он рассеянно встряхивает головой и просто делает то о чем его просят.

в атмосфере "сесила" несмотря на сушащую духоту лос-анджелеса много гнилостной сырости, есть что-то от солоноватого духа скотобойни, а бурая кожа обоев вместо винилового клея будто закреплена на кровь. шумно только в просторной кабине лифта когда комбинация западающих металлических кнопок приводит ее в дерганое движение, в бесконечных коридорах отеля чернеющая на стыках плитка почти не отражает шаги, тихо — если остановиться и прислушаться, из вентиляционных шахт полз прохладный разноголосый шепот. за пронумерованными дверьми казалось шла своя нескончаемая жизнь, толпились целые поколения постояльцев, но им никто не встречается по пути. в номере даже если зажечь все лампы, ночники, люстру в солнечном сплетении комнаты, все равно не хватило бы света чтобы расчистить чернеющие углы. гавриил не обращает внимания на чахоточный воздух разгоняемый старой системой кондиционирования, стены, потерявшие давно свой изначальный цвет, только теснота камеры номера и мелкая решетка на окнах вычленяет мысль что брат привел его в тюрьму. уже не ангел, а неточная копия человеческого существа, гавриил прилаживает ощущение правильности этого места, даже если тюрьма, то не его. сосредоточенно расстегивая пуговицы на рукавах и по краю рубашки не поднимает на сказанное головы потому что задуманное правильно. а больно — тоже хорошо.

когда-то в каждом придорожном мотеле штатов оставляли карманную библию в прикроватном столике, на юге в некоторых местах над кроватью висело деревянное распятие. гавриил обходит по кругу кровать поднимая шагами в воздух сероватую пыль с вытертого ворса и вытягивает ящик тумбочки на себя. вместо библии в бумажном переплете лежит нож которым на отельных кухнях срезают мясо с кости — свою первую жертву рамирес зарезал, он же свою резать не будет сам. нож он не предлагает люциферу, перехватывая запястье вкладывает без права выбора в ладонь, и говорит почти мягко, — ты можешь конечно не хотеть, но сделать это придется.

[icon]https://i.imgur.com/hL8bg34.png[/icon]

Отредактировано Gаbriel (2021-11-17 01:03:41)

+3

4

таким местам и положено быть безликими, типовыми, временным пристанищем, комфортной ночлежкой, и наутро дешевые своей рабочей силой мексиканские горничные выметут все следы пребывания (скуренные до фильтра сигареты, окровавленные простыни, пустые серебристые блистеры таблеток или завязанные узлом кожаные ремни), перестелют белье и приготовят номер для следующей скитающейся уставшей души, выбравшей "сесил" за низкую цену и за вид на все уродство скид роу, а значит, уродство всего мира. здесь все забивал густой запах дешевых ядовитых чистящих средств, вытравивших цвет с ковра, ленты обоев заплатками отличаются по цвету от тех, что отсырели или поблекли нездоровой бледной желтизной, что наводит на мысли о выбитых мозгах - а персонал, как девушка за стойкой упорно отказывалась учтиво улыбаться, ленился, поэтому уборка в номере производилась из рук вон плохо, все заметалось под кровать, пряталось под оторванный ковер, если заглянуть вниз, под матрас, можно за деревянными рейками увидеть монстров, которых здесь забыли. а если ногтями подцепить край бумажных обоев - прочитать любовные послания дьяволу, сбивающиеся в абсолютную вдохновленную бессмыслицу, по которой можно ставить было диагноз, не рукой ричарда рамиреса, кроме ночного сталкера столько бедных мятежных душ.

и они все собирались здесь. они приходили сюда, чтобы пить из-под крана желтоватую воду из резервуаров на крыше, где вечным чайным пакетиком находится раздутое и голое тело элизы лэм. "сесил" - душевнобольное убежище, даже после ремонта зовет сюда всех, сияет новой вывеской, которая только косметически прячет настоящую природу этого места. дьявол вздыхает глубоко, довольно прикрывает глаза, слушая то, что "сесил" говорит ему, торопясь хорошим управляющим дать отчет настоящему своему владельцу - тянет время, как может, в минуты или часы ожидания первого надреза, играется с лезвием, перекручивая его в пальцах. он перестает использовать гавриила себе опорой, встает и делает круг почета по узкому свободному пространству. касается сережки и качает ее, как маятник, туда-сюда. облизывает губы, которые моментально сохнут в нездоровом воздухе, прогоняемом через легкие системы кондиционирования, давно забитой легионеллами, грибками и срезанными волосами шведских туристок.

подумаешь, ричард рамирес ходил по этим коридорам в окровавленной одежде, и всем было плевать. подумаешь, какая-то дурочка решила выпрыгнуть из окна и убила своим телом проходящего мимо старика. подумаешь, элиза лэм, чьими трупными соками постояльцы несколько недель чистили зубы. (на самом деле, здесь было много всего другого, почти в каждой комнате проткнутый развернутой вешалкой для одежды младенец в упругом околоплодном пузыре, сексуальное насилие, измена, тела, зашитые уликой в матрасе, брошенное оружие, оставленные в обложках библии ножи, вырванные с мясом ногти, вытащенные из десен щербатые желтоватые зубы, но падение ангела, здесь, в "сесиле", хуже всего (даже отзыва с одной звездой на трип эдвайзере, даже нераскрытого дела лэм). после того, как они закончат, "сесилу" уже нельзя будет помочь, зато можно будет закрывать двери и пускать по вентиляции газ, сэкономив на массовой смертной казни деньги порядочных американских налогоплательщиков.

старшие братья должны защищать, но все, что они делают - это в извращенной игре собственной силы только заставляют делать люцифера то, что ему не хочется, михаил, гавриил, белиал, никто из них не слушал и не принимал простого и ясного "не хочу". можно повторить это тысячу раз, но на все у архангела будет только одно веское, как груз для весов, единое на всех языках "придется". принуждение на вкус, как соль - саднит передавленное горло. сатана ловит нож за лезвие ладонью, не боясь порезаться. сталь уставшая и затупленная, ею не резать, а медленно пилить, но, возможно, именно этого и хочет гавриил, смотрящий сейчас ровно перед собой, в серо-черный погасший экран телевизора. он хочет получить откровение - наркоманы приходят в "сесил" за этим. извращенцы приходят в "сесил" за этим. добиваются своего прямо на цветочных покрывалах. чувствуют себя в этот момент ближе к Богу.
Он смотрит.

люцифер зачарованно наблюдал за тем, как медленно брат снимает рубашку. как тонкими пальцами музыканта перебегает по всем пуговицам. никакой суеты или спешки, истинное величие вечного создания, наблюдающего за расцветом и падением вавилона и рима. ткань белым флагом ложится на пол небрежно и более не нужно. тянуть больше не получится, и дьявол с ногами забирается на постель, за спину, чтобы жадно запустить пальцы в фантастически белые перья. от них еще пахнет ладаном и дымом, землей райского сада и мирром, святые запахи, которые слабеют и отступают под желтой застаревшей вонью сигарет. люцифер щекой ластится к чужим крыльям, отпуская тоску по своим собственным. он волнуется, потому что никогда этого не желал, и не знает, как подступиться. будет ли много крови? он сейчас в белом, а она плохо отмывается с дорогого кашемира.

от первого надреза капли очень густые. пальцы моментально вязнут в красном клейстере, теряют крепкую хватку на неудобной рукояти. нож легче, чем думалось, проходит сквозь кожу и тонкий слой подкожного жира, встает лезвием в сустав. люцифер зажмуривается, прежде чем надавить с силой, ломая его так, как делает мясник с куриным крылом. чтобы успокоить судорогу, волной прошедшую по телу брата, прижимается к его спине грудью, свободной рукой обвивает его за шею и шепчет в доверчиво открытую шею:

- ну прости, прости, прости. - и понимает, что нескоро ему еще выбраться из этого номера и из "сесила", остаться с теми, кто хотел разгадать загадку лэм или поверил легендарной рекламной надписи на фасаде low daily weekly rates.

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2021-11-17 00:20:14)

+3

5

они теперь кажутся ему лишней тяжестью, рудиментом по типу гниющих болезненно восьмерок что удаляют под общим наркозом, вырезая сложные сплетения корней, осторожно, чтобы не повредить соседний здоровый пока еще зуб. избавляется он от них так спешно словно Отец может в любой момент протянуть руку и встряхнуть его за них, как глупого щенка за загривок (но ничего, конечно, не произойдет, пусть старик остается со своей скорбью о михаиле в своем воздушном стерильном аду). сложная операция ржавым затупленным лезвием проходящая с радикальностью мясника (архангел думает сначала спросить брата, какого это, но должно быть велико различие когда не падаешь насильно в изгнание, а спускаешься добровольно) — анестезия ему не нужна, гавриил испытывает странную радость схожую с тем как на людей действует захлестнувший голову дофамин (в медицинских справочниках пишут что передозировка дофамином доводит до шизофрении, а у таких как ричард рамирез все наоборот, проблемы с сопутствующими рецепторами, им удовольствие получить сложно) и почти уверен что боли не почувствует сполна,

а когда она остро царапает лезвием кость, ее приступ проходит через него громовой судорогой, расходится слепыми вспышками во внутреннем поле зрения, бензиновым пятном расплываются точки зрачков поглощая весь линялый свет номера. никогда не было так больно, с первым суставным надломом случается дофаминовый отток, гавриил каменеет не пытаясь даже инстинктивно отдернуться. лопается тонкая суставная сумка, с налитым звуком выходит из ямки хрящ, и он больше не чувствует ничего, машинально дергает рукой, касается ладонью опадающего крыла, о его мягкие, как птичий нагрудный пух края — на пальцах остаются прожилки крови. от тесного объятия еще хуже, неприятно задеваются неаккуратные края пустой раны.

— продолжай, — сглатывает он тяжело, будто сбитый ком перьев, — продолжай, продолжай, — повторяет он безо всякого выражения, будто произнося затверженную молитву, поверхностно и быстро вдыхает острый от сырого холода воздух, дышит глубоко спорами черной плесени сесила. собственная маслянистая кровь уже почти ощутимая на вкус, а следующие порезы кажутся намеренно медленнее, а от того еще хуже, себя в этот момент гавриил почти не осознает — слезы крупно собираются на подбородке, а он даже не понимает что плачет. с последней связкой второго крыла как от выстрела лопается экран перед его глазами со звонким, сочным треском, осколки усыпают крупно ковер. он думает почему-то было ли так же больно михаилу умирать, а потом о том что умирать легче, чем пройти через это добровольно.

с сесилом не происходит катастрофы (для этого, наверное, стоило бы умереть). в сесиле, в котором не было дорогих сьютов (вся тканевая мебель повыцвела, деревянная шаталась в рассохшихся пазах, что двери шкафов, что входные, а в душевых не переставая капала вода), не меняется ничего — в чьем-то номере на этаже все надрывался телевизор, дальше по коридору всхрипывали старомодные дверцы лифта, а за порыжевшими жалюзи так же незыблемо светит солнце, и вода в нагретых баках шла морщинам словно от ветра. разве что иммигрантки которые здесь моют полы и меняют застиранное постельное белье, заходятся скороговоркой молитвы на испанском так же как когда захлопываются от сквозняка (сквозняка ли?) двери или в край глаза соринкой попадает что-то похоже на тень — будто padre nuestro спасет от призраков сесила (тот не приходит за оступившимся сыном, застрявшие здесь души ему тем более не нужны) и подгонит медлительный лифт. сесил ужасен, но тут он теперь не чувствует себя разглядываемым всегда будто под толстыми линзами микроскопа.

спина онемела от открытых ран, ткань под ремнем уже мокрая от крови, отлипает неприятно когда он проверяет движением плеч как смещаются сплетения освобожденных от лишней связки мышц. сердце все еще шумно билось у него в голове до всполохов белого света на угловом пространстве глаза, он зажмурился на мгновение до красного полумрака чтобы сбить эту слепоту. крылья как высохшие после пожара деревья, перья теперь будто выкрашенные в искусственную, отдающую серым на простом геометрическом узоре ковра, белизну, потеряли здоровый блеск, склеились, местами слиплись от крови как от клея, выглядели сломанными в нескольких местах, он отодвигает их мыском оставляя след в слякотной карминовой пыли.

— спасибо, — он поворачивается и коротко говорит, смотрит на брата глазами почти привыкшими к оценке истинной действительности, продолжает, будто это и так не было понятно с того момента как ответил на объятие под осуждающими взглядами мраморных ангельских лиц венской оперы, — ты остаешься со мной.

[icon]https://i.imgur.com/hL8bg34.png[/icon]

Отредактировано Gаbriel (2021-11-17 01:03:27)

+3

6

пока солнце над лос-анджелесом палило до расплавленного асфальта и мутных капель пота по лицам, в разных уголках земли дети ложились спать, в молитвах упомянув четырех архангелов, по одному на разные стороны света, по одному на каждый столбик кровати, как престол Бога, по одному на десять тысяч демонских легионов, четыре защитника на одного спящего - и праведники уже погрузились в глубокий, как смерть, сон, успокоенные и знающие, что в назначенный им час к ним придет гавриил с лезвием гладким и острым, как скальпель, и заберет их безболезненно, как милосердная эвтаназия. верующие такие доверчивые, верят догмам, защищаются молитвами, держат посты, надеются на милосердие Господа, даже когда демоны глодают им сложенные вместе ладони. михаил, уриил, рафаил, гавриил. один мертв, второй перешел на другую сторону, третий, самый слабый и самый мягкий, не способен поднять оружия, а гавриил - наконец-то - пал. ни один из них больше не придет за душой ребенка, умершего во сне, о чем он просил. на два этажа ниже четырехлетний мальчик вместо дневного сна внезапно начинает плакать - тебе страшно теперь засыпать, маленький? вместо ангелов над "сесилом" кружат крылатые демоны.

едва закончив, люцифер отбрасывает от себя нож так поспешно, ибо было оно орудием преступления. в первые сотни лет он совершал зло с упорством проклятого сына, от которого отреклись - так оно и было, это почти библейский сюжет, швырял горстями кости, души, золотые монеты, рухнувших идолов, куски алтарей, надеясь, что Он обратит на него взор и покарает, как карал нераскаявшихся за украденный хлеб или неосторожное богохульство, но ничего не происходило. услышать бы скорбь по падшему сыну в раскатах грома, увидеть бы ее в почерневших небесах, почувствовать в судорогах земли под ногами и ходуном ходящем полу, но "сесил" только моргает морщинистым приемом антенны на пару минут, застревает кто-то в лифте, плачут дети, но это все. если в прет-о-пренс Отец скорбел, то здесь Он разочарованно молчал. люцифер выглядит пораженным - гавриил совершенно не удивленным. сгорбленная арка спины, наконец, расслабляется, и падший архангел делает первый свободный глубокий вдох, носом ботинка небрежно отодвигая крылья от себя, как вырезанную опухоль, снятый рабский ошейник или грязное тряпье.

не давая себя остановить, юркой хитрой змеей перебирается люцифер на пол, падает коленями в лопнувшую стеклянную линзу, как на горох, чтобы окровавленные ладони положить на чужие крылья, которым сейчас только отправиться на одну из свалок, где задыхается метаном мусор в пластике, их бы сложить и убрать в пищевую пленку, замотать и спрятать, только мясо и кожа на них начнет гнить, а перья будут выпадать из ослабевших перьевых сумок. он показывает слабость, жадно и глубоко опуская пальцы в пуховую нежность, разрезая кожу на ребре руки маховыми перьями, и, может быть, хотел бы сейчас взять у администратора на стойке иглу и нитку и привязать их к себе, к гладким лезвиям лопаток, заставить их снова поднять его в небо, на высоту шпилей небоскребов и полета самолетов, чтобы вспомнить - когда люцифер отдергивает пальцы, на красный клей налипают пуховые перья. ему хочется помыть руки.

медленно люцифер встает с пола - истовый христианин, на коленях перед святыней, дорогая проститутка, опустившаяся на колени перед клиентом, чтобы расстегнуть кожаный ремень и помочь ему приспустить брюки. слишком быстро ангельские крылья стали полыми костями и сероватыми, комками, внутренностями отельной подушки. вместе с огоньком зажигалки загорается улыбка трикстера на полных красивых губах - торопливо, желая забыть собственную уязвимую слабость (скрипач в венской опере, крылья на ковролине). люцифер курит быстро и короткими затяжками, удерживая сигарету пальцами в плотных кровавых перчатках, обрывающихся на запястьях; крови больше, чем хотелось, и она станет еще одной бурой кляксой на старом матрасе.

- у меня нет других дел. - сарказм сглаживается серым выдохом дыма. пепел люцифер встряхивает прямо на пол, каблуком нащупывая кость в крыле и ломая ее в нескольких местах, как куриную, щелк, щелк, щелк. он протягивает руку, чтобы собрать слезы гавриила кончиками пальцев, и они окрашиваются в прозрачно-розовый. - чем займемся? сходим на концерт the weeknd?

архангелам невозможно причинить боль, накрыты они ладонью Господа, спрятаны под металлическими листами и кевларовыми бронежилетами. когда они с белиалом отрывали крыло рафаила, то его сначала пришлось сломать в нескольких местах, не резать, а вырывать из гнезда лопатки. только копье судьбы объяснило михаилу, что значит внутреннее кровотечение. некоторые монашеские ордены до сих пор практикуют варварское истязание плоти; кто-то из них по-настоящему получает от этого кайф. гавриил теперь знает, что такое боль, и может заставить свое тело испытывать ее. расщеплять адреналин. чувствовать ту же эйфорию, как от ударов девятихвостной плети или падения вниз на американских горках. старший брат теперь знает, что такое желать. а если пойти по номерам "сесила", можно увидеть и чревоугодие, и гнев, и похоть - по живым учебникам научиться им.

но сначала нужно снять болевой шок. люцифер удерживает сигарету в уголках губ, подхватывает пустую вазу и говорит:

- я принесу лед. - в темно-коричневых коридорах "сесила" нет таких машин, что стоят в каждом придорожном мотеле в жарких штатах, но ради люцифера они появляются. он нагребает звонких мутных кубиков, возвращается, чтобы бросить их в ванну, идет снова, виляя бедрами и напевая песню, которую мурчит под нос пытающаяся подмыться в раковине проститутка из номера напротив, которой повезло, потому что клиент оплатил номер до самого утра. в больном желтом свете люцифер даже не отбрасывает тени. когда он включает холодную воду, трубы стонут. он подходит к брату, цепко берет его за пряжку ремня и ведет туда, в серые стены ванной номера stay on main, которому не отмыться от клейма и имени "сесил", у которого под новой краской выступают старые гнойные нарывы.

он помогает гавриилу лечь в ледяную воду, а сам садится на бортик, раздраженно выбросив докуренную до тлеющего фильтра сигарету прямо в раковину.

- ты ведь никогда не любил меня, брат. - он забирает кубик льда прямо из ключичной впадины гавриила, кладет его на язык. - за что?

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2021-11-17 00:20:19)

+3

7

он смотрит сверху вниз как брат жадно льнет к безжизненно склеенным перьям что от прикосновений немедленно сваливаются как линяющая собачья шерсть — пушистые комья присоединятся к мятым пачкам пэлл мэлл, разорванным пакетикам из под чипсов и соленого арахиса, скомканным салфеткам из taco bell на углу, кофейным пластиковым стаканчикам из аппарата на первом этаже, всей мусорной набивке номера завалившейся под кровати и низкие ножки шкафов куда не дотягивается труба пылесоса. может стоило бы спрятать их в неглубокую могилу, наполнителем в разрезанный центрально, методом шора, матрас, зашить наспех так чтобы не торчали оставшиеся перья, только кололись невидимыми иголками через истончившуюся синтетическую ткань и ломались попадая между колец сбитых пружин пока не останется ни одного целого стержня. люцифер будто не видит что прижимает тонкие плоские запястья к отходам, практически останкам, безвозвратно лишившимся своей главной функции и не способным никого уже вознести. гавриил думает что может его понять — когда так долго там не был забываешь как небо переоценено.

а на вопрос рассеянно молчит, он наверное впервые хочет тишины — где-то на этаж ниже спокойный лаунж играет по радио, от этих шепчущих, укачивающих нот у него зубной болью наливается голова. гавриил бросает зачем-то рассеянно-утвердительный жест рукой и когда остается один прижимает ладони к нижним ребрам будто пытаясь вспомнить как правильно дышать чтобы успокоить равномерно разлившуюся боль. вслед слушает съеденные ковром шаги, как гудит аппарат, как ему кажется, выплевавший концентрат сиропа со льдом, но люцифер приносит только лед, и огромное слепящее солнце проникающее в номер, желтое как бумажный китайский фонарь, сменяется пыльной флуорисцентной лампой ванной где все выглядит на оттенок темнее. насыщенным малиновым сиропом big red красится вода в ванне, переливается через сколотую эмаль краев оставляя розовые подтеки, а потом он перестает истекать густой как нефть, ярко-красной кровью — невыносимым холодом выжгло боль и вода прекращает темнеть.

гавриилу почти по-человечески нравится каким подобием заботы заполняется пространство вокруг, когда уставшему наполняют ванну, больному протягивают таблетку аспирина и стакан воды, щупают ладонью лоб, а потом нравится перестает, ему кажется что брат говорит с ним тем голосом, которым говорят стирая салфетками засохшую пену и слюну с подбородка лежачих больных неизлечимо родственников, а сами думают что им необходимо сбежать. и дым в тесной коробке комнаты — тоже не нравится, он морщит коротко переносицу, но сигарета исчезает до того как он хочет утопить ее в красной воде чтобы шипела как придавленная за хвост змея. архангел подтягивается и складывает по краям ванны руки холодные и бледные как у статуи, боль прокатывается по позвоночнику слабым эхом, он сжимает ладонями бортики пуская по эмали паутину мелких трещин. должно быть будет болеть и потом, как плохо сшитая рана, цветущее в развороченных разрезах воспаление, а потом побледнеет и остынет, перерастет в ноющий шрам и фантомный дискомфорт.

— у нас не принято любить, — он говорит медленно, будто объясняет истину известную каждому ребенку, — думаешь Он хоть кого-то любит?

кроме почти восьми миллиардов своих неполноценных созданий, стоило бы добавить, но гавриил молчит, чем больше он здесь, тем меньше верит в этот постулат. Его вездесущий глаз как ракета с тепловой наводкой следит за всеми, и как восприимчивая домохозяйка что плачет навзрыд над сводкой международных новостей проживая все человеческие беды оптом, но сделать с проявлениями их жестокости к друг другу ничего не может, пока его слабые люди уповают на чью-то помощь, то ставят свечи в церкви, то алтари языческим божкам, обращаются к амулетам-кристаллам, магическим шарам и картам. а ведь Он ни с чем разобраться не в состоянии, выстраивает строго-иерархически их неуклонно распадающуюся "семью", словно это необходимость чтобы все отношения шли через Него — он будто хочет чтобы они оставались друг другу чужими. и в итоге сам останется один.

улыбка становится все тоньше и холодней, когда подаваясь вперед будто для удара, он молча складывает ладонь брату на затылок — почему михаила убил копьем, а меня — пожалел? для него же лучше было бы если вместо крыльев бы вырезал то зло что гавриил так долго в себе носил — почти осязаемое и реальное как печень или легкое, сделай чуть глубже разрезы, оно просочится, вывалится на пол с влажным звуком.

а пока есть хоть какой-то свет, пока на город не опустился пахнущий гарью багровый туман, потому что калифорния опять горит лесными пожарами, то ли виной уничтоженной безвозвратно экологии, то ли заговором правительства, то ли божьей карой, и сажа не покрыла изнанки окон, отель оживает и теперь то что можно было разглядеть только краем глаза, что западает за пазуху склеры, теперь за каждой дверью как в каталоге, а через этажи и двери слышны голоса: шипящий-виноватый-злой-жалостливый-возбужденный. он опять заговаривает, на этот раз без улыбки, — что ты готов сделать, чтобы я тебя полюбил?

[icon]https://i.imgur.com/hL8bg34.png[/icon]

Отредактировано Gаbriel (2021-11-17 01:03:04)

+2

8

soundtrack

созданные такими разными, люди и ангелы, божьи создания, такие же, как зараженные бешенством собаки, ядовитые змеи или заползающие в ушную раковину во время сна пауки, на самом деле не так уж друг от друга отличались - они все хотели любви. они умоляли Его об этом, как отчаявшийся любовник, забыв о гордости, плачет в пустую тишину телефонной трубки и грозится покончить с собой прямо в номере "сесила", просто люби нас, просто закрой нас своей ладонью, застегни наши души на все пуговицы, веди нас и не введи нас в искушение, ибо мы слабые. сбивались с праведного пути и люди, которые принимались убивать ради наживы, насиловать ради удовольствия, лгать без цели и надобности, хоть знали, что было строгое "нельзя", и были ангелы еще до великого падения и после него, которые срезали свои крылья теми же окровавленными мечами, которыми рубили на куски младенцев по Его приказу. вместо любви своей Отец Небесный раздавал директивы и ордера, велел не жалеть никого, как американский генерал во вьетнаме, праведников - сопутствующие потери - просеют сквозь решето, приберут в рай, а людям велел терпеть эти испытания, и от того многие из них сами подставляли головы под меч. он просто годами наблюдал за тем, как одни его дети убивали других людей, как кончали с собой те, кто больше не мог терпеть уродство мира с мертвыми реками и отравленной химикатами заводов землей, и как не успевшие заковать себя в броню исполнительного равнодушия ангелы бросались на острые скалы.

"думаешь, Он хоть кого-то любит?" резонно спрашивает гавриил, и люцифер на вопрос только дергает плечом, как подросток: нет, не знаю, отстань. он прячет глаза, рассматривает свои руки, и хочется снова закурить, провести сизым дымом по покатому влажному небу, но успел заметить раздражение старшего брата. медленно сжимались стены до почти клаустрофобного ощущения, до легкого удушья, рыгнула сырым запахом труба раковины, и краска в ванной принялась покрываться крупными струпьями, хотелось расковырять ее до дыры в соседний номер, чтобы посмотреть, кто там удовлетворяет себя головкой душа или пытается поделить одну дозу на две, вторую оставив на утро, прямо на бачке унитаза.

даже демоны были способны на уродливые формы привязанности, демоны учились у людей одержимости, с которой влюбленные ревнуют или убивают друг друга, больной созависимости, иногда буквальной, до причинения увечий и уродств, посмотри на себя, ты никому не нужна, как ты от меня уйдешь, если я отрезал тебе ногу? ангелы покровительствуют святым и разбивают для них пышные сады или находят для них целебные источники. михаил в заботе, похожей на тюремные колодки, защищал женщину, облеченную в солнце. но гавриил никогда никого не любил - он не стал уродлив душой после всего того, что сделал по приказу Его, за, во имя и именем Бога, она изначально была такой, холодным куском камня, и это видела богородица в первом его явлении, и ужаснулась такому посланнику. ничего никогда не делал брат для людей - не излечивал талантливых пианистов от испанки на последних их вдохах, ни вытаскивал из концлагерей еврейских скрипачей, не жалел никого, так же, как не пожалел своих крыльев. они стали костями и мясом и серым пеплом в печах крематориев, они стали перьями и мембранной тканью, которые стоит положить на переработку в "органику", вместе с остатками еды и гнилыми овощами с отельной кухни.

гавриил прав: у них не принято любить, - но все же не находит в себе люцифер сил для еще одного братоубийства. он прекращает вести себя как угловатый подросток, больше надоедливо не стучит каблуками, не щелкает костяшками пальцев, не закатывает глаза и не хочет курить, просто выпрямляет плечи и серьезно смотрит на старшего брата сверху вниз. люцифер бы не поднял святое орудие на брата, если бы был другой выход - михаил не гавриил, у того Отец отнял глаза и разум, выдрессировал тяжелой рукой и никогда - любовью. гавриил всегда был ближе всех к падению, архангел, который живой злобе мог научить даже демона, еще когда стоял рядом с марией, и кололо язык ей сказать, что ее сына будут мучить, а потом распнут под восторги толпы. Бог - это любовь. одни его дети заставляют других тащить на голгофу крест. другие наблюдают и не вмешиваются. люциферу вдруг хочется рассмеяться.

- собаку вернули хозяйке. - говорит он невпопад. мелкий демон, затерявшийся среди неблагополучных жителей скид роу, с нелегким боем отнял у бездомного грязную, перепуганную сиба ину, под жуткую брань, вывернув все карманы, бросив смятые двадцатки, чтобы прекратил цепляться за сваленную не прочесанную шерсть. демон прижимал к себе дрожащую собаку и что-то ласково шептал в треугольное ухо, чтобы она успокоилась, тише, тише, тише, ну перестань, кто хороший мальчик? кто самый лучший мальчик? что говорили ангелы, послушно повторяя за Отцом: у животных нет души.

люцифер снимает туфли, перекидывает ноги в мутную красную воду, от холода которой мышцу сводит судорогой, он уговаривает себя, что не настолько холодно, на девятом круге, где предателям уготован лед, на самом деле хуже, там кровь превращается в кристаллы льда, он просто забыл об этом. ванна слишком узкая, не предназначена для двоих, но он находит нужную позу: одним коленом упирается о скользкое дно между ног гавриила, другим легко, невесомо - на одно из его бедер, к которым костюмная ткань брюк прилипла второй кожей. он касается ладонями груди брата, чувствуя каждое волокно жестких мышц, каждую кость, каждый фрагмент ложных ребер и вылепленных скульптором ключиц, это тело без единого изъяна, даже отшлифованный камень не может повторить подобное. Отец бы сказал: убий, но вместо этого люцифер возлюбит. он наклоняется к брату и целует его упрямо сжатый рот.

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2021-11-17 00:20:26)

+2

9

закладочный бетон сесила должно быть уже пошел сквозными трещинами, схоже как скапливающаяся столетиями ярость делала глубокие зарубки морщин у лба, теперь несчастное здание износится быстрее намеченного не оставив места живым, даже тем отчаянным кто из гадкого любопытства будет искать номер 506 и пытаться открыть дверь на плоскую крышу, подражателям что включают black sabbath и жгут черные свечи в пентаграммах на последнем этаже, пачкая простыни и ковры. забредшие намеренно продолжат умирать, суицидально, в кровавых теплых ваннах, или в узких, с нелепыми латунными столбиками, кроватях оставляя только немного запекшейся крови и округлый пороховой ожог на виске — в одной руке опасное лезвие, таблетки или доступный пистолет, а в другой старомодный ключ где на брелке "cecil" "c" истерся, а вторую можно было принять за искривленное "v". а они останутся.

мотель как миниатюра любого мелкого городка — гавриилу втайне нравятся такие места, ненастоящая темнота за плотными задернутыми шторами, переработанный пластик и запах забившихся фильтров кондиционера; внутри разномастная и настоящая жизнь, снаружи искусственный свет неоновых вывесок, что яркий холодящий небесный свет который наводит на него тоску. он сам не заметил как привык к пыли, смогу и сладковатой гнили разложения этого мира, вместо стерильного воздуха райских садов — сносным развлечением в этой миниатюре ходит и смотрит, во что они верят и чего заслуживают, гадает изучающе в чем причина их веселья, печали или злости, а иногда под личиной нарочитой кротости и фальшивого миролюбия, помогает. не так, будто ему есть какое-то дело до перенаселивших жадными паразитами планету людей, грешников, праведников и тех кто имел хоть какой-то музыкальный дар, собак, птиц, вымирающих китовых акул, выжженных стихийными пожарами лесов, исчезающего как таящий в ванне лед озонового слоя и то что нефтяная пленка на поверхности океанов, наоборот, растягивалась. под наносным послушанием выбеленное безразличие и алый гнев (всем им, унифицированным под одну линейку, по душе была жестокость только некоторые зачем-то предпочитали это скрывать), так же лживо будто он знает лишь торжественный звон духовых труб и совсем не понимает агрессию тяжелого металла. так и накопил в себе достаточно грехов для первого взноса для покупки себе места на земле, но и здесь уже остекленевал от скуки, до того было тошно, что он предпочел бы себя убить чем вернуться,

в бесплодные эдемские сады, в пропахшие ладаном храмы, к мраморным статуям и восковым иконам с некрасивыми непропорциональными и неживыми лицами — безобразными рядом с украденным у кого-то, но таким красивым, четко вылепленным, лицом, что гавриил больше не смотрит на брата снисходительным старшим взглядом, с которым в их дисфункциональной семье принято цедить каплями похвалу или скучным надтреснутым голосом подавать порицание под видом сочувствия.

люцифер выбирает неудобные точки опоры, большие небесно-голубые глаза смотрят слишком в упор, так что не сфокусироваться когда на сухие прохладные губы ложится поцелуй, такой ответ похожий на признание он принимает, но не обманывается — дьявол придет в облике того, что вы на момент больше всего желаете. вот только что может быть страшнее нечеловеческого существа с человеческими желаниями и потребностями, которые тот подсматривает за людьми, как греховное уныние, мелкую зависть и далекий от праведного гнев — у ангелов ничего своего нет, пустая болванка на которую живые чувства ложатся криво, скалываются, остаются неровными пятнами. и как грубо и неумело был создан человек, будто написан несочетаемыми красками без соблюдения пропорций, это люди должны были учиться ангельскому смирению и беспрекословности, а не наоборот. гавриил разглядывает новое в себе возбуждение, что разъедает его грубой силой, чистое без примесей чувство в отсутствующей прежней изнанке послушного хорошего сына, который думает по человеческим заветам что чем глубже скорбь тем ближе Он, а ее в нем больше не осталось.

ванна исходит трещинами, как раздавленная кость или треснувший от равномерного давления лед, продолжая терять разбавленную кровь пока гавриил любопытно изучает тело как игрушку паучьим движением пальцев, потом — целой ладонью, захлебывается живым возбуждением, оголенными нервными импульсами проникая в чужой теплый влажный рот. электрическая эйфория заливает пустую изнанку повторяющую географию человеческого тела, снаружи по мрамору кожи идут чахоточные пятна и от близости телесных звуков в ушах меняется сердечный ритм. скользящую змеиной кожей намокшую одежду нетерпеливо стягивает, как снимают тонкую пленку обертки с новенькой покупки, дотягивается разворошить туго забранные светлые волосы так что те закрывают ему лицо, искалывают открытые глаза, и не думает совсем как легко сейчас брат мог бы предательски обвиться змеей и задушить, потому что ему уже все равно.

[icon]https://i.imgur.com/hL8bg34.png[/icon]

Отредактировано Gаbriel (2021-11-17 01:02:47)

+2

10

гибко поднимается, изгибаясь в пояснице, вытягивается вверх всем безупречным, по принятым стандартам красоты, телом, которое свежуй в закрытой конфиденциальности спальни, вдавливай пальцы до сизых, черно-фиолетовых микро-травм, ломай и бери, так и останется на зависть идеальным, ему не вынашивать дитя до раскрошенных зубов и сводящих с ума гормонов, ведущих к пухлой нездоровой полноте и крупным отекам, не истереться, не выстираться до бледности несчастной жизнью домохозяйки в пригороде, не уничтожиться до героиновой худобы крупными дозами наркотиков, не потерять форму, не стать мягким и податливым, как тесто, бесформенным, как проститутки, которые приходят в "сесил" вместе с постояльцами, а уходят одни и торопливо, стыдно, пряча купюры в потную глубину выреза - люцифер всегда останется самым прекрасным из всех, и тогда, когда вел длинные службы на небесах, во время которых они славили Его,

и сейчас, когда медленно снимает с себя размокший и отяжелевший кашемир. не торопясь, без лишней человеческой спешки, когда возбуждение сжирается рациональной мыслью, сколько оплаченного времени осталось и не придется ли доплачивать с денег, отложенных на подарки семье, открывает чистую кожу плоского живота, пудровую нежность груди, безупречные линии плеч. от строгой прически ничего не осталось, ее разворошил гавриил своими пальцами, нашел тайные шпильки, слепо распутал узел. люцифер смотрит на брата сверху вниз, из-под тяжелых век, наблюдает (без злорадства, но с невинным любопытством) за тем, как заживо пожирает брата новая для него болезнь, которую практически каждый человек знает с момента, как созревает, как плод. боль внизу живота от возбуждения такого сильного, что оно становится судорогой, боль в крепко сжатых друг с другом коленях, сладкие сны, запрещенное самоудовлетворение, порно-индустрия, готовность платить за секс, подростковое разочарование от отказа, горькой слюной собирающейся во рту, преступления на сексуальной почве, извращения и секс-игрушки, я люблю, когда они кричат, я хочу тебя сейчас, не ради библейского "плодитесь и размножайтесь", а ради удовольствия, сиюминутной прихоти, единственного "хочу", из-за которого горишь потом в аду -

задумывался ли гавриил прежде, почему люди нарушают дарованные им заповеди? почему делают вид, что забывают о красочных мучениях грешников на страницах библий, не помнят полные праведного гнева речи проповедников в детстве ради этого "хочу"? неужели в них, божьих созданиях, пусть и таких уродливых, как самодельные подделки, нет сил противостоять искушениям и желаниям собственной плоти?

он снова думает о том, какие красивые у его старшего брата пальцы - они ложатся на язык люцифера, подушечками изучают влажную мягкую изнанку щеки, он перехватывает руку брата за запястье, чтобы он смелее следовал глубже, до самой глубины горла, способного исторгать сладостные путающие речи. пока они были в опере, все эти искушенные, глубоко порочные женщины в роскошных платьях и дизайнерских украшениях смотрели на него долгими пустыми взглядами, увязая все больше в поверхностной отстраненной привлекательности, мечтая об этих руках на себе, внутри себя, и последние их мысли перед смертью были полны вязкого греха, и даже божественный очищающий свет не исцелил их. люди знают, но на самом деле не хотят знать. они хотят секс, нетфликс, депрессию, порно, фастфуд, они придумали для этого атеизм, они делают это в темноте, пока никто не видит, пока ангелы не смотрят, не знают - не накажут.

как на моменте мясного хруста сустава под ножом, люциферу хочется глубоко, щедро пожалеть брата. маленький бедный солдатик божий, убранный в коробку к тысячам других своих братьев - у всех абсолютно одинаковые лица, абсолютно одинаковые тела, вытащенные из форм, отлитые по одному образу и по общему подобию, ничего не знают, кроме горечи облаток и сладости ладана, из того, что павшие изучали годами, перенимали от людей, искали удовольствие. гавриил под ним наконец-то начинает приобретать живые черты, перестает быть безликим манекеном, которыми Он заполняет города и играет в уничтожение содома и гоморры. он прерывисто и поверхностно дышит, когда люцифер снимает свои брюки с удивительной легкостью, ни на секунду не замешкавшись на том, чтобы стащить темно-зеленую вторую кожу с себя. вода льется на кафель, подтопляет пустой номер внизу, в котором только озлобленные призраки, пойманные "сесилом" в гуманную ловушку.

люцифер наклоняется к гавриилу, чтобы еще раз его поцеловать, уже не так, как целуют три раза друг друга братья, давая благословение, напоминая об искушениях мира земного, а жадно, кусая тонкий рот, ударяясь зубами, искусывая подбородок, в слабом ощущении полета (или, скорее, падения) которое давала вода. теперь он переносит вес всего своего тела на гавриила, продавливая коленями напряженные мышцы, чтобы по ним проходил болезненный спазм, устраивается сверху приятной желанной тяжестью - это один из самых приятных грехов, один из самых старых грехов, один из самых любимых грехов человека, который разменивает вечную душу на лэп-данс и громкие вдохи и выдохи, на сиюминутную радость плоти.

он изучает тело брата (спустя столько веков, любой раз как первый, каждый человек отличается от другого), водит ладонями, царапает острые углы и выступающие косые мышцы, хочет сделать на нем как можно больше несовершенств, по которым узнают его другие ангелы (быстрее, чем по рваному остову не очень чисто убранных крыльев), и укажут на него и назовут его павшим. вдавливает гавриила в покатый бок ванной, чтобы он снова задел рваные края раны (боль это на самом деле приятно, разве ты не чувствуешь? ангелы не чувствуют боли, даже когда горят заживо).

он открывает шею, которую гавриил может сломать. он легко касается кончиком носа его белого виска, скользит чуть вперед, высокой скулой трется о светлые короткие волосы, как ласковая неопасная змея, — не собирается ломать этот момент словами, и плеск воды, треск керамики, вой труб соединяются в не озвученном, но четком "бери" -

и ни в чем не раскаивайся.

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2021-11-17 00:20:32)

+3

11

оказалось легко сбросить все данные небом привилегии, без лишних сожалений, забыть где было все белым и пепельно-серым, застегнутым наглухо как прочный футляр, где пуритански поджатые губы безликих гипсовых масок прячут тайную озлобленность дергаясь на коротком поводке; так же дергаются и мертвые души сесила закосневшие в грехе, обращенные в призраков, кто-то безобиден как бабочки наколотые на булавки, кто-то что пауки под перевернутыми стеклянными банками, умерщвленные преждевременно ядовитым формалином насекомые — но никто не свободен ни там ни здесь. вычленивший бесцветное безразличие в себе гавриил теперь свободен, сам себя вычеркнул из отцовских планов и все что было завещано ни за что не совершать, не преступать никогда запретной черты, всего-то простое хочу — дай пересекло прежний непреложный факт, вбитый заповедью что на свою волю он в числе прочих, подчиненных, права не имеет. сверху возразили бы что свобода воли вовсе не лекарство от его нездоровья, запущенной меланхолии, вящего разочарования, а только полумера усугубляющая симптом, и о всем свершенном и задуманном придется пожалеть и раскаяться, на что теперь он сказал бы издевательское, да простит меня Отец за то что сам меня таким создал.

человечество называет это зоной комфорта, которую сложно покинуть, как болото: знакомая столетиями, привычная стабильность служить псом спускаемым по надобности с цепи, только райские сады и холодная пена облаков того не стоят, теперь ему больше по душе золотистые облака волос рассеявшихся вокруг лица что сошло бы архетипом возведенной в абсолют красоты, гладкое и слишком теплое для бьющего судорогой холода бедро, телесная мягкость под безупречной вязью кожи. пальцы зазмеились вверх, по неспособному износиться телу (что за человеческий век быстро становится рыхлым, в складках и бороздах, расчерчивается как сетью некрасивым перекрестьем морщин; особенно достается женскому что портит необратимый телесный износ, от того что пропускают в себя столько инородных тел, тянутся родами, устают и грубеют физической работой) к теплой влажности рта где пальцы соскальзывают с гладкой изнанки щеки на ровный ряд зубов — подушечка пальца скользит по одинаково гладкой эмали каждого, глубже, так, будто пересчитываются бусины при чтении розария. а потом сбивающая остатки холодного рассудка эйфория когда язык сменяет пальцы — на вкус как прокатывать под языком чистый рафинад.

люцифер предлагает свое повиновение и тело как эквивалент любви, раскладывая себя поверх напряженных мышц живота, сложными арабасками выводятся царапины до чахоточно алых полос. от ложной тяжести так тяжело дышать, каждый короткий глоток воздуха мучителен будто уже сквозь жабры вентиляции дошел отравленный смогом багряный душный воздух что гонят жернова стихийного пожара и кажется что с ним теперь задыхается весь даунтаун, кто-то со слабыми легкими даже успеет умереть со странно скошенным лицом, будто перед смертью съел что-то горькое. тщательно выверенное давление на серую и косную ветхозаветную скорлупу рвет холодную искусственность прилаженной человеческой шкуры, впервые, кажется, архистратиг переменчиво живой, не следующий послушно прямой линией прочерченной определенным вектором.

нет последнего препятствия одежды от воды висевшей путанными глубокими складками и кроваво-мокрой тряпки брюк, медленно плоть проникает в плоть отчего заброшена так сильно голова что жилы струнами вытягиваются на шее и не видно закатанных фарфоровых склер. от ускоряющегося ритма толчков окропляется кожа красной, почти уже непрозрачной водой, кровью что не успевает собраться на поверхности воды от того что кубики льда звонко прокатываются по растрескавшейся эмали как в высоком стеклянном стакане. данные ему нечувствительностью привилегии стираются едкой похотью, но почти незаметна слабо подергивающая боль у основания лопаток когда он проскальзывает по скользкому дну ванны спиной, почти что неврологический сбой — если чувствовать все и сразу то можно попросту сойти с ума.

он исходит красным как кровь морочным жаром, виной голодная требовательность, неконтролируемая, как у наркоманов с бьющей аритмичностью пытающихся попасть в толстую, забитую вену, а получив надо еще еще еще, толчки отдаются электрическими щелчками в голове, будто за толстой лобной костью заложен динамит отсчитывающий время до скорого взрыва. гавриил резко подается вперед чтобы перевернуть тело в измельчавшей толще воды, склонить, подчинить, и снова взять, он нуждается во власти подобного толка, а раз хочешь любви — подчиняйся. теперь они как ограничивающая человеческая клетка из тугих нахлестов сокращающихся мышц, обрастает лишними конечностями, становятся чудищем о двух головах что многоглазое, многокрылое, многоголовое ветхозаветное существо, а когда приходит длинный разряд — голод не уходит, все еще хочется разложить расхристанное тело на мягкий матрас или ровный пол, по выцветшей коже обоев, чтобы повторить.

[icon]https://i.imgur.com/hL8bg34.png[/icon]

+2

12

слепой ведет слепого, один падший другого, не по праву старшинства (привычная им условность; когда и как создавал Отец фарфоровые фигурки своих ангелочков, было неизвестно, но ставят по главу строгой иерархии тех, первых. если первые - великолепны, на земле не было еще человека, который бы создал хотя бы что-то, равное не ангельскому крылу, но хотя бы перу, оставленному на руинах казненных городов; все эти бесценные полотна в коллекциях коллекционеров, статуи античности с белыми лицами и глазами, все, что человек возводит в абсолют, по сравнению с ними ничто, просто мусор, дешевые флаеры на скидку в китайский ресторан или уродливое фото на фронтальную камеру телефона. то, что потом создавал Он, ставя в ровные белоснежные ряды бесплотных сил, не сравнится с архангелами, неаккуратная подделка с китайских заводов, где используется рабский труд), но по праву опыта (возьми меня, делай как я, двигайся вместе со мной). он избавляет брата от долгой агонии, от ползания насекомым в банке с едким дымом по земле, заменяет горькое лекарство - сладким плацебо, открой рот, прими с поцелуем. там, где обещали вонь паленых перьев и кару Божью, только удавкой по шее кайф.

Отец кричит надрывными голосами проповедников и нищих на улицах с самодельными плакатами: что выберешь ты? еду или бессмертие души? выпивку или бессмертие души? секс или бессмертие души? демоны вылизывают уши тех, кто это слушает, ведут бесконечные торги на бирже, подталкивают попробовать, да брось, всего один раз, ничего не будет. мальчики из католической школы копят деньги на проституток, отцы семейств заводят любовниц, дальнобойщики на мигающих круглосуточных заправках набивают утробу жирными бургерами. даже ангел Твой, Господи, предпочел музыку и жесткий секс, потому что никакое бессмертие души не может быть лучше на вкус, чем картошка фри с кетчупом, чем текила, чем чужое тело под пальцами, созданное с идеальными дырами под твое собственное, податливое, мягкое, горячее, просящее еще, еще, еще, еще, глубже, сильнее, ударь меня, скажи, что ты меня хочешь.

человеческие тела ни столь совершены, многие демоны предпочитают насилие, потому что по обоюдному согласию - это скучно до тошноты, другое дело, если они визжат. человеческие тела устают и превращаются в тряпку, которой мексиканки-горничные трут грязные полы, кровоточат через разрывы, как если слишком неаккуратно открыть подарок, просто устают, жалуясь на головную боль. простатит, беременности, импотенция - все то, что посылает Он, чтобы остановить. ангелы созданы Им, чтобы вечностью стоять караулом у райских ворот, чтобы веками маршировать на священную войну, им не надо есть найденные в мини-баре чипсы в маленьких пакетиках и пить водку из крошечных бутылочек, они не остановятся, пока не насытятся, пока не разграбят тела друг друга, как дикари - роскошные золотые города, гавриил не отпустит его, пока не останется на нем живого места, пока этот новорожденный голод не успокоится, а утолять его можно не часами, а днями, но и после ему может быть мало.

неуемная жадность - человеческий грех, думает он, улыбается и болезненно, но едва слышно стонет сквозь тонкую острую улыбку, если Он сделал гавриила, то люцифер создал что-то новое (как музыканты делают ремиксы). глаза его закрыты, так делают многие женщины, потому что из-за монотонности движений может начать мутить. их движения - идеальная согласованность, безупречная сыгранность дуэта, гавриил учится быстро (словно его века за вуайеризмом уже научили его многому), розовой мутной воды осталось только на самом дне, бьются звонко кубики льда, рука люцифера соскальзывает с покатого бортика и издает визгливый звук, и для опоры он предпочитает впиться прямо в мраморное сведенное судорогой плечо, всеми ногтями глубоко в волокна мышц, чтобы разозлить до скрипа зубов, чтобы заставить двигаться с остервенением. кровь - лучшая смазка, и до этого хранящий почти полное молчание люцифер начинает сладко стонать, когда становится слишком глубоко даже для него (этот звук тащится по всей системе вентиляции "сесила", в уши всем, кто услышит, заставляя их запускать руки под одеяло, в несвежее белье, плотью в обабившееся тело жен или постылую узость любовниц, и, несмотря на библии в каждой тумбочке, Бог снова проиграл), но тогда счет перешел уже на часы.

они останавливаются мгновенно. влажные волосы люцифера, в воде ставшие темным золотом, вокруг его головы как расправленный нимб. гавриил сверху, собственная бескрылая статуя - они останавливаются, потому что чувствуют, что хочется другого, этот урок уже усвоен, если люциферу раньше закрыты были мысли брата (разве что угадывать по вечной его меланхолии, отсутствию интереса к предназначению и брезгливости, когда привлеченные им грешницы липли к его ногам, готовые на все), то теперь он читает их ясно.

гавриил помогает ему подняться. люцифер осматривает собственное тело бегло, как купленную с рук вещь. находит на своем бедре округлые кровоподтеки, которые повторяют хватку пальцев — прикладывает подушечки на эти места и вдавливает с такой силой, что приходится закусить почти освежеванные губы, чтобы не закричать. если дать всем кровоподтекам зацвести, то будет красиво - темно-лиловый сад из мелких кровоизлияний.

люцифер заставляет себя нести на кровать, гибко обвивает шею старшего брата, как маленький ребенок. грех оставляет свои уродливые отпечатки не только на людях, но и предметах, на этой постели столько грязи, что можно ее слизывать языком, как застывшее тайское мороженое. люцифер пробует капельку крови, берет ее кончиком пальцев со своего тела, и на десна, не до конца поняв, чья она. он запускает руку в расходящийся на пласты воздух, чтобы оттуда достать копье судьбы. оно все еще в красной рже христовой крови - и яркой, свежей, михаила. лезвие ложится на шею гавриила, там выступает тонкая струнная жила - люцифер чуть надавливает, проверяя, останется ли на этом месте незаживающий порез, можно было бы вырезать на этой шее ошейник, и он бы так и был воспаленным куском отделенного от кожи мяса.

он отдает копье судьбы брату, словно это сувенир, коробок спичек с логотипом "сесила". и предлагает, заглядывая в голодные глаза гавриила:

- ударь меня.

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

+2

13

все начинается с христианских гимнов, светских баллад и с неизбежным прогрессом, растущей бесконтрольно человеческой популяцией разрастается и она, всеобъемлюще; теперь музыка это злые, острые и кое-как сыгранные звуки гитары в гаражах, слаженный военный оркестр, бьющий по нервам рок-н-ролльный крик, жесткое индустриальное звучание, безобидный сахарный поп, и еще с тысячу жанров попадающих под каждый вкус и умещающихся на крошечный цифровой носитель, хочешь, положи в карман и унеси с собой. что академическая филармония что шумные и пьяные honky-tonk, гавриил любит все без разбора — как Отец любит всех своих детей-людей. самого Бога в ней почти не остается, музыка обрастает коммерцией, пока духовного (разве что ложного, как знаменитый музыкант что принимает сан в одной из католических сект, будто в одной руку можно удержать библию, а во второй гитару) ничего не остается, воспевание Всевышнего перерастает в универсальные бытовые проблемы, когда-то церкви ломились от прихожан слушающих ангельский церковный хор, а теперь фестивали где не осталось плакатов "иисус любит тебя" — от посетителей. из камерных залов ее перетащили в темные душные помещения клубов, больше не нужен талант или зазубренная нотная грамота, достаточно компьютера и библиотеки сносных семплов чтобы в тишине крошечной спальни создать что-то свое. сделай музыку погромче, выдохни, забудь все, музыка тебя спасет, музыка обещанное лекарство от всего. главное никакого рок-н-ролла по воскресениям — ветхозаветный Бог карал людей и за меньшие прегрешения.

спокойное баюкающее радио больше не слышно через тонкую перегородку стен, и гавриилу, кажется, совсем плевать — когда спектр развлечений расширяется, про питающую, утешающую, лечащую музыку можно и позабыть, как жадные потребители быстро теряют интерес к старой модели чего-либо, когда выходит новая. ему кажется что кто-то зовет его по имени, протягивает последний слог как прилипчивую музыкальную ноту, до сухого, царапающего ухо звука пока переложенный на себя вес чужого тела занимает руки. так по старым традициям выносят невест, он отпускает осторожно подколенную ямку и межреберные выемки ложащиеся ровно на пальцы, отвлекается на объемные точки кровоподтеков, а потом замирает на секунду, задерживает дыхание до болезненного спазма, будто трусливое сомнение в собственной безопасности имеет место быть — они могут отращивать новые головы как гидра, с соединительной и костной тканью обращаться как с хлопковой, сшивать без швов — но этот шершавый металл работает по-другому.

гавриил сдерживает живой интерес, смещает прохладно-вопросительный взгляд на переданный клинок, переворачивает бывший во владении стольких копье, держит в поднятой руке как кусок толстого закопченного стекла через которое смотрят на затмение на мутноватое солнце, будто в грязной киновари можно что-то разглядеть. потрескивающий в звонкой тишине шепот снова предлагает, сначала возьми меня, теперь ударь меня, что дальше — убей меня? на произнесенные будто бы обреченно слова сменяется его нечитаемое, размытое выражение лица, гавриил коротко улыбается как человек который узнал какой-то секрет, он проводит не надавливая по бороздам между тонких ребер, лезвие выглядит тупым и ветхим, но тонко насекает кожу скальпелем. останавливается когда то еще поверхностный неопасный надрез — последний кому это лезвие пустило в подреберье кровь этого не пережил.

— зачем? — длинно-перебивчивое дыхание выравнивается, успокаивается ход сердца и обманчиво хрупкое лезвие исчезает подальше от греха, хорошо подобранные предложения слишком легко могут растрясти динамит что заложен за его толстой лобной костью. он медленно пропускает пальцы во влажные длинные волосы смотрит внимательно, будто не понимая какой у брата в этом интерес. он бы конечно сделал это — только даже люди не настолько глупы чтобы портить собственность которая им еще нужна.

провисает пауза заполненная звонком лифта будто сесил напоминает о своем существовании, но ни звука шагов, ни голосов, посетители, все их наросшие пластами на стенах отеля поколения будто исчезли. они ждут — номера, практичные, одинаковые, безразличные к своим обитателям, занятные, будто аквариумы со странными тварями самого глубокого морского дна, или пугающими уродливыми чучелами птиц и зверей за стеклом, всех помещенных туда иссекали и раздирали, протыкали, выскребали как оставленный для научного исследования труп — оставались только законсервированные грехи в мутном растворе банки. гавриил протягивает руку в предложении, — тогда ты не сможешь ходить, а придется.

пока ржавые брызги с кафеля, размокшую розовым ткань, пепельный мусор перьев кто-то уберет, так же заведено в любом отеле?

[icon]https://i.imgur.com/hL8bg34.png[/icon]

+1

14

(зачем? удивительный наивный вопрос, который мог задать только тот, который проводил с людьми времени столько, сколько длится подпольный концерт, пока его не разгонят резиновыми дубинками и пинками полицейские, академические увертюры баха на органе до взрыва сдержанных аплодисментов, одна песня, наигранная на старой гитаре; ударь - потому что можешь, потому что в своем праве, потому что любого человека немного силы опьяняет до пустого спасительного беспамятства. так затыкают жен, заставляют замолчать плачущих детей, выясняют кто прав, кто виноват на дороге, грозят своим геополитическим соседям ядерным ударом, который переведет стрелки часов судного дня сразу на одну минуту после полуночи. потому что сила - это приятно, это возбуждает, как держать проститутку за волосы и контролировать глубину заглота, никому не хочется быть маленьким и слабым, каждый хочет ударить - и почувствовать себя в ту минуту богом. светлая бровь смешно вопросительно изгибается, глаза сверкают, люцифер едва сдерживает смех)

он не жалеет о том, что отдал копье судьбы брату; павшим не жалеть о крыльях и о собственном падении. гавриил не оружие забирает, способное сокрушить любого, а тяжкий братоубийственный грех, его вес, что у люцифера на плечах, что зудит в давно заживших обрубках сломанных крыльев (чистого надреза не было, переломанные от удара кости приходилось хрустко выдергивать, доламывать под общий то ли плач, то ли вой, под богохульные проклятья, под запоздалые раскаяния). так грешник свободно уходит из церкви, получив наставления отбарабанить заученную наизусть "аве, мария", так умирающие уходят с улыбкой на устах, чувствуя себя такими же легкими, как ангельское перо, новорожденными, невинными младенцами.

перед тем, как исчезнуть в ладони гавриила фокусом, копье судьбы оставляет на теле люцифера длинный след, повторяющий линию человеческого ребра. неглубокий, так обозначают мясники линию сруба, по которой ударят топором. дьявол терпит с кротким выражением лица мученика - желтый свет нездорово накидывает тени, в церквях все эти пугающие фрески, открытые рты, бескровные раны, - тихонько только шипит, прикусывает кончик языка, когда твердой рукой хирурга гавриил (специально) нажимает для углубления (был бы человек, даже кровь христа не дезинфицировала старую сталь, на которой гниль бактерий и столбняк, зацвело бы болезнями, заразило бы кровь). но он, в общем-то, и не против. хочешь, вырежи одно ребро, сделай еще одну еву, почувствуй себя богом не только для тех, на чьем горле ты стоишь.

"сесил" напоминает о себе: как wake-up call со стойки регистрации, как шумными соседями, на которых жалуешься ночным администратором, как комплементом от шеф-повара ресторана, который доставляется под стальным клошем прямо в номер. "сесил" ждет, пока звезда - утренняя - что посетила его сегодня в компании "всевышний - моя сила" пойдет по номерам, пожимать руки, как американские политики, подписывать автографы, дежурно спрашивать о делах, о здоровье, вспоминать заранее выученные имена под счастливое сияние улыбок (я не просто запертая в этих стенах душа, я важен, меня знают, меня боятся, о моей смерти снимают документальные фильмы на нетфликсе).

после секса хочется валяться на разобранной постели, нежиться под горячей водой, у которой вкус тела элизы лэм, заказывать по скудному меню - "сесилу" не хватает класса даже до посредственных трехзвездочных отелей, даже управляющая махнула рукой; не вытравить никакими токсичными дешевыми средствами для уборки то, что здесь было, бесплатными берушами не заглушить крики. в "сесиле" останавливаются из любопытства: молодые люди, охотники за призраками с собственными подкастами, писатели в поисках вдохновения, редкие случайные туристы, которые ничего не слышали о "сесиле" и которых обманет веселенькая пыль в глаза ребрендинга на stay on main. люцифер ленно вытягивается вверх, вздыхает и начинает поднимать с пола вещи: смятые, влажные, выпотрошенные, развороченные, окровавленные, тряпье, оно становится идеально отпаренным фабричными генераторами в его руках, подшитое по фигуре, ручным швом, брендовое, недоступное для большинства.

люцифер помогает гавриилу одеться; сам долго возится с пуговицами, оставляя их не застегнутыми у скульптурно безупречной шеи брата, от места между ключицами, где вместо души - пустота, ощущаемая подушечками пальцев. одинаковое, единое для всех: после секса поправляются сползшие бретели, натягивается белье, отчитываются деньги, застегиваются пуговицы, змеино шипят молнии, что в одноразовых мотелях, что на задних сидениях родительских машин, что в президентских люксах. сам люцифер уже торопится, тонкий ремешок на туфлях поправляет на ходу, тогда как гавриила облачал в одежду торжественно, стоя на коленях, щекой успевая тереться о чуть влажное еще бедро.

- ладно, пойдем. - сам брата тянет в безрадостно-желтый коридор, на ковролине оставляя вдавленные точки от острых каблуков, как будто раскидывая крошки, чтобы найти дорогу обратно; "сесил" приветственно низко гудит всеми трубами, лифтовыми тросами, телефонами в пустых номерах на закрытых этажах. - я покажу тебе смертные грехи. нет, настоящие смертные грехи, они совсем иначе видятся, если смотреть на них прямо, а не сверху.

он кружится легко вокруг своей оси, двигается легким танцующим шагом (что перья с крыльев гавриила, которые еще не все тяжело осели), проговаривает про себя номера комнат, выбирает только тех, кто интересен по-настоящему, без унылых самоубийств с рыдающими записками для семьи и сослуживцев. он хочет показать гавриилу только самое интересное, смотреть в его бесстрастное лицо в ожидании: вот сейчас мелькнет тень? вот сейчас? нравится? ему нравится? у люцифера в руках ключ, который подходит от всех сесиловских дверей - ему вручили его торжественно, на церемонии в ресторане внизу, куда пришли все обитатели отеля, все им убитые и все им замеченные, но умершие за его пределами. "сесил" для всех открыл двери.

- посмотрим, посмотрим, может быть, гнев? нет, с ричардом познакомлю тебя позже. похоть? нет, нет. опять гнев? ударил ножом, избил и изнасиловал милашку осгуд... - люцифер хватает гавриила за запястье, когда они проходят мимо одного из номеров. переходит на интригующий шепот брату на ухо, быстрый-быстрый. - тише. не спугни элизу лэм. уныние.

[icon]https://i.imgur.com/7IIeKsc.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2022-05-18 14:35:04)

+1