ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Бейся, сердце, бейся тихо, бейся, как в последний раз


Бейся, сердце, бейся тихо, бейся, как в последний раз

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Koito Otonoshin & Ienaga Kanohttps://i.imgur.com/yl8YMb3.png
Бейся, сердце, бейся тихо, бейся, как в последний раз


Один человек как-то пытался допросить меня. Я съела его заживо вместе с фасолью под соусом, но ты слишком добр и мил, поэтому придется тебя лечить, пусть и порой пытаться откусить лакомый кусочек.

+3

2

- Цукишима-а! – капризным громким шепотом – ночь же, тянет Който. Ему жарко, хочется одновременно попить и отлить. От сиделки в госпитале он, конечно же, отказался – зачем ему, раз есть сержант? Только вот сержанта как раз и нет, - Отоношин пытается сесть на жаркой, неудобной кровати, морщится – на соседней койке с каким-то чудным присвистом похрапывает Никайдо, и снова малодушно думает об отдельной палате. Но – нет, нет. Отказался от нее, как и от сиделки – даром, что офицер, и ему полагается, но невзгоды и тяготы он должен терпеть наравне с прочими солдатами. Иначе ему никогда не подняться в глазах Цуруми-доно.

«И отца», - щекам опять делается горячо, и это вовсе не лихорадка, и не духота палаты. Как он костерил себя, как был готов вскрыть себе живот на корабле, когда его перевозили в Отару, словно бесполезный мешок. Ему казалось, что отец никогда в жизни больше не захочет смотреть на него (снова), но тот ни словом его не упрекнул… даже сказал, что рад тому, что Отоношин жив.

«А был опять готов к тому, что я умру», - со странной смесью обиды и гордости, но с привкусом легкой тоски, думает Който, шаря в полумраке палаты по прикроватной тумбочки – ну должна же была оставаться вода, Никайдо же не выхлестал ее всю? Причем его, Който, воду! Пальцы натыкаются на графин. Где носит этого Цукишиму? Отлить хочется неудержимо. Не в графин же это делать… хотя по ширине горлышко примерно такое же, как у той штуки немного унизительного назначения. Цукишима использует ее всегда с таким непроницаемым выражением лица, что хочется ему врезать. Но врач запрещает Който лишние движения, - кряхтя, Отоношин кое-как поднимается. Боль в груди немедленно дает о себе знать, но он осторожно… правда, осторожней всех. Где-то тут был костыль.

- А-а-а! – вскрикивает невнятно во сне Никайдо. – Уберите бобров! – Който хихикает машинально, и осторожно (правда, осторожно) опираясь на костыль, пытается доковылять до сортира. Завтра он скажет Цукишиме, что эта «утка» ему уже без надобности, да и сам сержант может, м-м… заниматься своими делами? Да. кажется, с неделю назад, когда Който точно так же звал его ночью, он не явился, а потом один из рядовых сказал, что вроде как тот куда-то отправился в компании прапорщика Кикуты. Отоношин тогда недовольно скривился – ну вот еще, какие у них могут быть общие дела?

А потом вспомнил Хакодате – и мрачно насупился, и на следующий день был угрюм, и на сержанта рычал. А тот еще зачем-то вздымал его трогать там, где не надо трогать… во время этого процесса. Дескать, фундоши на вас поправляю, Който-шои-доно. Да их вообще можно снять, коли Който-шои-доно лежит колодой, и развлекается только тем, что дразнит дурака Никайдо, да болтает с айнской гадалкой…

- Който-ниспа! – он налетает на стену от неожадинности, сильно охнув от боли – а Инкармат умудряется поддержать его.
- Стой, Инкармат-сан, ты… Я в порядке, эй! – сама-то чего встала посреди ночи? В просторной белой юкате, с поясом поверх большого круглого живота – придерживает его. – О себе лучше позаботься, - и выдергивает руку из ее цепких пальцев. Получается грубовато, и Който хмурится – Инкармат всегда была с ним добра и дружелюбна.

- А? – она такой же и остается. В свете настенной газовой лампы поблескивают лисьи глаза. – О-о, Който-ниспа, я просто проходила мимо, - темные, покрытые татуировкой губы улыбаются.
- Точно? – Който продолжает хмуриться.
- Точно-точно! – гадалка кивает, и Отоношин с облегчением перехватывает костыль.

- Не надо меня провожать, - хотя бы потому, что это смущает – а Инкармат идет как раз со стороны уборных. Беременным женщинам, кажется, ведь часто приходится это делать, да? – Който что-то смутно припоминает, пытаясь ковылять дальше. Проклятая слабость теперь подкрадывается, заставляет спину потеть под легкой хлопковой юкатой. Нет, до сортира он нормально уж как-нибудь доковыляет! Без помощи беременных женщин, спасибо!
- Цукишима-а, да где ж тебя носит, - заткнув полы юкаты за пояс сзади, и одной рукой опираясь о стену, Който кое-как устраивается перед биде. Кстати, интересно – а Иенага ходит в мужскую уборную, или в женскую?..

- Инкармат-сан! – нет, ну надо же! Стояла тут, ждала, что ли? Его? Она? В ее положении?! И еще хихикает! – Почему ты…
- Нам захотелось чего-нибудь пожевать, Който-ниспа, - он сопит и краснеет – нет, если она ждала его тут, потому что беспокоилась, но… рисовые колобки с начинкой в кулечке у пышной (он отводит глаза) груди ему не мерещатся. – Он такой прожорливый, ох!

- Ну ладно, - ревниво замечает Който, ковыляя рядом с гадалкой. – «Он»? а, ты о ребенке… а ты не можешь предсказать, кого родишь? – Инкармат заходит следом за ним в палату, тяжело садится на стул, держась за поясницу – и кладет колобки на тумбочку.

- О-о, Който-ниспа, это не так просто, - она кладет ему в руку еще теплый колобок. – Перекуси с нами, восстанови силы, хорошо? – Който даже надуться не успевает, дескать, какое восстанови силы, я полон сил! – потому что рот его уже набит рисом с начинкой из маринованной селёдки.
- Но ты попробуй, ладно? У тебя обязательно должно получиться, это ведь ты, - прожевав, он кивает гадалке с важным видом – та щурится, посмеивается. Никайдо все так же сопит с присвистом, что-то бормоча про бобров, а Цукишимы нет.


Утром его тоже нет, зато есть Иенага – «сенсей, или –сан?» - мрачно размышляет Който, вжавшись спиной в матрас, держась за одеяло крепко. Раскрашенное лицо доктора-каннибала его пугает – хотя очень привлекательное, правда, но то, как плотоядно она на него смотрит, и как пыталась нет-нет, да лизнуть, ввергает в дрожь.

- Цукишима-а, - с каким-то блеяньем зовет Който вполголоса; сержанта снова нет, и он слегка паникует.
- Иенага…сан, а где сержант? Ты его не видела? – нарочито бодро осведомляется он у доктора. А вдруг она съела Цукишиму? – мелькает идиотская, и оттого кажущаяся такой настоящей мысль.
«Да тогда бы зубов не досчиталась. Цукишима же жесткий, как камень в почке», - успокаивает себя Отоношин.

+3

3

Иенага не так представляла свою жизнь, когда ее схватил в плен отряд Цуруми. В ее представлении должны быть пытки, сдирание кожи заживо и казнь, которую так и не привели в исполение во время заключения в Абашири. Но и сейчас фортуна извернулась таким немыслимым образом, что мало того, что в клетку не посадили, так еще и увечий не насели и отправили работать в госпиталь. За данный поворот событий некоторые знакомые непременно окрестили Кано удачливым сукиным сыном, за что бы огребли по первое число. В лучшем случае - наполненной больничной уткой в лоб, в худшем - скальпелем в особо уязвимые места.
Убивать и потрошить, кстати, запретили. Есть тех, кто ходил под руководством Цуруми и (или) лежал в госпитале, - тоже. Наклонностей своих Иенага, честно говоря, не скрывала. Даже наоборот, светила ими, как эксгибиционист своими яйцами в людных местах. Только любителя показать всем свой член общество скорее осуждает и показывает свое пренебрежение, а вот Кано некоторые откровенно побаивались. Особенно после того, как она прямым текстом говорила, что сделала бы с некоторыми пациентами. Пожалуй, только беременная Инкармат спокойно реагировала на разговоры о родах, поедании плаценты и поддерживала сторонника китайской диеты, пусть до конца не осознавая той боли, что ощущала Иенага.
Беременность - восхитительное умение женского тела. Новая жизнь развивается в чреве, а по истечению срока появляется в новом мире. Тонкие, хрупкие, нежные создания обладают удивительной силой. Кано завороженно смотрит на айну, которая осторожно передвигается по коридорам больницы. Немного неуверенно, без привычной грации, но все же идет, порой придерживая растущий живот, оберегая свое еще не родившееся дитя. Иенага любуется, Инкармат это прекрасно видит и знает, улыбается спокойной, теплой улыбкой, как когда-то давно делала мать Кано. Все это возвращает доктора в прошлое, которое казалось забытым, но теперь вспыхивает перед глазами яркими картинками, вызывая умиление, восхищение и острый укол боли, что бьет в самое сердце.
В разговорах айну Иенага не поднимала тему поедания человека, позволив лишь себе единожды посетовать на судьбу и попросить разрешение отведать плаценту. Больше это не поднималось в беседах, ограничиваясь врачебной практикой и удивительно дружеской болтовней. Остальным пациентам везло гораздо меньше, особенно Който Отоношину, юноше с нежной кожей. Правда, рядом с ним вечно был Цукишима, который, как Цербер, охранял сон и покой лейтенанта и не допускал никаких процедур, кроме медицинских. Что не мешало Кано откровенно глумиться над подчиненными Цуруми. Който прятался под одеяло, забиваясь в дальний угол своей больничной койки, Хадзиме непременно доставал свой пистолет и обещал пристрелить доктора прямо здесь, если она не перестанет пытаться съесть младшего лейтенанта. И какого же было удивление Иенаги, когда этот самый лейтенант пришел к ней с вопросом о сержанте. Кано, зная, что там уже себе надумал Който, улыбнулась, облизнув губы, и быстро ответила, чтобы избежать обезьяньего крика в кабинете:
- Не видела, не ела, не могу ничего сказать, извини.
А потом заметно хмурится. Отоношину рано покидать свою койку и разгуливать по всей больнице, поэтому наличие рядом Цукишимы немного успокаивало Кано, заставляя забыть идею привязать молодого человека к кровати, чтобы тот не натворил глупостей. Например, как сейчас.
- И долго ты гуляешь по госпиталю? Мы обсуждали это с тобой, Който. Постельный режим. Ты же понимаешь значение этого выражения?
Упрямые бараны. Сплошные упрямые бараны. Большей части тех, кто находится под ее надсмотром, Кано с удовольствием бы пичкала транквилизаторами, чтоб не носились, как угорелые по всему крылу. Сначала Кохей Никайдо, теперь еще и Който Отоношин... Сначала была идея им ноги переломать, но солдата седьмой дивизии даже отсутствие ноги не помешало носится так, будто он изображал недавно посравшего кота. Иенага едва касается пальцами своего лба, не понимая, за что ей такое наказание.

Отредактировано Ienaga Kano (2021-07-12 11:44:51)

+2

4

- Точно не ела? – слегка недоверчиво перепрашивает Който, прежде чем спохватиться и слегка возмутиться – да что ж тут все мысли читают и предсказывают, что он хочет сказать? То Инкармат – ну она-то понятно, то эта… этот… короче, Иенага, тоже. Что она о себе вообразила? – он пытается нахмуриться, но выходит так себе.

- Ладно, я тебе поверю, - вскинув подбородок, Отоношин кивает почти снисходительно, радуясь, что беспокойство удалось запрятать. В конце концов, важно то, что Цукишима куда-то делся, чтоб ему, а ели его, или нет… вопрос другой. «Куда он все-таки мог подеваться?» - вопрос одолевает, канючит внутри, Който сердится.

- Я в порядке, - объявляет он, на всякий случай отступая к двери – с Иенаги станется сейчас к нему порскнуть и под предлогом осмотра сделать что-нибудь странное. Например, привязать вон к тому стулу. И заняться, как она это называет, исследованием. Почему-то обязательно начиная с его кожи, а на самом деле щупая почти повсюду.
«Если она захочет съесть мою кожу, то…»

- Я, правда, в порядке. А лежать мне скучно. И я искал Цукишиму, - Който слегка беспокойно оборачивается, словно сержант вдруг мог материализоваться у него за спиной. Мысль про кожу не дает ему покоя, но озвучивать ее как-то опасно, что ли?.. Вдруг доктор-каннибал решит проверить эту теорию…

«Если она съест мою кожу, то ведь и сама станет смуглой, как я? Или ей понадобится много такой кожи? У меня столько нет. Вернее, я не могу ей столько дать», - всерьез уже забеспокоившись, он все-таки толкает дверь кабинета. Нет, надо идти от греха подальше…

- БОБРЫ!!!

- Никайдо, твою-то за ногу! – рявкает сбитый с ног (!) Който, грохнув стулом, за который схватился. Никайдо меж тем, описав вокруг младшего лейтенанта восьмерку, с воплями про все тех же бобров убежал, топая протезом, провожаемый бранью на сацума-бен.

- Кха… чтоб ему, - сопит Отоношин, цепляясь за стену, не собираясь принимать от кого-либо помощь, сопит громче, но все-таки встаёт. Боль под повязками коротко пронзает, тянет затем – он хватает костыль, и, угрюмо зыркнув на стоящую над душой Иенагу, все-таки ковыляет до палаты. Никайдо орет про бобров уже где-то на первом этаже госпиталя.

- Не пускай его сюда, - хмуро приказывает Който доктору. – Пусть носится, - грустно моргнув, он устраивается под одеялом печальным калачиком. Совсем тоска. Скучно. Где Цукишима? И Инкармат нету.

- Иенага-а, - зовет он, сдунув со лба упавшую прядь.
- Расскажи что-нибудь, а?

+2

5

Когда кто-то говорит, что в армии служат серьезные, спокойные люди, Иенага хочет отгрызть лицо этому сказочнику. Может, в армии так и есть, но в госпиталь попадают шумные, истеричные, испуганные, занудные, неуправляемые... дети. Возможно, Кано смотрит на них таким образом в силу своего настоящего возраста, ведь почти все здесь присутствующие, как внуки. Иенага правда не специально шутит нехорошо, называет некоторых сладкими детьми, просто после такого обращения все затихают и в палатах царит необходимая для выздоровления тишина.
Взять, к пример, Който. Он должен лежать спокойно и никуда не дергаться, но тем не менее, наплевав на рекомендации врача, пошел искать Цукишиму. Несносный ребенок делает своему же здоровью хуже и полностью обесценивает работу Иенаги. Но мало того, что пошел гулять по коридорам, так еще и Никайдо решил сбить младшего лейтенанта с ног. По взгляду Отошина Кано понимала, что ее опасаются. В таком состоянии Който не сможет дать необходимый отпор, что чревато свежеванием и другими малоприятными процедурами. А у страха, как известно, глаза велики, поэтому силы находятся, несмотря на боль, чтобы добраться до своей койки.
Иенага захлопывает дверь в палату, чтобы Никайдо как-то сбавил скорость и перестал носиться. По-хорошему, вколоть бы ему лошадиную дозу транквилизатора и привязать к кровати, но потом ведь не объяснишь лидеру седьмой дивизии, почему его солдат в таком положении при таком враче. О пристрастиях Кано не знал только глухой, и то не факт, что добрые люди не донесли сию новость, написав записку. Удивительная сплоченность коллектива, молодцы.
Когда Който зовет Иенагу и просит ее рассказать что-нибудь, Кано вздрагивает. Уж такой просьбы она явно не ожидала, ведь Отошин всеми правдами и неправдами старался держаться от врача подальше, а если не получалось, то просил Цукишиму контролировать процесс. Теперь, когда Хадзиме куда-то запропостился, младший лейтенант проявлял невиданное ранее бесстрашие.
- Начнем, пожалуй, с болеутоляющего, - голос Иенаги строг и непреклонен, но в то же время мягок до безобразия, - Иначе боль усилится. Тебе этого не хочется?
Действительно, как ребенок. Кано вздыхает и подготавливает инъекцию. Разговоры неплохо отвлекают от ноющей боли, а укол снимет неприятные ощущения, поэтому Който сможет поспать и прекратит ходить по коридорам, будто почти здоровый. Теперь и саму Иенагу волновал вопрос: а где же Цукишима? Он прекрасно ладил с младшим лейтенантом и был голосом трезвого рассудка, который не позволял Отошину делать глупости, например, как сейчас.
- Не дергайся. Это действительно болеутоляющие, - Кано покрепче пререхватывает руку Който и быстро вводит лекарство, - Вот умница.
Дети - есть дети, их надо хвалить после каждой неприятной процедуры, иначе потом будут смотреть косо еще больше, чем сейчас. Иенага убирает использованный шприц и садиться у кровати Отошина.
- Что ты хотел бы услышать?
Наверняка не те зверства, которые доктор творила как и до своего заключения в Абашири, так и после. Който - мальчик умный, сам все мог узнать, если захочет. Да и перед сном о таком диалоги лучше не вести. Да и после знакомства и общения с Инкармат у Кано мысли о детях приобрели навязчивую позицию. А потом добавились воспоминания о матери. Светлые мысли, приправленные горечью и болью. Иенага о таком вообще мало распространялась, держала все в себе, улыбалась, глядя на огромный живот гадалки и тяжело вздыхала, понимая умом, что подобное никогда не сможет испытать. Но ведь сердцу же не прикажешь.

Отредактировано Ienaga Kano (2021-09-23 05:55:15)

+1

6

Който зыркает на Иенагу гневно почти, сдвинув темные брови углом – он-то, и боли боится? Что она о себе возомнила, и, в частности, о нем? мускулистую смуглую руку он подставляет бестрепетно, сжав кулак сильно – жилка на запястье встает ребром, вздрагивает от бьющегося пульса. Пусть не думает… что бы она там о себе не думала. Он разве что морщится от звука скрипнувшего стула, когда старик (или старуха?) доктор присаживается возле его кровати, и какое-то время изучает покрытое слоем косметики лицо особенно пристально. Женщина ведь, да? Но все-таки мужчина. Старый окама, однако, у него даже голос женский. Как такое может быть? Он бы смог так, он стал бы так? пф, отвечает себе же Отоношин, да никогда в жизни. Если бы его родители хотели дочь, они бы родили его девочкой.

«И все было бы иначе», - мысли о чем-то подобном взывают почти что тошноту. Отказаться от всего, что было дано ему по праву рождения – что досталось печальным наследством, с которым он еще даже не справился, не сумел почти ничем отблагодарить отца за возложенное на него доверие? Ну уж нет. Ни за что, - Отоношин стискивает пальцы сильнее, в кулаке расцветает белое, смуглая кожа светлеет.

- Ну, сама придумай! Это ведь я тебя спросил, - фыркает он, засовывая руку под подушку, нащупывая черно-белую фенечку, сплетенную Инкармат. Она говорит, что это амулет, защищающий от злых духов. Който купил себе на всякий случай десять, а несколько, сказал Цукишиме запаковать в посылку, и отправить в Кагошиму. Тот выполнил поручение в точности, и Отоношин почти улыбается, думая о том, как матушка откроет его послание. Конечно же, он и письмо написал. Что еще ему тут делать, в госпитале, кроме как письма писать, книжки читать, отгоняя от себя мысли о том, что оказался на грани гибели? И так нелепо…

«Цукишима же говорил», - Който не испытывает неловкости за то, что не слушал сержанта, но что-то не дает покоя ему. «Я жалок», - правда, он жалок, что подумал в какой-то момент, что Сугимото бессмертный – этот невыносимый тип, всё-таки останется на их стороне. Все-таки подчинится лейтенанту, - «я должен был предвидеть, что Сугимото предаст нас».

Предаст, да – иначе как предательством это не назвать, и Който упрямо заставляет себя думать так, упрямо-упрямо, погружается в собственные мысли глубже, как в беспокойное море. Не хочет вспоминать, как сильнее – больнее, чем входящий в плоть штык-нож Сугимото, его пробило обидой – «как же, я ведь думал, что мы товарищи».

Ему еще предстоит избавляться от наивности и учиться разбираться в людях. Какой же это был ужасный стыд – остаться в дураках, и так нелепо подставиться под удар.

Цукишима почти не ворчал. Кажется, он действительно испугался за Отоношина. Это тоже злит – но слегка, с толикой признательности. А Цуруми-чуи-доно прошел мимо – только посмотрел чернотой из-под фарфоровой пластиной. Който показалось, что на него упал целый сугроб - так стадо холодно. Да что тут вспоминать, он тогда от потери крови и отчаяния – вот, ведь он так надеялся, что все сложится как надо! – облажался в самом конце. Немудрено, что лейтенант даже словом его не удостоил.

- Если Танигаки придёт к Инкармат, - сжав полосатый плетеный шнурок, глуховато произносит Който, - то вначале приведи его ко мне, поняла? Я должен буду поговорить с ним. Нет, я хочу с ним поговорить вначале.

Лейтенант дал четкие указания насчет дезертира матаги, однако сомнение, начавшее точить Отоношина еще на Карафуто, сейчас словно укрепляется – жучок-древоточец будто подрос. Не в верности дело, нет, это останется непреложным – Отоношин даже мысленно опасается прикоснуться к подобному. Но это – тоже его долг.

Потому что Танигаки тоже был его подчиненным.

Отредактировано Koito Otonoshin (2021-09-23 05:51:07)

+2

7

Иенага даже не отворачивается, когда закатывает глаза. У мужчин всегда недовольный вид, когда кто-то им указывает на слабости и предупреждает о боли. Особенно, у тех, кто посвятил свою жизнь войне и строгой иерархии. Кано не осуждала, не глумилась, просто считала профессиональным долгом предупредить своего пациента о возможных неприятных ощущениях. Как больной это воспримет - его дело, его позиция. Вот только чаще от напряжения мышц инъекции становятся больнее. Разве это вобьешь в голову таким, как Който? Нет, проще их вырубить, но строгий приказ не причинять мальчику - а он им и был в глазах Кано - все же перечеркивал желание отправить Отоношина в сладкую дрему.
Даже его недовольное и желчное ворчание Иенага воспринимала с легкой долей умиления. Наверное, это старость. Если бы не желание отведать его кожи, которое порой стучало в висках и которое отгонялось всей силой воли, то доктор непременно называла Който внуком, что вызывало бы у него такой зубной скрежет, что аж на другом конце страны было слышно.
- Уверен, что хочешь услышать истории от меня?
Они никогда не были и не станут друзьями. Кано - жуткое создание в глазах других людей. Таких прямиком на плаху отправляют, но первый лейтенант Цуруми решил, что от живой Иенаги будет больше пользы, чем от мертвого доктора-каннибала. Странное решение, ибо после захвата бывший заключенный был уверен, что песенка спета и жизнь подошла к концу. Что же, судьба решила иначе, подарив шанс заниматься любимым делом, пусть и исключив возможности питаться так, как хотелось бы. Кано ждала предвзятого отношения, но по большей части все были весьма дружелюбны, особенно Инкармат. Удивительная женщина, которая прознав особенности Иенаги, спокойно продолжила разговор с доктором. А теперь Който просит ему что-нибудь рассказать. Вот только многие почти все истории у бывшего заключенного Абашири мрачные и кровавые, что никак не улучшат настроение и не поднимут боевой дух больного.
Кано задумчиво посмотрела на погруженного в свои мысли Който. Она не могла родить ребенка, не могла оставить после себя хоть что-то, кроме кровавого следа и жутких историй. Так почему бы не открыться кому-то? Почему нельзя рассказать, что было удивительного в жизни? Хоть какое-то наследие. Хоть какие-то воспоминания. Внутренний голос твердил, что как только Иенага перестанет приносить пользу и станет легкозаменяемой, то от нее быстро и безжалостно избавятся. И речь идет не об обычном увольнении и отправке на пенсию. То, что не сделали в Абашири, с удовольствие приведут в исполнение на заднем дворе больницы.
- Если я его увижу, то приведу, и дам указание другим работникам. Только сам, пожалуйста, по коридору не ходи лишний раз.
Она действительно беспокоилась за состояние Отоношина. Его здоровье - ее ответственность. И лишний раз подставляться не хотелось. Пришлось обещать то, что никак не входило в обязанности Кано, чтобы уберечь Който от ночных променадов по коридорам больницы. Там темно и бегает один Никайдо, который порой в повороты-то не вписывается, что уж говорить о внимательности к окружающим. Отоношин пока не в том состоянии, чтобы уворачиваться от хаотичных движений.
- Что бы ты хотел оставить после себя, когда умрешь? - вопрос звучит глухо, будто сквозь толщу воды.

+2

8

Който предпочел бы, чтобы Иенага сама караулила чертова Танигаки на пороге госпиталя, подстерегала, как она это умеет (о, Шираиши Йошитаке каких только баек про неё не рассказывал), и чтобы сразу, сразу, чуть только духом матаги повеет поблизости – хватала его, и тащила за шкирку к нему. «К командиру», - повторяет Който, нервно облизнув губу. Прапорщик Кикута докладывал (при Отоношине), что матаги якобы напрямую заявил о том, что уходит из армии. Это его тоже расстраивало – явно не Кикуту, но откровенно – Който.

Танигаки выбирает ничтожное – так говорил себе Който, прежде, чем оказался в госпитале. Прежде, чем стал разговаривать и играть с Инкармат. В его сознании эти двое как-то не срастались – ему приходилось напоминать себе, что гадалка-айну носит ребенка солдата матаги, ставшего дезертиром. Что она находится в заложниках, что она… чудом выжила после того, как ее ранил Кироранке. «Юлбарс», - повторяет Отоношин про себя имя, услышанное от русского… да кругом одни сплошные дезертиры, а!

Когда Който отсёк голову О-Гин, змее-преступнице, сообщнице Молниеносного Бандита, он не испытывал ни малейших сомнений, она была преградой, помехой, врагом – а он был гончим псом, загнавшим добычу. Но из сумки, в которой, как они думали, хранится драгоценная татуированная кожа, послышался детский плач – и Отоношин почему-то смутился, поняв, что же на самом деле так ревностно оберегали эти двое. Он еще молод, думать о детях – но однажды, говорит себе Отоношин, однажды ему придется взять в жены девушку (самую красивую, несомненно), чтобы продолжить род. Если до тех пор не погибнет в бою, - он улыбается – да, это было бы почётно. Он ведь всё еще должен стать знаменосцем!

«А до тех пор – никаких девушек», - но это Който не печалит, у него есть задачи куда важнее, чем бессмысленные развлечения. Вот Цукишима, наверное, к какой-то ходит. И прапорщик Кикута. Они той ночью вместе где-то шастали.

- Славу, - твердо и не задумываясь, отвечает он. – Бессмертную славу. И саблю. И… - а с чего ты спрашиваешь? – Отоношин зыркает на Иенагу подозрительно, прямо в сердце проколотый стальной иглой – если он погибнет, то что будет с матушкой, что будет с отцом? Отец станет… совсем печальным, а матушка будет плакать, совсем как когда не стало Хейноджо-нии.

В Който отчаянно борются два желания – одно странное, но вместе с тем понятное, умереть за свою родину и командира – героически. И другое – сильное, как ветер над солнечной Кагошимой – он хочет жить, хочет прославиться, хочет мчаться к высотам, во славу и благо своей родины. Служить императору в жизни! Не только в смерти. Это немного неловко, потому что нет высшей чести, нежели умереть за императора, но всё-таки…

- Не хочу умирать, - тише, и будто слегка смущенно. – Хейноджо-нии погиб, я должен быть… не как он, но быть достойным его памяти. Это во время японо-китайской случилось, - вздохнув, добавляет Който. – Цукишима тоже был на этой войне, но в пехоте. Мой старший брат… он погиб во время морского сражения. Я не хочу, чтобы было, как после его смерти. Не хочу оставлять после себя печаль, - не замечая, что отвечает совсем на другой вопрос, он негромко вздыхает.

- А ты почему спросила?

Отредактировано Koito Otonoshin (2021-10-04 22:15:43)

+2

9

Иенага улыбается, слыша ответ Който. Не сколько его стремлению к славе, а осознанию, что тот очень молод. Слишком молод, чтобы задавать ему подобные вопросы и получать ответ, полный боли и осознания своей жизни. Отоношин в своих стремлениях не отличался от сверстников, что пошли в армию и служили своей стране. Слава, почет, место на страницах истории. Когда-то Кано сама горела подобным, но нет, она даже не собиралась начинать карьеру в армии. Ей хотелось быть лучшим врачом во всей Японии. Отчасти это получилось, но цена за обучение и знания - чудовище в глазах других. Китайская диета работала, но Иенага не встретила никого схожего с собой.
Одиночество било не хуже плети, не с кем было обсудить мысли, чувства, новые идеи. Глядя на то, как пациенты общаются между собой, это ощущалось особо остро. Друзья, способные прикрыть спину друг друга, забота, иногда горечь предательства, но они были вместе.
- Мало кто не думает о смерти, - женщина откидывается на спинку стула, прикрывая глаза, - Сочувствую тебе, сложно подобное стойко вынести. Вы с братом были близки?
Семейные отношения - порой самые сложные. Если в строгой иерархии армии было все понятно, то семья... Иенага пытается вспомнить что-то о своих родных, но в голову приходят только яркие вспышки прошлого, в которых только мать. Ее Кано очень любила и все еще испытывает лишь самые светлые чувства, пожалуй, единственное хорошее, что осталось в бывшем заключенном Абашири.
- То есть ты не боишься смерти, но не хочешь, чтобы близкие горевали? Удивительно.
Это была не ирония, не насмешка, а скорее удивление. Който, несмотря на всю военную выправку, был сострадательным, светлым мальчиком. Находясь долгие годы среди заключенных, Иенага воспринимала подобные слова, как нечто поразительное. В Абашири, где по большей части каждый сам за себя и старается ни на кого не надеяться, тянуть одеяло только в свою сторону, такое поведение воспринялось бы слабостью, нежели прекрасной чертой характера. Яркий контраст двух миров, который во всей красе расцвел в одной палате.
- В моем возрасте начинаешь задумываться о таких вещах куда чаще, чем хотелось бы, - зачем врать Който, он прекрасно знал, что настоящий возраст Иенаги не сходиться с ее внешностью, - Оглядываешься назад и думаешь: а что же сделано мной? Что останется, кроме могилы. Это, конечно, если повезет.
Кано тихо смеется, будто сама не верит, что ее похоронят, а не бросят диким псам на съедение. Или не сожгут. И так же она осознавала, что никто не придет на могилу - при ее наличии - не украсит цветами надгробие и не прочитает молитву. Это было бы забавно, но грусть бьет в самое сердце. Жизнь, брошенная на изучение, эксперименты и познание особенностей тела, не способствует близким отношениям с кем-то. Точно так же, как и жажда прожить время в роли солдата. Никогда не знаешь, чей выстрел станет последним, что именно оборвет твою жизнь.
- Не очень приятная тема для разговора, - Иенага выпрямляется и смотрит прямо в глаза Отоношина.

+2

10

- Мы… - Отоношин спохватывается, дуясь на Иенагу мгновенно – как она смеет его спрашивать о брате, какое её дело, были ли они близки?! – щурится недобро на неё, сглатывая горьковатое под горлом. Пусть не болтает о Хейноджо-нии! – гладкие пряди падают с висков, Който наклоняет голову, чтобы врач-людоедка не увидела выражения его глаз. Хейноджо-нии – это до сих пор пульсирующая боль, такая же, как в ране, оставленной Сугимото Саичи. Смуглые пальцы ощупывают повязку, ощущая горячее и болезненное – и отдергиваются. Не надо шевелить эту боль. Никому не надо. Он ни с кем почти не говорил о погибшем брате… исключая ту встречу у могилы Сайго Такамори семь лет назад.

«Ты не обязан заполнять пустоту, оставшуюся после твоего старшего брата», - Отоношин смотрит на свои ладони – светлые, в контраст смуглой коже кистей, с мозолями от рукояти меча, какими-то старыми мелкими шрамами, о происхождении которых он и не помнит. Сжимает кулаки.

Он не верит, что те слова были также частью расчёта, - «но ведь всё-таки были, а? Цуруми-доно…»

Сложно понимать, что чья-то ложь вдруг становится истиной для твоей жизни, врастает в неё, словно притворившийся другом паразит. А когда всё вскрывается – это всё равно что хребет из себя выдернуть. Който опускает голову ниже, жмурится.

Он – тот, кто он есть, младший лейтенант пехоты армии Императора, благодаря лжи и обману. Но его чувства и клятвы – искренни. Убери Отоношин Цуруми-доно из этого уравнения, что останется? Кому он клялся, кому он верен? – взгляд тревожно перескакивает за покрытое белым медицинским халатом узкое плечо с рукавом-буфом, ища Цукишиму.

«Мы оба были обмануты. И оба можем погибнуть», - он вздыхает, волнуясь.

- Ты хорошо зашила меня, Иенага. Думаешь, это ерунда? – тягостные мысли Който прогоняет, встряхнув головой. – Можно сказать, я жив благодаря тебе! Разве это не замечательно? И еще ты спасла Инкармат, она была ранена тяже… то есть, - вдруг смутившись, он начинает частить, - она тоже выжила… и её ребенок в порядке, но они точно погибли бы, если бы не ты. Я, наверное, все-таки бы выжил, - чуть подумав, добавляет Който беспечно. – Ведь я намного сильнее женщины. А Инкармат останется жить, и это… сделала ты. Скоро она родит, и пускай это заслуга Танигаки, но если бы не ты…

Странно ему вести такие разговоры, - Който хмурится, сдвигает темные брови капризно. Неужели Иенага сама не понимает, что помогла многим? Многих, конечно, и съела.

- Или ты что, жалеешь о тех, кого съела? – он фыркает, роясь под подушкой, доставая нечто, на первый взгляд похожее на небольшой моток спутанных ниток. С рукой на перевязи играть в «кошачью колыбель» неудобно, но Отоношин кое-как исхитряется. Все равно ему просто скучно, так уж лучше вертеть на пальцах эту штуковину, чем вовсе ничего не делать.

- Цуруми-доно… - Който осекается. – Нет, ничего, - когда Иенага перестанет быть полезна, что он с ней сделает? В изощренной форме заставит заплатить за свои преступления? Сдаст властям? Заставит обслуживать солдат Седьмого Дивизиона, пока Иенага будет в состоянии? Он ведь может…

Или же, когда золото будет найдено, Цуруми-доно и дела не будет до какой-то там мелкой сошки-людоедки?.. «И я ведь такой же», - горько, невыносимо горько и оскорбительно для его гордости – быть мошкой, сошкой, пешкой, кем угодно! – но единственно тем, кто не имеет значения, и кем можно пожертвовать.

Отредактировано Koito Otonoshin (2021-11-30 05:28:11)

+2

11

Надо отдать должное младшему лейтенанту. Отоношин пусть и молод, но умело пресекает разговоры, тема которых не устраивает его. Иенага прекрасно понимает, что она - не тот человек, с которым Който хотел бы обсуждать подобные темы, поэтому не задает вновь вопрос. У каждого есть такая рана, что кровоточит вечность. И ее не зашить, не вылечить. С ней только жить, порой глотая слезы и подавляя отчаяние и боль. Но Кано считала, что такие калечащие моменты делают людей теми, кто они есть на самом деле.
Иенага смеется. Звонко. Будто Който очень удачно пошутил. Отчасти он прав, может, до конца не осознал серьезность ситуации. Но в чем с ним не поспоришь - сила и молодость организма Отоношина. Он быстро встанет на ноги, его жизни уже ничего не угрожает, кроме, конечно, внезапной встречи в узком коридоре с Никайдо, но там даже абсолютно здоровый получит увечья. Состояние Инкармат было куда более нестабильным. Если бы не беременность, гадалка айну пришла в норму быстрее. А может быть и нет. Женский организм удивителен. Возможно, именно ожидание дитя придало женщине сил. Она хотела жить. Хотела растить ребенка. Иенага не знала, хотела ли Инкармат с Танигаки крепкую и дружную семью, но порой казалось, что да.
- Дорогой мой, я же профессионал своего дела. Это моя работа, несмотря на то, что сейчас я в плену и лишена выбора. Вы - пациенты, я за вас в ответе, но никто из вас не ребенок... Кроме того дитя, что сейчас вынашивает наша милая айну. Но и он пациент, пусть даже находится в утробе матери. Это мой долг, моя работа.
Семья, конечно, тоже долг, тоже работа. Но это нечто иное, большее, чем больница, в которой Кано уже неплохо устроилась и знала все входы и выходы. Она ориентировалась в коридорах так, будто всю жизнь здесь пробыла. Это часть ее жизни, способ обезопасить себя, если вдруг первый лейтенант Цуруми решит, что больше не нуждается в услугах доктора-каннибала.
- Увы, но скорее нет, чем да. Это был мой осознанный выбор. Ты ведь не жалеешь кролика, утку или лосося, которых съел когда-либо? - Кано задумывается и быстро добавляет, - У меня была цель изменить себя, подтвердить или опровергнуть одну древнюю теорию. Это не значит, что я смотрю на всех вас, как на свежую выпечку. Хотя, конечно, ты та еще булочка.
Иенага внимательно смотрит за движениями Отоношина. В ее глазах можно заметить интерес, но скорее к игрушке, чем к самой коже младшего лейтенанта. Сегодня они, пожалуй, обойдутся без покушений на любые части тела. Кано понимает, что уже очень давно ни с кем так не сидела и не разговаривала с того момента, как оказалась в плену. Если подумать, то со спокойными беседами в ее жизни как-то не особо сложилось. А теперь, сидя у кровати Който, Иенага все чаще вспоминала мать. И, с некой долей ужаса, понимала, что ей даже нравится подобный разговор.
- Тебя что-то беспокоит?
Който верил в своего командира. Безоговорочно, будто он - единственный, за кем можно было безоговорочно следовать. С одной стороны, когда-нибудь это сыграет злую шутку с самим Отоношином, с другой - не Иенаге лезть в подобные взаимоотношения. В том же возрасте Кано тоже выбирала себе кумиров, так что ничем они не отличаются, если исключить тот факт, что доктор-каннибал уже переболела такой болезнью и стала доверять больше себе, чем кому-либо еще.

+1

12

- Да какая… - Отоношин сосредоточенно сопит, возясь с «кошачьей колыбелью» - дурацкие нитки не слушаются, пальцы путаются. Эту нехитрую забаву ему показала Инкармат, а как-то раз он Никайдо предложил в неё сыграть – и потом умирал со смеху долго, аж рана заболела, глядя на то как рядовой пытается своей искусственной рукой вертеть веревочки. О, кстати, а откуда Инкармат знает эту забаву? У айну тоже есть такие штуки, или она обучилась у японцев?..

Който делает себе зарубку в памяти – спросить у Инкармат про «кошачью колыбель». И еще какие штуки – ему всё интересно. Отоношин наклоняет голову к плечу, разглядывая нелепые переплетения – напутал, напутал. И всё у него так же почему-то запуталось.

- Да какая тебе-то разница. Тебя это не должно волновать, Иенага, - «ты не имеешь отношения к армии. Ты вообще здесь… непонятно, почему».

Почему здесь Отоношин, кристально ясно. Он – залог благорасположения одного из влиятельнейших армейских чинов. «Отец не знает, как нас с ним обманули», - Отоношин вздыхает, опускает пальцы. У него не достанет духу рассказать адмиралу Който, как же все было на самом деле, что это просто срежиссированная лейтенантом Цуруми сцена. «Духу не достанет?!» - шерстяные нитки скрипят, стиснутые.

Чем дольше и больше он размышляет над этим, тем страшнее ему становится. Не за себя, хотя и за себя тоже – но за отца, за самого лейтенанта. За Цукишиму, за всех, кто собирается следовать за Цуруми-чуи-доно до самого конца. Ведь он так верил в лейтенанта! – и что же, теперь его преданность, его непоколебимая уверенность в успехе Цуруми-доно становится неверным ветром в парусах?

В отчаянии Отоношин роняет голову. Ему хочется спросить совета хоть у кого-нибудь, отчаянно хочется поделиться – но Цукишима здесь под запретом, Инкармат… нет, не стоит, что-то подсказывает ему, не стоит. Иенага? – да вот уж тем более.

«Скажи, что делать, если в кого-то верил как в бога – а потом оказалось, что бог твой – лжец? Что делать…» - он неловко кутается в одеяло, хмуро теряя всякий интерес к своей ерунде на веревочках.

- Я, знаешь… посплю наверное, - Отоношин закрывает глаза. – Я устал.


Рана так не болела раньше, - отупело думает Който, склоняясь над распростертой на полу Иенагой. Под ней расплывается пятно темной крови, брызги окружают голову ореолом. Столько крови Отоношин почему-то не видел будто бы раньше, никогда, хотя прошел мясорубку Абашири. Хотя сам проливал кровь.

На полу много следов – подтаявшего снега и грязи с улицы, принесенных Танигаки. Пороха – от пистолета Цукишимы. Цукишима не слышит Който, пытающегося его остановить. Не слышит! – он почти роняет револьвер, которым указывал беглецам на дверь: уходите, мол.

Он отпустил их. Танигаки и Инкармат; это несправедливо, пытается думать Който, пытается думать внятно, пытается что-то понят для себя – почему он ослушался и отпустил дезертира и его женщину, которую было велено держать как заложницу.
- Иенага… - она еще жива.

- Что мне… что мне сделать? – он отнимал жизнь не единожды, но сохранять её не знает как, и не уверен, что справится. Рывок – плотная темная ткань лифа подается, обнажая тощее мужское татуированное тело. Какая страшная дырка от выстрела – темная кровь пузырится, вытекает.

- Легкое задето, Иенага…

Отредактировано Koito Otonoshin (2022-03-11 22:40:21)

+1

13

Лежа на полу, Иенага злилась на себя и удивительно стойкий к токсину организм Цукишимы. Кано не хотела убивать или причинять серьезный вред здоровью сержанту седьмой дивизии, несмотря на все разногласия, которые были. За это сейчас бывший заключенный Абашири и расплачивался. Место, куда попала пуля, жгло, будто проткнули раскаленным железом. О таком Иенага слышала, пусть никогда и не испытывала на себе. Что ж, все бывает впервые. Вот только обидно, что, похоже, это первый и последний раз. Кано пытается оценить свои шансы четко, беспристрастно, будто надо спасти кого-то другого, но все очень плохо. У нее есть шанс выжить, если найти врача, способного провести операцию, не задев артерии, вот только никого из своих коллег в этом госпитале Иенага не видела за подобным занятием, а уповать на удачу - увольте.
Если подводить итог - не все так плохо под конец. Инкармат теперь в надежных руках любящего мужчины, ей ничто не угрожает, от раны останется, пожалуй, только рубец, плохие воспоминания да ночные кошмары - это все мелочи, если думать о том, как все могло закончится. Иенага только жалеет, что не возьмет это дитя на руки. Очень жалеет. Кано уже готова закрыть глаза, погрузиться в темноту, как слышит глухой голос Който, будто тот говорит через толщу воды. Отоношин буквально заставляет вновь начать думать. Младший лейтенант, сам того не зная, дарит слабую надежду на жизнь, едва заметный солнечный лучик. Иенага пытается сфокусировать взгляд на лице Който, заставляет себя открыть рот и начать уже говорить, ведь при таких ранениях счет идет на минуты.
- Надави, - Кано не говорит, она выплевывает слова, - на рану, закрой руками.
Она могла бы сама залезть рукой, посмотреть, но теперь не может доверять своим глазам. Отоношин не паникует, Иенага не слышит ужаса в голосе младшего лейтенанта. Раз лицо спасителя воспринимается глазами, как смазанное пятно, где только угадываются черты, то придется полагаться на слух. Сложно давать кому-то указания, когда у человека нет никаких медицинских навыков. Как солдат, Отоношин может быть прекрасен, но как врач - нет. У них слишком разное предназначение - бойцы убивают, врачи все же пытаются спасти. Хотя, учитывая некоторые взгляды Иенаги, то они с Който не так уж и сильно отличаются друг от друга.
- Крикни кого-нибудь, чтобы позвали доктора Уэно, - Кано хватает младшего лейтенанта за рукав, - Скажи, что не знаешь, где пуля.
Бывший заключенный Абашири не хочет рисковать еще больше, поэтому даже не кривит лицо, показывая свое недоверие к другому доктору. Иенага слышала, что Уэно Иошито - неплохой хирург седьмого дивизиона. И теперь ему предстоит подтвердить эти слухи или опровергнуть. Шансов мало, слишком мало. Кано не верит в хороший исход. Жаль только нечего сказать, да и некому.
- Прислушивайся к внутреннему голосу, Отоношин, порой он не подводит.
Иенага хотела что-то добавить, фокусировала взгляд на Който, но все же потеряла мысль, закрыла глаза и упала в темноту.

+1

14

В одно из мгновений, растянувшихся до размеров жизни – каждое, Който как под лопатку ножом ударяет мысль: а может быть, не надо спасать Иенагу? Он ведь ничего уже не сможет сделать, - кровь вытекает, пузырится, сочится сквозь его смуглые ладони, которыми он пытается зажимать. Это был выстрел в упор; рана слишком серьезна, он видел такие уже. «Абашири?» - да, Абашири, мелькает каким-то правильным словом, словно хорошо заученный урок. «Я ничего, кроме Абашири, не видел», - Кироранке словно бы и не в счет, отстраненно думается Отоношину. А человек перед ним – преступник, убийца, каннибал. Такого не надо спасать?

«Я ему обязан», - или ей, без разницы. За исцеление; эта мысль думается как-то исподволь, извлекается с трудом, пока руки Кото – руки, умеющие убивать и побеждать, но не способные спасать, бессмысленно снуют над татуированными линиями. Позвать доктора? Да! – он вскакивает слишком резко. Боль в груди протыкает изнутри, будто мысль из-под лопатки потеряла лезвие, и проскользнула до заживающей раны. Голову коротко ведет, Който сносит плечом (благо, здоровым), дверной косяк, и путь до ординаторской, или как они это называют? – занимает у него одну из вечностей, ставших затем мгновением. «Пожалуйста!» - если Иенага погибнет, это случится по вине младшего лейтенанта Който. Он – старший по званию из находящихся сейчас в госпитале офицеров; у сержанта Цукишимы, как известно, особенные полномочия, и все-таки это ничего не меняет. «Пожалуйста, не умирай», - это эгоизм, липкий и трусливый. «Хочешь быть лучшим, хорошим?» - хочу, хочу, чтобы мной гордились – у него сейчас словно и нет вовсе гордости.

- Доктор Уэно! – удар на дверь комнаты врача обрушивается сильный, всем весом покачнувшегося на нетвердых ногах Който.

- Там… Иенага… помогите ей, - выдыхает, держась за стену, только сейчас поняв, что руки покрыты чужой кровью. Только сейчас понимая, что потратил здесь слишком много времени, спасая человека, который, возможно, и не нуждался в спасении – потому что слишком поздно спасать от подобного выстрела в упор. Доктор Уэно сейчас, наверное, скажет то же самое.

«Но я еще что-то могу сделать!» - шинель на нем – та самая, что была в роковой день. «Странно, что я не приказал её выбросить», - аккуратная штопка напротив сердца – чуть повыше, на самом деле, напоминает Който о штык-ноже Сугимото, о том разочаровании, сквозь которое пришлось продраться, с которым пришлось – хочешь не хочешь – смириться.

- Младший лейтенант! – окрик кого-то из помощников Уэно? Нет, солдат, вернувшийся из города, торопливо козыряющий, пытающийся скрыть, что пьян. Из веселого квартала идет? У-у, ничтожество!

- Знай службу, солдат! – рявкает Който, торопливо, непослушными руками (левая холодеет, кажется) седлая коня. – Окажи помощь доктору Уэно! Где часовые?! – расслабились, пока Който валялся на больничной койке, расслабились без бдительного ока сержанта. «Сержант…»
Даже не вздумай, Цукишима. Я остановлю тебя от этого шага, - ты не уничтожишь себя, выполняя преступный приказ.

«Я тебе не позволю», - спасибо, Иенага.

Рана в груди  держится – не расходится, не вскрывается, только ноет, усталой, тянущей болью, в которой так много вовсе не от штык-ножа.

Отредактировано Koito Otonoshin (2022-06-22 08:18:48)

+1

15

Жизнь - удивительное время. Хрупкое, беспощадное, радостное. Какой была жизнь Иенаги? Она сама не знает, слишком много противоречий, слишком много сомнений, но путь и цели были выбраны, и теперь, чувствуя, как с кровью выходит само ее существование, Кано не жалела ни о чем. Сейчас она была прекрасна, сейчас она поступила правильно, пусть и не самостоятельно, но все же позволив новой жизни появится на свет. Инкармат будет чудесной матерью, заботливой, нежной, любящей свою семью. Именно такой, какой была мать самой Иенаги, на которую бывший заключенный Абашири так хотел быть похожим. Кано прекрасно осознавала, что шансы слишком малы, и была готова.
Это было не зря.
Хотелось бы верить, хотелось бы убедиться самой, что Танигаки, гадалка айну и их ребенок будут в целости и сохранности. Но сознание, будто с разбегу, прыгает в темный омут, погружаясь все глубже и глубже на дно. Если смерть такая - то это не так уж и страшно.


Дождь барабанит в окна, будто жаждет зайти в гости. Кано же, как хмурая нелюдимая хозяйка, косится на стекла, но в палату не приглашает. Она тут уже довольно долго, и, судя по всему, выпускать ее в ближайшее время даже в коридор, не планируют. Правильно, она ведь может кого-нибудь съесть (с удовольствием, кстати) или сбежать. Или все и сразу, только непонятно в каком порядке, но, увы, все знали, что на данный момент Кано слишком слаба и для первого, и для второго. Иенага хмурится, пока никто не видит, облизывает сухие губы и слишком мало говорит, да и не с кем. Последним посетителем, с которым состоялся хоть какой-то разговор - Цукишима, несостоявшийся убийца. Врач-каннибал до конца не поняла мысли Хаджиме и все же нашла в семе каплю благоразумия, чтобы не заставить сержанта седьмого дивизиона завершить то, что он хотел сделать в момент их последней встречи.
Скрипнула половица у двери, оповестив Кано о посетителе. Явно не врач, еще слишком рано, а больше приходить некому. Иенага тяжело вздыхает и приподнимается на кровати, не спуская взгляд с дверного проема. Даже фигуру невозможно разглядеть, как и услышать тихий шепот. Чертов дождь. Тело напрягается, тело ноет, место ранения распространяет боль, будто напоминая, что Кано жива. Живые чувствуют боль, это нормально, это хорошо, это правильно. Иенага тянется к стакану с водой, чтобы проглотить ком в горле, чтобы не разойтись болезненным кашлем, но замирает, ведь гость все же открывает двери.
- Който-кун? - слишком радостный голос, будто они друзья.
Выбрось это из головы, Иенага Кано, друзей у тебя нет, смотри правде в глаза, прими это, не удивляйся, не стыдись. Лучше выдохни, сядь и растяни губы в теплой, почти материнской улыбке.
- Как ты себя чувствуешь? - будто не она на больничной койке, а он, издержки профессии, Отоношин поймет, он умный мальчик.

Отредактировано Ienaga Kano (2022-05-22 07:22:31)

+1

16

Танигаки и Инкармат с новорожденной дочкой уехали. Който порой не верится, что он их все-таки отпустил – но, вспоминая разыгравшуюся в айнской избушке драму, улыбается. Он… он поступил правильно – и осознание этого теплой волной смывает с сердца страх. Он скажет, расскажет, все как было, когда лейтенант Цуруми потребует ответа – и выстоит, каким бы ни был итог.

Он ведь… правильно все сделал. Это не вопрос. Он спас женщину и новорожденное дитя. Он спас солдата, который больше не солдат, - это понимание явилось там, в синеющем рассвете, когда здоровяк матаги рыдал, держа на руках своего ребенка. Он больше не сможет, понял тогда Който – младший лейтенант Който. Он больше просто не годится для этого – и в то мгновение в нем не шевельнулось ни осуждения, ни гордости, ни чего-то такого. Просто – «бывает и так». Он не может заставлять идти за собой того, кто не имеет для этого ни причины, ни целей. У Танигаки сейчас одно на уме – Инкармат и их малявка… как они ее назвали, интересно? Смешная девчонка такая, новорожденные и правда, похожи на пищащих кроликов без шерсти. Крохотная, слабенькая…

«Цукишима и её бы мог убить», - в старую рану под ключицей словно снова входит штык нож, раскаленный, и проворачивается. Който стискивает себя за китель, вытряхивает волосами, вдруг покрываясь испариной. Цукишима – а ты сам выжил бы после такого? Как еще ты бы себя выжег, идиот? Что тогда осталось бы от тебя? – Който даже не понимает, откуда в нем берутся такие мысли, такие слова. Но они – правильные. Цукишима – его солдат, его подчиненный. Что бы их с лейтенантом Цуруми ни связывало. Что бы следом за этим ни ждало самого Който.

- Эй, Иенага! – её тут подкрашивают, что ли? Интересно, кто? Не сама же, она вон, еще и двигаться не может… почти что. Но теперь заметно, что физиономия у людоедки все-таки немолодая, морщины вокруг глаз, да и осунулась после того ранения изрядно. Обычно после такого не выживают, но Иенага, видно, крепко цепляется за жизнь. Или – за чужие жизни, - он так и не может отделаться от мыслей о том, что за всё это – тело, внешность и долголетие, Иенага заплатила множеством чужих жизней.

Отоношин кладет фуражку на тумбочку, садится на стул возле больничной койки. Помогает раненой (или раненому?) напиться, поддерживает за тощую спину, моргает как-то потерянно – все-таки, он даже и не думал, что она выживет.

- Я в порядке, - рана словно поняла, что ему не до неё теперь, и болела только от тяжелых мыслей. Скачка до котана Асирпы и обратно её даже не растрясла. – Был в штабе, оставил отчет о… ну, а, неважно, - не должен он таким делиться с пленницей, с осужденной, с…

- Иенага, с Инкармат все хорошо, - не глядя на неё, негромко произносит Който. – Она… дочку родила. Такую смешную. Я не знаю, как назвали, - смотрит чуть искоса, потерянно, и неожиданно для себя выдыхает:

- Хорошо… что ты тоже жива, - не ради неё. Но ради… Цукишимы. Сейчас он понимает Сугимото Бессмертного, который принялся откачивать Огату Хякуноске – лишь бы Асирпа не стала убийцей – и вот уж чего и предположить о себе не мог.

+2


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Бейся, сердце, бейся тихо, бейся, как в последний раз