ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » — i hope we both die


— i hope we both die

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Crow & Jokerhttps://i.imgur.com/qpF1fjr.pnghttps://i.imgur.com/Uz4O4pH.png
i hope we both die


Our friends say it's darkest before the sun rises
We're pretty sure they're all wrong

+2

2

Ему почему-то удивительно легко дышится в этой темной, еще не до конца излечившейся от поползновений на нее сразу двух богов, подземке; мир коллективного бессознательного не давит ему на плечи усталостью — точнее, не вызывает у него настолько серьезного отторжения, как раньше. Ему это место становится почти родным, течет под кожей вместе с венами-поездами, гулко отзывается в костях, расстворяется под грудиной ощущением правильности. Ему хватило всего-то нескольких тренировок, чтобы вновь ощутить себя на своем месте. Обыденная жизнь была, разумеется, хороша по-своему, да вот только сейчас ему спокойно. Здесь, сейчас, в это время. В этом месте.

Здесь и сейчас.

Он делает несколько глубоких вдохов прежде, чем ступить глубже — по ощущениям, он находился где-то эдак на уровне четвертом, но едва ли его это волновало; прошедший год у него прошел до смешного хреново во всех отношениях;  нынешние несколько дней — он вновь в метаверсе, встречает какого-то парня, который его спасает, натыкается на новый дворец. Все это... странно. И это все заставляет чувствовать себя живым.

Рен думает, что девизом его прошлого года было бешенство — и не только на себя, сколько на весь мир. Возвращение в родной дом не принесло ему ничего, кроме морального истощения, скандалы с родителями — дело привычное и регулярное, и иногда, если честно, ему хотелось бы, чтобы его просто игнорировали. Однако каждый рот не заткнешь, слухи струились и змеились по улицам, и плевать окружающим на то, что с него сняли все обвинения. У Амамии в конечном итоге дорога — только обратно в Токио, учиться подальше от родни, и строить тайные планы — в конце-концов, он ведь дорогой своих родителей идти не собирался.

Вголове у Рена одновременно мыслей слишком много и слишком пусто и спокойно. Его это сейчас, если честно, устраивает полностью — битва всегда хорошо прочищает голову, и в чуть успокоенном мире мементо, ему хорошо. Наверное, потому, что здесь от него зависит только его собственная шкура — и ничья больше. В этом есть стабильность. В этом есть что-то просто правильное.

Бросаясь в темноту, он не ожидает ничего, кроме битвы; той, что заставит кровь кипеть, а что-то тяжелое и липкое внутри, рассеяться вместе с приливом адреналина.

Если бы Рен знал, что год примирения с собой и собственной головой пойдет прахом, он бы, разумеется, сюда не полез.

Только вот он ничего не знал.

Время — величина относительная; оно может тянуться, точно патока или липкая паутина, цепляться за руки и жрать медленно, капля по капле. А может, как сейчас, нестись куда-то, не давая даже шанса вдохнуть и подумать. Амамии это и нужно; он от мира сбегает чаще приблудной кошки, которую насильно усадили в доме, вдыхает прогорклый запах темной жижи, которая когда-то была Тенью — знает, что это лишь иллюзия, и нет ничего подобного, и не оседает на нёбе пылью очередная смерть образа.  Каждый бой — просто борьба с чужим подсознанием, но и от нее зависит, жив ты или умрешь. Выигрыш или проигрыш —  это твоя жизнь в прямом смысле.

Ему хочется смеяться от боевого азарта. И хочется впиться кому-то в глотку. Впрочем, стоит пыли сражений осесть и собственном ощущениям прийти в норму, как все вновь успокаивается. Не хочется так сильно рвать и метать.

В конечном итоге, так сбрасывать стресс ему гораздо привычнее, чем разговаривать с очередным психотерапевтом, от которого мало толку. Доверять он им все равно не научится.

Слишком много неприятного связано с белыми халатами и чужими грязными пальцами, перетряхивающими ему душу.

На пике эмоций ощущения острее — точно бритвой прорезает их звук; он резко оборачивается, не видя ничего, кроме голодных темных теней, в которых, по иронии, скорее всего, живут свои собственные Тени. Но он знает — ему не показалось, он ощущает это, он это знает.

А потому бросается на звук — хищник в добычу,

Наносит первый удар. Мельком отмечает — человек.

И смутно — что-то знакомое. Что-то привычное.

Верить в это не хочет. Стреляет первым.

Он догадывается, с кем начинает битву. А верить - не хочет. Похоронено и отпето.

Кровоточить начинает, как свежая рана.

+2

3

Окружающее пространство как и обычно, — словно и не было этих пары лет спокойствия в дали от всякой когнитивной чепухи и смертельной опасности, — впечатляло своим видом. Темные, вытягивающиеся до самого дна бездны, коридоры подземки, кажется, жили своей собственной жизнью, едва заметно вздыхали и вздрагивали каждый раз, когда очередная Тень рассыпается прахом. Акечи недовольно поджимает губы — слишком просто. Ему не хватает вызова, челленджа, гребанной балансировки на острие ножа, когда от любого твоего действия все летит в пропасть. «Адреналиновый маньяк», — сам над собой усмехается Горо, стряхивая с руки липкую темную жижу, последнее напоминание о том, что здесь была неприкаянная Тень.
Он и сам не понимает, зачем вообще сунулся в это болото снова. Может, потому что попытки найти себя в жизни каждый раз оканчивались провалом: уставший прятаться за маской дружелюбия, Акечи снова и снова сталкивался с людьми, которых проще было пристрелить, чем объяснить в чем они неправы; возможно, его изъедала тоска, каплями кислоты выжигая где-то глубоко внутри его и без того истерзанную душу. А может, ему впервые за долгое время стало просто любопытно, откуда в центре Токио могла появиться голубая бабочка с хрустальными крылья, и зачем она с упорностью, достойной лучшего применения, снова и снова пролетала мимо бывшего детектива в сторону станции метро.
В итоге, в один момент всё снова вернулось на круги своя: Ворон в старом черном костюме, один, посреди бескрайнего пространства метаверса, в голове у него с редкой периодичностью отпускала комментарии недружелюбная Персона, а рука привычно ложится на оружие. Будущее, столь туманное и неясное, начинало обретать более конкретные черты: раз появилась возможность снова пользоваться другой реальностью, значит, при необходимости, всегда можно было вернуться к старому занятию. Не обремененный моралью и более не сдерживаемый рамками «надо играть послушного мальчика», Акечи мог достичь всего, чего только пожелает.
Легко шагая по пустынному пространству, не особо стараясь быть скрытным, Горо обдумывал, как лучше распорядиться полученной возможностью. Прошлый опыт подсказывал, что в расчеты стоит брать слишком многое, иначе был неиллюзорный шанс снова столкнуться с той шайкой, вечно сующих свой нос в чужие дела. О, даже находясь вдали от центра событий, Акечи то и дело натыкался на новости о Фантомных ворах: вот их для удобства снова обвинили главным злом целой нации, а тут промелькнула заметка, как они изменили сердца далеко не последних людей в политики и общественной жизни. Конечно, последний год касался более тихим, чем все остальные, но Ворон был уверен, что это только видимость. Возникни необходимость — и эти самопровозглашенные стражи справедливости снова выйдут на тропу войны.
«Прах к праху, пепел к пеплу»,  — повторял себе Горо, тем самым напоминая, что для других, и, в первую очередь, для него, он мертв.  В этом были свои плюсы, а значит, не стоит менять уже имеющихся позиций…
… и именно в этот момент, исключительно на рефлексах, отточенных до срабатывания в  бессознательном состоянии, Ворон смог почти уйти из-под удара откуда-то сбоку. Сердце заходится в бешенном ритме, по телу привычно разливается адреналин, бодрящий  не хуже самого крепкого кофе, и под непрекращающийся смех Персоны, он успевает выставить клинок перед собой, прежде, чем лезвие кинжала противника вскроет ему горло. По подземному туннелю прокатывается звук удара стали о сталь, и две темные фигуры замирают на миг, смакуя этот момент столкновения. На осознание уходят доли секунды,  а после —  время теряет свое значение.
Какая жаркая встреча, Джокер, — Акечи не прячет усмешки, он, несмотря на все свои предыдущие мысли, ликует, словно только что получил лучший подарок в этой чёртовой вселенной. Не важно, правда ли увиденное или нет — его устроит и иллюзия, мимолетная тень былого. Главное, что сейчас он чувствует себя как никогда живым — впервые за эти бесконечные два года. — Так жаждешь повторить нашу дуэль?
Скула саднит, на клинке кинжала виднеются кровавые разводы — первая кровь на счету у Джокера, но Акечи не намерен проигрывать так просто. Крепче перехватывая рукоять, он отскакивает назад, пытаясь держать дистанцию, чтобы контролировать ситуацию, но все это бесполезно, поскольку его противник знает о Вороне, пожалуй, больше, чем он сам о себе. Любой маневр, любая стратегия — всё это как на ладони, и потому, Горо бросается на противника, позволяя своим желаниям взять верх над своим разумом.

+2

4

Ярость.

Пожалуй, именно так можно было описать горящее чувство внутри, выжигающее все до основания, без остатка, до выбеленных костей; вместе с болью под грудиной расползалось едкое и кислотное, заставлявшее кровь гореть, точно спичку кинули в бензин, заставлявшее растягивать губы в сардонической усмешке, больше похожей на оскал и сжимать пальцами кинжал так сильно, что пальцы немели и белели под тканью перчаток. Ярость чистая, неразбавленная и настолько чужеродная, что почти весело. Давится смехом ядовитым в глотке, позволяя себе отпрыгнуть — разрывает дистанцию вместе с Вороном, остается чуть дальше от него — блеск в глазах под маской дикий, шалый и чертовски неуместный. В темных коридорах столкнулись мертвецы — больше, чем в одном смысле. Чужая кровь на кинжале алеет  слишком ярко в темноте — иллюзия, разумеется, но в этом есть какой-то свой собственный личный ад; смотреть на алый-алый и вспоминать раз за разом, как под оглушительный звук выстрела умирает что-то внутри, отпечатываясь паршивым алым за веками; Рен смеется, и в этом смехе мало человеческого, темное пламя проклятия и оскал Арсена в этом смехе, горечь под корнем языка и саднящая глотка — точно наждачкой по слизистой прошлись и засыпали раны солью.

Гори, гори и не вспоминай, то, что было мертвым.

Джокер сходит с ума от всего и сразу. Слушает чужие слова и вновь скалится диким зверем — кончиком языка проходится по кинжалу, и кровь на вкус едкая, но это, разумеется, бред. Она на вкус всего лишь медь и соль. Ему же кажется, что она отдает цианидом и ложью.

Всего мгновение проходит от этого жеста — и Ворон бросается на него; Джокер ускользает от атаки с удивительной легкостью — тело помнит каждый чертов чужой выпад, они работали вместе слишком долго, чтобы не реагировать, и все же в этом есть какая-то извращенная неправильность. Мертвое сражается с мертвым. Он, возможно, мог бы даже подумать, что это — лишь тень, но на кончике языка все еще остается кровавый привкус чужой раны, чужие движения резкие, отточеные и привычные, а он сам чувствует себя на грани между паршиво и чертовски охуенно.

Это определенно не Тень. Тени — не живые существа и не кровоточат. Интересно, не сошел ли Рен с ума окончательно? Черт его знает, но сейчас он об этом не собирается думать дольше, чем необходимо. Ярость вновь вспыхивает внутри, расправляет свои черные крылья и поселяется в каждом произнесённом слове.

- Я думал ты мертв, ублюдок, - шипит он, и голос у него не похож на его собственный — резкий, жесткий и дикий, но видят боги, ему на это плевать — боль внутри смешивается с яростью и надеждой во что-то совершенно отвратительное, черное и вязкое, и ему кажется, что его сейчас вырвет от самого ощущения правильности и неправильности происходящего.

Рен — хищник, почуявший свежую кровь, он готов преследовать свою жертву до самого края света, пока тот не выдохнется и не устанет; не остается от привычного спокойствия лидера и следа — даже намека. Коктейль из чувств и эмоций слишком сильный — и в него примешивается капля азарта, когда он подныривает вниз, ускользая от чужого удара — только для того, чтобы ударить коленом в район солнечного сплетения.

Никакой пощады.

Он помнит, что умеет делать чужая Персона, и тасует свои — из тех, что остались, - но руки надежнее, холодное оружие — вернее, а еще он знает, что находиться так близко — опасно, но ему плевать. Чувствовать чужой пульс под прикосновением от удара, чувствовать биение крови и бурлящее, похожее на ненависть, чувство внутри — что-то странное.

Потому что ненависть между ними — это, конечно же, привычно.

И в этом, конечно же, многое от лжи.

Он разрывает дистанцию быстро, не дает себя ударить — и бросает, с тонким звенящим оттенком боли:

- Где ты был?

И не ждёт на этот вопрос ответа, призывая Рауля.

A la guerre comme à la guerre

+2

5

Ворон усмехается, довольно глядя на чужой оскал, он чувствует почти небывалую гордость вперемежку со злорадством: был ли хоть кто-то в жизни Джокера, способный довести его до такого состояния бешенства? Внутри запутывается клубок собственных чувств, они переплетаются, отказываясь подчиняться холодному разуму, захлестывают собственной силой подобно цунами, заставляя идти на поводу у эмоций. Единственно верный и правильный выбор «Уйти, залечь на дно, не ввязываться в это дерьмо опять» растворяется под тяжестью яростного и радостного «Пристрелить! Подчинить своей силе!»; чужой азарт подобен самому страшному наркотику — достаточно одной капли, одного намека, чтобы не быть способным отказаться от него.
Для местных обитателей Мементоса бессменный лидер фантомных воришек слишком активен, зол и напорист. Акечи уверен, что ни одна Тень не способна выдать настолько широкий и настолько глубокий спектр эмоций, и потому выжидает окна в движениях оппонента, ждет ошибки, которой можно будет воспользоваться. Единственное, к чему не готов бывший детектив — это к светской беседе посреди этой битвы.
Вопрос застает врасплох. Он выбивает из привычного ритма, всего на секунду, на чертов миг удивления и мелькающего под коркой головного вопроса, возможно, впервые за их непростую историю общение, желания дать правдивый ответ, которым так предприимчиво пользуется Джокер. Удар вышибает из легких воздух, и все содрогается от боли. Будь Горо менее опытен в подобного рода вещах — он бы рухнул на пол изнаночного мира подземки, но тело почти рефлекторно отвечает резким движением, которое, правда, не попадает по противнику.
Дам тебе профессиональный совет как старому... другу, — в голове шумит от нехватки кислорода, голос хрипит от кашля, и, может, именно поэтому так сложно правильно подобрать подходящее слово, которое смогло бы описать их отношения более полно. Но выбранный вариант насквозь пропитан ложью и насмешкой, Ворон просто неспособен избавиться от собственной желчи и яда, особенно в отношении Амамии.  — Если не хочешь слушать ответ на вопрос — не задавай его, черт бы тебя побрал, а просто бей.
Он видит, как рука в красной перчатке тянется к маске, а значит, никакой передышки не будет. Коротко выругавшись, Горо едва успевает откатиться в сторону с места, куда обрушивается проклятие, такое же сильное и яростное, как и эмоции хозяина персоны. А в голове, под заливистый смех собственного другого Я, Ворон снова и снова повторяет прозвучавший вопрос, словно бы пытаясь найти правдоподобный лживый ответ, который мог бы удовлетворить этого помешенного психопата, сбежавшего со всех сеансов психотерапии.
«Где я был все то время, что ты пытался жить адекватной жизнью нормального человека? Серьезно? Из всего возможного это единственное, что тебя волнует?»  — у реальной правды неприятный привкус бессилия и запах больничных коек. Правда, оглушающая и до неприличия простая, напоминает дыру в собственной жизни длиною в полгода, полную серого потолка, букета медикаментов и чертовой реабилитации после «случайного нападения» на некогда известную личность. Эта правда не имеет никакого отношения к Рену, и Ворон мечтает ее похоронить в самом себе, запечатать в уродливом шраме, последнем напоминании об отце и собственном проигрыше ему.
Уж точно не на Окинаве, если ты вдруг думал меня там найти,  — насмешка срывается с губ быстрее, чем мозг успевает обдумать эту мысль. Она выдает детектива с потрохами, вскрывает припрятанные карты и факт того, что даже так, даже тогда — Горо следил за ним. Неотрывно, внимательно, с болезненным любопытством, помня все, что должно было забыться. С Джокером всегда: стоит раз ослабить бдительность, и он стреляет навылет по открывшейся слабости, не важно, словами или пулями. Одно его присутствие выводит Акечи из состояния равновесия, и поэтому единственный верный вариант сейчас — перехватить инициативу и бежать к чертовой матери прочь от него. Прочь от пронзительно яркого взгляда и сладкой ярости, сжигающей лучше любого огня.  Только вряд ли он позволит так просто ускользнуть своей новой «добыче».
Сил на использование Персоны не осталось: эта вылазка оказалось более длинной, чем обычно, и Ворон совершенно ни при каких обстоятельствах не рассчитывал, что наткнется на такого противника. Где-то внутри, за шелухой язвительного смеха над самим собой, он чувствует беспокойство, вгрызающееся в душу. Оно сбивает с толка, не давая понять, чего боится больше Горо — проиграть своему давнему противнику... или же победить его, тем самым окончательно вычеркнув из своей жизни.
Пистолет ложится в руку привычным движением. Вид Джокера в прицеле отдает ностальгией и горечью, от которой тошнит сильнее, чем от собственной гнили притворства. Короткий миг, за который Акечи жизненно необходимо поймать взгляд Рена, растягивается в бесконечно длинную секунду ожидания, а затем раздается выстрел, расставляющий все точки там, где осталась недосказанность.
Пуля, чиркнув искрами по выставленному в защитном жесте лезвию клинка, со звоном улетает в темноту, оставляя на предплечье противника глубокую царапину. Они оба знают, что это значит. Ведь Горо всегда бьет точно в цель.
Разве для тебя не будет лучшим решением и дальше считать меня мертвым?

Соглашайся на этот дерьмовый вариант и проваливай куда угодно, главное, как можно дальше от меня. Иначе в следующий раз все будет по-другому.

Отредактировано Akechi Goro (2021-08-13 20:38:27)

+2

6

Есть в том, чтобы находиться под дулом чужого пистолета, какая-то извращенная ностальгия с примесью крови на треснувших губах; серые стены допросной, саднящее от боли тело и осознание простой истины — он его подловил и переиграл. Стоила ли их игра тогда свеч? Возможно. Сейчас он об этом думает едва ли — выстрел бьет по ушам непривычно-громко, и отразить его получается едва-едва — на лезвии останется вмятина явно, во взгляде за маской читается ярость пополам с каким-то почти восторгом; он, разумеется, услышал чужую фразу — и удушливое веселье разливается под ребрами еще сильнее, въедается в кости и поселяется внутри, скалясь так же, как скалился Рауль или Локи, которого он так давно не видел. Они, в общем-то, похожи — эта мысль скользит в черепной коробке почти лениво, испаряется быстро, будто снег под весенним солнцем, и уступает дорогу грязному, мерзкому и почти чужеродному желанию сделать противнику больно.

Разумеется, если ты не желал ответа на вопрос, не стоило его задавать. Разумеется, если бы ты желал считать человека безнадежно умершим, не цеплялся бы за обещания, данные где-то в темноте таких же подземелий; не смотрел на сводки без вести пропавших, глотая комок колючей проволоки из вины и злости на себя в горле. Разумеется, так ему было бы лучше, лучше, лучше.

И, разумеется, каждый гребаный раз что ему будет лучше, решают за него.

Рен смеется — и в этом смехе мало человечного, в нем — смесь ярости и боли пополам с какой-то совершенно ненормальной истерикой, и он осознает, что выглядит сейчас ничем не лучше сумасшедшего. Изнутри горит, выжигает землю напалмом злоба, вспыхнувшая от простой искры: как же ему надоело, когда все решают за него, что будет лучше для него. Как же его бесит, когда приходится душить в себе желание врезать кому-нибудь по лицу.

Смех замолкает резко, но улыбка на лице остается, опасно напоминающая бритвенно-острый оскал. Он бросает на своего противника взгляд — резкий, острый, препарирующий, и молча делает шаг вперед. Два. Три. Сокращает расстояние, не пытаясь атаковать. Молча смотрит на него, и в этой холодной тишине гораздо больше слов, чем в любой пафосной речи.

У него было достаточно времени на то, чтобы рана зарубцевалась. Говорят, конечно, что время лечит — в его голове эти слова произносятся почему-то елейным голосом Такуто. Говорят, что есть вещи, которые просто нужно пережить и отпустить. Глупые глупые люди не представляют себе ситуации, когда в мире есть только черное и красное, когда весь твой мир сузился до пространства маленького квадрата, по углам которого мечутся тени. Он не сошел с ума, разумеется, сойти с ума, когда ты не был в адекватном состоянии изначально — проблематично.

Люди не восстают из мертвых. На это понимание глупые люди способны.

Люди не восстают из мертвых. Если такое происходит — значит, они и не умирали.

Рен смотрит на него с холодным, почти ледяным блеском в глазах, когда кидается на него — молча, нацеленный на убийство.

Есть что-то чертовски странное в том, как меняется у него самоощущение, стоит ему всего лишь поменять используемую персону — сейчас, чувствуя внутри только холодную, глубокую ярость, он понимал, почему это работает вот так.

А еще, пожалуй, есть вещим, о которых психоаналитики безнадежно и пусто лгут. Внутри кровоточит с новой силой

Атака проходит льдом — ему хватает этого, чтобы с удивительной легкостью оказаться сбоку от противника; выстрел прямо над ухом для дезориентации сменяется ударом коленом в грудь, прежде, чем оказаться сверху, прижав лезвие к горлу. Это просто, в конце-концов: кинжал у чужой глотки, взгляд глаза в глаза и холодное, резкое:

-  не решай за меня. Ты проиграл, кстати.

И плевать, что он чувствует чужое лезвие на собственной глотке. Чувствует кровь.

Он может сдохнуть прямо здесь — и его это волновать не будет.

+2

7

Если хоть что-то осталось в этом прогнившем до самого основания мире неизменным – так это упрямство Джокера относительно принятых им же самим решений. Воспоминание о том, каким бешенством загорелись глаза Рена, стоило ему услышать любезно предложенный Вороном вариант, еще долго будет греть черную душонку детектива в минуты тоскливого существования в серой реальности. Ровно, как и болезненный восторг, с которым Акечи наблюдал медленное неотвратимое приближение Амамии к себе.
Было в это что-то особенное, словно само время замедлилось, позволяя прочувствовать каждую секунду, каждый звук и блик оружия в тусклом помещении, наполняющие эту чертову вечность ожидания с названием  «Как должно быть на самом деле» самой  жизнью; словно все остальные возможные варианты –  это грубая подделка, неумелая калька с чего-то поистине грандиозного, не имеющего точного определения и описания.
Где-то в отдалении своего сознания, словно наблюдая за собой со стороны, Горо размышляет над тем, что невольно он пытался загнать Джокера в те же рамки правильных и единственно верных решений, в которых когда-то оказался сам. Он словно пытался выкрасить его в свой чернильно-вороновый цвет поверх всех этих ярких красок всепрощающей дружбы и веры в силы лидера, показать, что иного пути нет, не было никогда, только ярость и боль, самая честная и  правдивая, только путь сражений, отвоевывающих хотя бы глоток свежего воздуха среди протухшей затхлости существующей реальности. Акечи как будто чертит самим собой в жизни другого человека черту до и после, делая их союзниками на ином уровне восприятия.
Усмешка ложится на губы привычно и легко, зеркально отражаясь  от звериного оскала Амамии. Ворон не собирается сбегать и уж тем более не собирается завершать этот поединок, не здесь и не сейчас, у него другие планы на Джокера,  отказавшегося следовать за голосом разума. Делая глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено зашедшееся сердце, Горо подбирается как для прыжка, готовый принять любой удар. Он словно медленно и максимально неосторожно идет по хрупкому льду терпения своего оппонента, ожидая, когда тот подломится и поглотит в темные омуты.
Все случается в один миг: осмысленно-вдумчивый взгляд Джокера словно приобретает стальной отблеск решимости, его маска горит, освобождая очередную Персону; Ворон успевает выставить клинок перед собой за мгновение до того, как лед врезается в него, спина вспыхивает мелкими очагами боли, заставляя Акечи лишь коротко выругаться и крепче стиснуть зубы;  холод неотвратимо расползается по пространству, и от этого мелкие царапины по всему телу начинают неметь. Выстрел, удар – и бывший детектив уже на лопатках, собственным телом оценивая все неровности Мементоса. Кинжал у горла не имеет никакого значения, потому что эта битва была не ради победы, а ради чего-то большего. Для них обоих.
Горо позволяет себе всего на секунду коснуться затылком пола, тем самым давая себе передышку, давая возможность ощутить, как тело немилосердно ломит от боли, как холод забирается под костюм, вытягивая на поверхность неприятный озноб, почти забытые воспоминания о стерильных коридорах  чужого Дворца и понимание, что Джокер, черт бы его побрал, знал, чем и куда бить, после чего резко  поднимается вверх корпусом, напрочь игнорируя холодное лезвие, оставляющее красную тонкую нить на собственной коже. Будь у Рена желание убить – он бы не мешкал, тем более, что возможностей до этого была масса.
Ворона веселит их положение, он даже не замечает, что пара смешков и комментарий «Как прелестно» звучат уже не в его голове, а вслух. Может, именно поэтому собственный клинок вздрагивает, оставляя в шее противника ровно под ухом очередной красный росчерк, набухающий кровью. А затем, вдоволь насладившись холодной яростью противника, он доверительно, почти интимно, как самый страшный секрет, рассказанный самому близкому другу на ухо, спросил, аккуратно собирая большим пальцем свежий подтек крови по бледной коже Джокера:
Ты в этом уверен? — проигрыш в поединке означает, что конечной целью была победа. Но Акечи уверен, что у этой спонтанной битвы не было никакой конкретной цели, кроме боли. Так можно ли сказать, что он проиграл, когда вместе с болью Горо получил и удовольствие?
Свободная рука резко перемещается на затылок Джокера, цепко хватаясь за волосы, царапая кожу, не выпуская из болезненного захвата. Последние силы уходят на то, чтобы растворить собственную маску, призывая Локи, и, под аккомпанемент собственного смеха, разжечь под собой огонь проклятия. Черные языки пламени разъедают открытые раны, они поглощают предложенную добычу, даруя в обмен на боль силу.
Кажется, у нас пат, — ослабь давление кинжала хоть на секунду, Рен потеряет преимущество ситуации; в свою очередь, объятый собственным проклятьем, Ворон уже не может отступить до тех пор, пока не закончатся его силы, какими бы серьезными не были его ранения. Замершие посреди жалящего черного огня в хрупком равновесии силы, балансирующие на грани острия во многих смыслах, потерянные и найденные вновь посреди этого безумства чужого бессознательного люди.
Миг тупиковой ничьей нарушается, стоит в битве появиться третьей силе. Сначала сквозь шум в голове Акечи слышит отдаленный грохот цепей, затем, с усилием заставив себя оторвать взгляд от Джокера, он замечает приближающийся силуэт Жнеца. Не самый лучший противник для битвы, особенно сейчас.
Дерьмо, — выдает Горо, резко смещая приоритеты опасности, после чего пинком сбрасывает с себя Амамию, резко поднимаясь. Тело тут же ведет в сторону, и бывший детектив почти падает лицом вперед, лишь каким-то чудом удерживая себя в вертикальном положении. Полный упадок сил в комплексе с самоличным проклятьем дают дикий коктейль из слабости и раздражения, а руки едва удерживают клинок, наставленный на нового противника. Переведя взгляд на Джокера, Ворон, словно и не было до этого никакой изматывающей битвы, быстро оценивает общие силы против оппонента, после чего  коротко бросает, невольно цыкнув на прервавшую их Тень:  — Отступаем.
Он не думает о том, что собрался вести Амамию из Мементоса прямо в свое логово, с этим можно разобраться позднее, к тому же, фантомный воришка запросто может и не последовать за ним. Сейчас главное  – выбраться в реальность единым куском и зализать полученные раны.

+1

8

Рен слишком хорошо знает, что такое бой, в котором нет победителей  - когда обе стороны безнадежно проиграли, и все катится к черту; ему это ощущение было знакомо слишком хорошо, он с ним жил и существовал, существовал с этим мерзотным бессилием пополам с грязными маркими кошмарами. В этой их битве победителей нет, потому что никто не хотел побеждать — и это Амамия знает с пугающей точностью, а потому лишь усмехается едко, когда чужие пальцы тянут за волосы — чужое лезвие оставляет порез ниже уха, но ему удивительно плевать; давится смешком, который липнет к глотке мокрым снегом и привкусом бензина — проклятье всегда имело острый запах, его не спутать ни с чем, и он прикрывает глаза, выглядя чертовски довольным. Они пролили друг другу кровь и готовы были низвести друг друга до праха — лишь бы не признавать той простой истины, что мозолила глаз точно на белом — пятно; они повязаны слишком сильно, и этот узел не распутать ни смертями, ни чем-то еще. Он готовится принимать на себя удар; ему, в общем-то, все равно, как его в этот раз вывернет наизнанку от чужих атак; однако пламя гаснет и ничего не происходит. Он знает, почему — звук цепей бьет по ушам сквозь бушующую и клокочущую в крови ярость, и Рен грязно ругается себе под нос, когда пинок приходится почти под ребра — ему хватает сил оказаться на ногах, а не плюхнуться на землю совершенно паскудным и малоэлегантным образом — ну, по крайней мере, он не испортит себе имидж Джокера, - и смотрит на Жнеца. Мда, не самое лучшее существо для драки, по крайней мере сейчас. Джокер шипит себе под нос парочку витиеватых проклятий и кивает, когда Ворон приказывает отступать. Спорить с ним не было ни желания, ни намерения. И, откровенно говоря, это было бы по меньшей мере глупым решением. Так что он отступает — без возражений, - и бросается следом, с каким-то почти извращенным удовлетворением отмечая, что и он, и его противник, обладают красноречивыми ранениями в районе шеи.

Внутри него вновь смеется Рауль, но Рен старается внимания на это не обращать.

Он покидает метрополитен следом за Вороном, и, едва первое головокружение от перехода проходит, тут же тонет в звуках шумного вечернего города — ему безумно хотелось кого-нибудь придушить, чтобы этого шума избежать, но вместо этого он просто смазывает кровь с шеи кончиком пальца и смотрит на Акечи таким взглядом, словно тот лично виноват в глобальном потеплении и в том, что в городе по вечерам толпа. Но нет, злость по-новой в нем не прорастает, а подыхает так же стремительно, как и пробудилась раньше — теперь Рен просто успокаивается. Напряжение с него сходит неровными волнами, оставляя после себя только усталость и, совсем чуть-чуть — горчащее на кончике языка подобие раздражения.

Он прекрасно понимает, что ему в Токио вроде бы и не место; стоит жить — пытаться жить, - нормальной человеческой жизнью, а не бродить, точно блудный пес по улицам в поисках чего-то, о чем даже сам не знаешь, что думать. Ему нужно строить будущее, как обычному подростку, наверное — однако Рен растерян и едва ли понимает, стоит ли это трудов.

Запрокидывает голову. Смотрит на небо и выдыхает, следуя за Акечи, которого он умудрялся не терять в толпе людей. В конце-концов, ему слишком хорошо знакомо ощущение, когда кого-то теряешь, и вновь его повторять он не собирался.

То, что Ворон ведет его в свое убежище, доходит до него с опозданием как минимум в минуты три — когда в собственной голове щелкает, что он не направляется к своему хостелу.

Он просто идет следом за ним. И от этого почему-то смешно до боли: они даже не могут нормально поговорить, черт возьми.

Нарушает молчание Рен первым.

- Мне жаль, - говорит он, и голос тонет в гомоне чужих голосов. Не объясняет, к чему именно эта фраза.

Да и не нужно, наверное. Все и так понятно.

+1

9

Выход с изнанки, — привычный и такой знакомый, сопровождается дикой головной болью, милым последствием использования на себе своего же проклятья. Если все, с кем приходилось сталкиваться Акечи по своей второй нелегальной «работе», чувствовали себя так же, он совершенно не удивлен, почему жертвы кидались под поезд, вешались на шнурах удлинителей и вообще старались уйти из жизни как можно быстрее. Пожалуй, будь у него при себе пистолет, Горо бы серьезно задумался, стоит ли эта дерьмовая жизнь того, чтобы ее терпеть.
Привычная музыка улиц навалилась на молодых людей сразу же, как только цветастые пятна перед глазами окончательно пропали, растворяясь в мигающих вывесках местных ресторанов и магазинов. Мельком глянув на Рена, — тот в ответ подарил такой недовольный и раздражительный взгляд, демонстративно убирая пальцем кровь с шеи, — бывший детектив невольно повел плечами, как бы отмахиваясь от возможных претензий.
Не он это начал, — повторял про себя Акечи, уверенно шагая вперед, даже не проверяя, успевает ли за ним его случайный сообщник в не пойми каком деле или потерялся. И разговор был даже не про сегодняшнюю битву, винить в случайной неизбежной встрече можно было кого угодно, но только не Джокера, явно не ожидавшего подобного. Не он это начал?  — успокаивающая мантра начинает сдавать перед мыслью, что, может, не начни Горо прислуживаться Шидо, ничего подобного бы и не случилось. Или, все сложилось бы совершенно иначе, так, что двум соперникам не пришлось пытаться убить друг друга каждый гребанный раз, стоит только встретиться.
И именно в этот момент, когда замкнутый круг мыслей начал раздражать больше, чем текущая ситуация, Ворон услышал совершенно неуместное и какое-то невозможно правдивое «Мне жаль». Злость наравне с раздражением захлестнула детектива, и тот на мгновение даже потерялся, не зная, как облечь в слова собственные эмоции, напоминающие бурлящий вулкан.

Жаль, что действовал так, как считал нужным?

Жаль, что не включил в свой длинный список спасенный и благодарных только его одного?

Жаль, что не мог найти?

Жаль, что считал мертвым?!

—  Засунь свою жалось себе в…   —  от тона голоса Акечи вздрагивает рядом идущая женщина, она подозрительно косится на странно потрепанного и раздраженного юношу, уже мысленно решая дилемму, стоит ли сообщать хранителям правопорядка о подозрительной личности или все же успеть попасть на распродажу в местный супермаркет. Ворон проглатывает окончание фразы, недовольно поджимая губы. Им ни к чему сейчас лишнее внимание: Горо, пусть и в чистой одежде, но наверняка выглядит сейчас так, как будто им протирали лестницу всей станции Синдзюку, Амамия в целом выглядит так, как будто повстречал мертвеца и теперь явно не понимает, что с этим делать; оба с красноречивыми порезами, едва заметными подтеками крови и стабильным недосыпом. Быстро отделаться от патрульных не получится ни при каких обстоятельствах.
Коротко, но емко ругнувшись, Горо прибавляет шагу,  решая высказаться Рену исключительно за закрытой дверью, чтобы не мешали случайные свободные уши, благо, до конечной точки осталось всего пара минуть ходьбы.
Еще никогда путь до собственной квартиры не был таким мучительным для Акечи.  Ему казалось, что в груди у него подпален динамит, который вот-вот рванет, стоит неосторожному слову сорваться с губ. Внутри бродил совершенно сумасшедший коктейль эмоций из восторга, ярости и апатии, и все это дело было ярко приправлено невыносимой головной болью. Ворон пытался понять, как вести этот диалог, какую маску надеть, чтобы защитить самого себя, но все это не имело никакого смысла, потому что любой прогноз ситуации, любая попытка представить, как это будет, рушилась об острый и требовательный взгляд Амамии, словно бы требующего только одного. Быть собой.
Дверь в квартиру оказалась перед носом Акечи слишком быстро. Все, что он мог —  это смириться с неизбежностью и  запустить после себя в серое пространство своего обитания самый непредсказуемый элемент его жизни.
Квартира неизменно встретила своего хозяина легким бардаком и болезненной пустотой. В небольшом коридоре на тумбочки валялись старые больничные счета еще того времени, когда Горо выжил после стычки с собственной Тенью во дворце Шидо; на кухонном столе, на небольшой потрепанной салфетке был разобран пистолет, постоянно заедающий при выстреле; рядом стояла объемная аптечка, незаменимый атрибут двойной жизни бывшего детектива. 
Никакого «Чувствуй себя как дома» и уж тем более не «Устраивайся поудобней» не  было и в помине. Уверенно пройдя вперед к столу, не особо заботясь тем, чтобы убирать лишние свидетельства своей жизни, Ворон, напрочь игнорируя Рена, привычно вскрыл аптечку, пробегаясь пальцами по представленному набору медикаментов. Вытащив необходимое, он, словно вспомнив о чем-то, развернулся к Амамии, кинул в него бутылек с антисептиком и парочкой пластырей, и, демонстративно медленно стягивая перчатки с рук, произнес спокойным, почти будничным голосом:
Итак. Какого черта ты тут забыл? — это был очень удобный, обтекаемый вопрос. Он включал в себя как момент настоящего, так и всю ситуацию в целом, о которой пока был не в курсе Ворон.
И, словно устав бегать от самого себя, перестав прятаться за отговорками и бесконечными псевдопричинами собственных поступков и действий, Горо с пугающей ясностью осознал, глядя на стоящего перед ним человека, отчего на душе была такая буря чувств и эмоций.

Я скучал по тебе, черт побери.

Отредактировано Akechi Goro (2021-08-19 13:23:14)

+1

10

Он не реагирует на чужую агрессию — скорее, просто ее принимает, как данность, как небольшой квирк характера, от которого ему бессмысленно даже пытаться избавляться; он и не хотел, в общем-то — потому что в этом весь Горо Акечи и был, острый, резкий и яростный, готовый биться до последней капли крови — и убить, если того потребует ситуация. Рука у того не дрогнет — это он знал чуть ли не на собственной шкуре. И все же, сейчас ситуация была далека от привычной, пусть она и отдавала оттенком какой-то почти странной ностальгии. Он выдыхает — и просто топает следом, не позволяя себе ответить и держа язык плотно прижатым к нёбу, чтобы не было желания огрызнуться и рявкнуть лишнего.

Токио встречает его унылыми рядами переулков и запахом бензина, бетона и гниющего по углам мусора, который не удосужились убрать; привычное ощущение . Он вперивается в чужие лопатки взглядом и силится его не потерять — тоже привычное ощущение, в каком-то смысле.

Вся ирония в том, что уже потерял.

Вся ирония в том, что нашел.

Сука.

Внутри у Рена хаос не успокаивается, даже когда он оказывается в чужой квартире — серые стены выглядели безжизненными и пустыми, и намек на то, что место обжито и в нем все же кто-то умудряется жить, был в мелких (иногда не очень), предметах: куча бумаг, аптечка, пистолет, легкий бардак и запах антисептика смешанный с чем-то подозрительно напоминающим масло и паленую кожу. Рен старается об этом не думать, когда выскальзывает из своей обуви и проходит в квартиру, в которой ему не то чтобы были рады, но, по крайней мере, не выгоняли. Он ощущает себя котом на новом месте — и воровские привычки дают о себе знать, стоит ему подцепить из кучи странных листов случайный. Счет в йенах он видит достаточно внушительный, но опять позволяет себе прикусить язык и не дергаться, не задавая лишних вопросов. Бумага отправляется на место, взгляд же вновь возвращается к изучению чужого жилого пространства. Удивительно мало можно было сказать что-либо о жизни Ворона по его жилищу: холостяцкая берлога в самом странном из смыслов. Амамия поводит плечами, ловит брошенные ему припасы с отработанной фантомной ловкостью, и, бросив сумку на пол рядом с юношей, самым бесцеремонным образом топает на кухню, по пути зубами избавляясь на антисептике от крышки. То, что он может вскрыть бутылку как-то не так и бодро наглотаться данной смеси, его вообще не волновало.  Возможно потому, что проблем у него не возникло. Порез он обрабатывает отстранено, почти на автомате — и так же автоматически его заклеивает, ставя уже не нужное лекарство на стойку.  Со вздохом проходится по кухне, и отмечает про себя, что у Акечи мышь в доме не то, что повесилась, но и объявила гуманитарный кризис, перед этим успев мумифицироваться и истлеть в труху. Он подавляет вздох и просто возвращается к своей сумке, из которой со скорбным выражением лица извлекает две простых баночки инста-рамена и ставит их на стол перед Горо, фыркая.

- Надеюсь, чайник у тебя есть.

Все, что угодно, лишь бы не отвечать на вопрос, наверное. Но нет, Рен скорее предпочитал вести такие длинные и явно тяжелые разговоры в более-менее нормальном состоянии. А ему что-то подсказывало, что Акечи после своей выходки с проклятием, едва ли был в норме. Сам Амамия тоже, конечно, не был светочью адекватности в этом балагане, потому что все его тело ломило, а из желаний было разве что последовать примеру несчастной мышки, но он был выше этого.

Он скрещивает руки и опирается бедрами на кухонный стол, запрокидывая голову. Медленно выдыхает, чувствуя себя сейчас настолько странно, насколько это вообще возможно. Он дома у Акечи. У живого, мать его, Акечи.

Запускает пальцы в волосы, считая до пяти, прежде, чем отвечает:

- А что на счет тебя?

Отвечать вопросом на вопрос — не самое лучшее решение. Впрочем, он не пытается успокоить себя, когда внутри вспыхивает странный, почти темный огонь. Поворачивается — смотрит серой сталью, склонив голову на бок. Прежде, чем принимать поспешные решения, говорил ему когда-то Ивай, стоит досчитать до десяти, а потом уже действовать.

Он досчитывает до шести, а потом руки действуют быстрее собственного сознания — притянуть за ворот через стол резко, быстро, и хаотично поцеловать; больше мазком, чем поцелуем, укусом больше, чем лаской — прежде, чем отстраниться.

Я скучал — не говорит он.

Я ненавидел тебя — не говорит он.

Я ненавидел себя — не говорит он.

- Я рад, что ты жив, ублюдок, - смеется он хрипло, и делает шаг назад, зная, что рискует словить по морде. Не сказать, чтобы незаслуженно.

+1

11

Акечи молчаливо наблюдает за движением Джокера по пространству, с каким-то изощренным удовольствием усмехаясь, когда тот не находит достойной своего вкуса еды на его кухне. Это даже забавно: представлять, что вот так — странно, непривычно и нереально, — было бы всегда, сложись обстоятельства немного иначе. Ворон скрупулезно обдумывает эту мысль, смакует мелкие несуществующие детали, пытается выдумать возможные причины для ссор и способы разрешения конфликтов, не давая при этом себе возможности пересечь определенную черту, после которой пути не будет не то, что назад, а вообще никуда.
Появившиеся пару пачек лапши Горо встречает смешком, качает головой, тут же сожалея об этом, но стойко держит свою маску «Все в порядке», предпочитая дождаться ответа на свой вопрос. Есть у него странное ощущение, что стоит отвернуться, стоит только уснуть или просто избавиться от мигрени, и эта иллюзия развеется, оставив после себя лишь разочарование осознания и пустоту, еще более емкую, чем была до этого. Боль — самый честный и правдивый его союзник, она не позволяет забыться, не дает и шанса думать, что все происходящее лишь бред воспаленного сознания. Боль держит его в этой реальности крепче всего на свете.
Чайник есть, — он вздыхает, скидывая перчатки на столешницу, после чего с нескрываемой насмешкой добавляет, пожимая плечами: — Кружка всего одна, — и это даже не попытка указать на то, что он не ждал гостей, нет. Скорее просто факт, что у него нет необходимости во второй кружке. Не для кого. 
Встречный вопрос звучит для Ворона максимально странно. Он на секунду-другую удивленно замирает, пытаясь понять, серьезно Амамия собирается таким образом уйти от ответа, или это очередная словесная мишура в попытке собраться с мыслями. С губ почти готово слететь колкое замечание, что, вообще-то, тут он живет, но все это становится незначительным и бессмысленным, стоит чужим рукам крепко схватить его за ворот рубашки и притянуть через весь стол ближе к Джокеру. Горо едва успевает упереться  в столешницу, чтобы не рухнуть на нее, в то время, как мысли сжимаются до крошечной точки сознания.
У поцелуя нет никакого романтического флера, нет восторженного трепета или нежности, он похож на мгновенный укол, слишком короткий, недостаточно сильный, чтобы можно было поверить в происходящее. Всего пара секунд, за которые Акечи только и успевает, что удивленно вздохнуть чужой запах да подумать, что Джокер всегда каким-то магическим образом успевает опередить его, как в поступках, так и в мыслях. Это раздражает, подстегивает, заставляет стараться еще больше.
Отступление Рена Горо воспринимает как детскую игру «Догони-поймай», и при этом, совершенно не понятно, за кем идет охота. Пытаясь унять бушующий ураган разнообразный эмоций в своей груди, он неотрывно, с легким прищуром наблюдает, проводя по губам пальцем, смакуя послевкусие легкого безумства и едва заметной горечи на языке. Мозг отказывается просчитывать какие-либо возможные варианты будущего, он словно замер в одном-единственном моменте, переживая его на повторе как заведенный.
Даже так? Как интересно, — собственный голос звучит непривычно ломко, выдавая волнение. Акечи силится заглушить в себе внезапную непомерную жадность до чужого тепла, это уродливое желание не выпускать из собственных рук, даже, если это причинит боль им двоим, но чертов поцелуй рушит любые прочерченные границы дозволенности в голове Ворона.  Он злиться, в первую очередь на самого себя, и совершенно не понимает, что делать с текущей ситуацией и как правильно реагировать. — Надеюсь, ты не думаешь,  что это будет считаться оплатой за проживание? 

Потому что этого недостаточно.

Кивнув в сторону потрепанного жизнь чайника, Горо предпочитает отступить, заняться уже давно привычными делами, чем-то понятным и простым, чтобы привести мысли к порядку. Ему все равно, как это выглядит со стороны — потому что единственный зритель данного действа и есть причина всех изменений. Единственный минус данного тактического отступления в том, что отступать, собственно, некуда.
Решение обработать полученные раны перестает казаться таким привлекательным, стоит только закончить с мелкими порезами и, проверки ради, стянуть рубашку прочь: пара царапин на боку и спине выглядят достаточно глубокими, чтобы оставить их как есть. Акечи поджимает губы, недовольно кривясь, после чего ищет взглядом Рена, проверяя, нашел ли тот многострадальный чайник. И в этот чертов момент, он готов был поклясться чем угодно на свете, пространство взрывается от накопленных эмоций, раскаляясь до невозможного предела. 
Пути назад не будет. Не теперь.
Спальное место у меня тоже одно, — неожиданно вырывается у Горо прежде, чем тот успевает обдумать, стоило ли вообще говорить что-то подобное сейчас.

Слишком много думаешь, — тут же смехом отзывается Персона, испытывая невероятное удовольствие от происходящего.

+1

12

Акечи сдается быстро — Рен почти физически чувствует чужое недоумение, и усмехается себе под нос, возвращаясь к тому, с чего, собственно, разговор этот и начал — к чайнику. Ничего сложного в том, чтобы просто вскипятить воду, не было, особенно когда этим, в общем-то, занимается не он. А наличие всего одной чашки его не смущает — в конце-концов, он приобрел этот несчастный рамен вообще с расчетом на свой дешевенький хостел, так что наличие пластиковых чашек решало большую часть проблемы. Не бог весть какая еда, конечно, но все еще лучше, чем продовольственный кризис внутри одной отдельно взятой квартиры. Он просто ставит обе чашки на кухонную стойку и тихо фыркает, оставляя себе тот, что с морепродуктами — он не был уверен, что у Акечи нет аллергии на что-то, что плавает, ползает и живет на дне морском, так что придется ему довольствоваться классикой. Он посматривает искоса на то, как Акечи осматривает собственные ранения, и подумывает мельком о том, что, вообще-то, ему тоже следовало бы проверить нанесенный телу вред, но почему-то эта мысль остается у него где-то в глубине сознания, где и умирает.

Лениво, точно кот блудный, потягиваясь до хруста в костях, он просто приближается к Горо и с такой же кошачьей ловкостью крадет из-под чужого носа аптечку, осматривая содержимое придирчивым взглядом. Жизнь в качестве преступника, пусть и такого, которого едва ли можно поймать обычными методами, действительно накладывала на него определенные обязательства; одним из многих была необходимость изучать первую помощь себе и другим, а так же иметь под рукой лекарства приблизительно всегда — ему, вообще-то, еще и учиться было нужно, не вызывая особенных подозрений. Справедливости ради — у Акечи аптечка была такой, какой он и ожидал, крайне наполненной и без единой просроченной единицы. Вздохнув, он просто возвращает ее на стол, предварительно подцепив себе бинт, антисептик и пластырь, придвигает стул ближе и, не принимая никаких возражений, молча принимается обрабатывать чужие глубокие царапины — точнее, область вокруг них. Не сказать, чтобы ранения были достаточно глубокими для необходимости швов, но и заливать их перекисью было бы глупо — только еще больше повредишь; он, разумеется, не ожидал, что Акечи воспримет его манипуляции спокойно, но делать еще хуже точно не планировал. Так что, просто обработав края раны антисептиком, он складывает бинт в плотный тампон и закрепляет на ране, тихо фыркая себе под нос.

Иногда опыт общения с врачами, полицейскими и бывшими якудза чертовски полезен.

На других шрамах он старается не задерживать своего внимания — хотя бы для того, чтобы не задавать лишних вопросов.

Когда закипает чайник, он просто отходит в сторону — заниматься не самой полезной на планете Земля, но все же едой. Не то, чтобы заваривание рамена было каким-то особенным даром или требовало способностей, но ему просто было необходимо было немного переключить мысли. Акечи отреагировал на его выходку не агрессивно — и это говорило ему о многом почти сразу же; то, что его не убьют пока он здесь — как минимум. Заливая водой содержимое двух стаканчиков, он все равно возвращается мысленно к тому факту, что его все же пустили в эту квартиру. Это кажется настолько странным, что почти удивляет. «Почти» - но не слишком.

Он знает, что Акечи — человек во всех отношениях самостоятельный; подохнет быстрее, чем признает, что ему нужна помощь, скорее откусит себе язык, чем скажет, что ему тяжело. Горо Акечи — человек во всех отношениях сложный, и танцевать вокруг вопроса мог часами, если ему этого хотелось, однако, когда он был честным — то эта честность походила на лезвие гильотины, безапелляционная и отрубающая голову чисто и быстро.

Сейчас Рен чувствовал, что Акечи ситуацию контролирует плохо — хотя бы потому, как он говорил: чуть нервно и порывисто, но не так, как у него это бывает всегда, когда он отгораживает себя от всех остальных.

Скорее всего, он сейчас просто растерян. И это немного забавляет.

- Меня не смущает наличие одной кровати, я могу и на полу поспать. Или ты предпочитаешь мою тушку рядом? - усмехается он, ставя на стол перед парнем одну из чашек с лапшой — ту, что с курицей, - И нет, рамен за проживание? Слишком дешево обошлось бы, так что я о таком и не думал.

Он устраивается напротив, кладет руки на стол, а на руки — голову, и посматривает внимательными серыми глазами с искрами ехидства и веселья прямо на Горо, прежде, чем прикрыть веки и заметить:

- К тому же, меня всегда можно пристрелить, если я буду назойливым соседом. Мозги будет со стенки оттирать не очень, зато какой вид!

Смешок выходит веселым — потому что ему действительно смешно. Шутки про пулю в лоб и могильный юмор, кажется, стали неизменной частью отношений со всеми. С человеком напротив — особенно. Впрочем, серьезнеет он буквально через несколько мгновений.

- Ты давно в Токио?

Странный вопрос, на который, разумеется, ему никто не обязан отвечать.

+1

13

Смирение не являлось самой сильной чертой характера Ворона, поэтому, как только объявляется помощник в процессе обработки полученных ран (большая часть которых получена из-за этого самого помощника), он дергается, пытаясь избежать чужого присутствия в личном пространстве, правда потом, приняв неизбежное, просто шипит то ли на боль, то ли на слишком аккуратного Рена, явно не в первый раз латающего не свои раны. И это, кажется, раздражает больше всего, ровно как и сам факт, с какой легкостью Джокер осваивается в новом для него месте, он, кажется, обживается с каждый пройденной секундой все больше и больше, и потом ничто и никто не сможет выкорчевать его из новообретенной территории.
«Интересно, это его умение как владельца пачки разнообразных персон или же часть собственной изначальной личности?»  — лениво обдумывает Акечи, чувствуя, как внутренняя буря, наконец, приходит к какому-то определенному порядку, а мысли перестают скакать с темы на тему, оседая где-то внутри его головы ровным слоем «уже случилось». Беззвучно наблюдая за тем, как Амамия вполне себе по-хозяйски, даже больше, чем Горо, движется по его кухне, Ворон понимает, почему у Фантомных воров, вполне себе разношерстной компании личностей, никогда не было борьбы за лидерство.
Ответ на вопрос с кровать или полом бывший детектив обдумывает со всей серьезностью,  напрочь игнорируя звучащую шутливую нотку. Правда, определенности так и не находит: ему кажется, что с присущей кошачьей наглостью Джокера, тот сам выберет себе максимально комфортный вариант, и Ворону предстоит либо смириться с этим, либо противостоять. На последнее сил уже никаких нет, поэтому, фыркнув в ответ, Горо изучает изысканный ужин, пахнущий химией и пластиком в равной степени. 
Предпочитаю не приносить работу на дом. Мне за это никто не доплачивает, — они много раз сидели подобным образом за столом, начиная от разговоров в кафе и заканчивая игрой в шахматы, но почему-то сейчас расстояние между ними ощущается несколько иначе. Возможно, дело в том, что изменился взгляд Джокера, его словно веселит текущая ситуация; или, быть может, в этом виновато изменившееся внутреннее ощущение того, кто для него этот человек, имеющий наглость врываться в жизнь так бесцеремонно и уверенно. — К тому же, есть много других способов убить, чтобы потом не заморачиваться уборкой. Например, удавка?
Улыбка выходит вполне искренней, и Горо расслаблено откидывается на спинку стула, напрочь игнорируя вспыхнувшую боль под бинтами,  не видя никаких проблем с тем, что они обсуждают возможные способы умертвления одного конкретного субьекта, участвующего в этом разговоре. В конце концов, таковы были их отношения соперничества, граничащие с полнейшим сумасшествием.
Следующий вопрос звучит закономерно предсказуемо. Ворон все ждал похожего еще когда сидел оголенной спиной перед Реном, но тот дал шанс своему собеседнику собраться с мыслями.
Профессиональный интерес? — то, от чего он не способен избавиться ни при каких обстоятельствах, так это от насмешки. Впрочем, сразу после нее Горо отвечает, не давая и шанса вставить ответную реплику, — технически говоря, я и не покидал город. Ну, если не считать подработку в других префектурах.
Акечи запрокидывает голову к серому потолку, тяжело вздыхая. Не сейчас, так позже, но этот пронырливый воришка наверняка найдет всю интересующую его информацию, и поэтому благоразумнее будет рассказать все пока есть возможность, чтобы обезопасить и себя, и свои тайны, которые могут всплыть параллельно увлекательному расследованию. Честность в разговорах была все еще слишком в новинку для некогда работающего под прикрытием убийцы, поэтому, даже так, он пытался найти золотую середину между молчанием, ложью и правдой.
Если тебя интересует, как я выжил, то могу предположить только один вариант: в представлении Шидо я был мало того, что послушной безмозглой марионеткой, так еще и не слишком успешным в своем деле, — усмешка над самим собой и событиями прошлого появляется так естественно и привычно, Горо давно перестал рефлексировать на данную тему. — Выстрел моей теневой версии лишь задел сердце, в отличие от моего, поэтому, когда меня выбросило из Дворца, я технически был еще жив. Не могу рассказать, что происходило, и кто оказал мне помощь, — в себя я пришел спустя шесть месяцев в какой-то больнице отдела интенсивной терапии.
Масаеши определенно подсуетился заранее, чтобы в случае необходимости, никто и ничто не могли связать его с собственным ребенком. Оплаченные через подставные лица счета, полная анонимность и сохранение тайны личности, и, что самое главное, своевременное и умелое погашение темы того, что всеми известный принц-детектив резко пропал с телеэкранов, как будто его и не существовало. Конечно, все это проходило без влияния самого политика на процесс — в этот момент он расплачивался за совершенные грехи стараниями Фантомных воров.
У самого Акечи тоже была масса вопросов, на которые он хотел получить ответа. Например, какого черта Джокер собирался скитаться по хостелам, когда у него в городе имелись вполне себе живые родственники и бывшие соратники по ремеслу. Не способный избавиться от прошлых привычек, даже без возможностей мира изнанки, Горо иногда проверял всех причастных к фантомным делам людей, искусно обманывая самого себя, что делает это ради контроля ситуации. Но сейчас он совершенно не хотел слышать о других, о том, как замечательны их отношения друг с другом и что Рен просто не хочет напрягать других своим присутствием (в отличии от Ворона), поэтому, напрочь игнорируя вопрос о произошедших событиях между ними, всех и сразу, так как одно тянется за другим, он произнес, склоняя голову к плечу, внимательно рассматривая такое знакомое лицо:
Почему Метаверс вернулся? Не то, чтобы я слишком против, на самом деле, даже наоборот, ко мне вернулся старый способ заработка, но все же, — конечно, был шанс, что Джокер не имел никакого отношения к этому или же не знал причины, но интуиция Горо подсказывала, что одной из ключевых фигур во всем этом занимал владелец Дикой карты.

0

14

- для того, чтобы меня придушить, я не должен сопротивляться. А мы оба знаем, что я люблю и умею это делать.

Рен не упоминает о том, что Шидо на себе узнал, что такое отдача от одного недобитого подростка с отсутсвием инстинкта самосохранения; он старается не думать об этом слишком уж много, на самом деле — куда больше его интересует тот факт, что они в итоге оказались в одном месте в одно и то же время. Случайные встречи вообще редко на его памяти оказывались действительно случайностью и капризом судьбы. Амамия выдыхает и скользит взглядом по юноше напротив — по запрокинутой голове, по расслабленному телу и в целом про себя отмечает, что Горо себя с ним не чувствует напряженно. И это несмотря на то, что сам Рен находится сейчас на его территории. Люди вроде Ворона, по наблюдениям самого Джокера, обладали очень большой территориальностью — их личные границы оставались неприступными и крепкими, а пускать кого-то на свою собственную жилплощадь вообще находилось за гранью добра и зла; возможно, ему следовало бы чувствовать себя за такую честь как минимум благодарным, но этого ощущения внутри него нет. Почему-то все это ему казалось разумным и само собой разумеющимся. Чем-то привычным. Когда-то они разговаривали всегда у него — или в нейтральных зонах. Теперь же просто произошла смена декораций.

Лежа головой на столе, Рен позволяет себе слушать чужой рассказ не перебивая и не задавая никаких лишних уточняющих вопросов; ему не казалось это необходимым — стоило просто принять чужое доверие к себе и честность с благодарностью, что он и пытался сделать. Молчит, лишь коротко иногда кивая, словно отмечая самые главные и важные строчки в чужой речи. Он не делает вида, что не заметил чужую ремарку про «работу» - но не пытается лезть под шкуру. Акечи Горо был умным, чертовски умным человеком, и, как бы Рен не пытался делать вид, что беспокоит чужой метод заработка, это было бы крайне неумелой ложью; ему, разумеется, не нравилось то, что тот убивает людей вновь — но осуждать никого не собирался. Сам он, в конце-концов, тоже работал не по букве закона и сам использовал метаверс в личных целях. Так что его осуждение было бы как минимум лицемерием, как максимум — глупостью. Он выдыхает. Медленно, постепенно. Затем позволяет себе единственную простую фразу:

- кажется, у тебя был тяжелый год.

И в этом нет ни капли издевки с его стороны. Откровенно говоря, Горо Акечи занимал слишком важное пространство в жизни Рена, чтобы это действительно позволить себе насмешку злую; слишком много скорби было за чужой смертью и слишком близко к его собственной душе тот оказался. Слишком многое готов был Джокер бросить на алтарь этой странной связи. Взгляд серых глаз вновь фиксируется на чужом лице, прежде, чем он поводит плечами в почти сонном жесте — метаверс выматывал не только морально, но и физически. И, несмотря на то, что физическая передышка была потрясающей возможностью расслабиться, она не была ему сейчас на пользу: не хотелось упускать возможность провести со своим заклятым соперником время продуктивно. Так что он отрывает голову от стола и садится ровно — так сонливость становится меньше, а усталость чуть разжимает свои когти. Вопрос от Акечи поступает ожидаемый, и Рен кивает, медленно выдыхая.

- Честно говоря, я сам не понимаю, почему Метаверс вернулся, до конца, - признает он, потирая переносицу пальцами, - Знаю только, что не так давно появился очередной Дворец, и он по факту напоминает скорее то, чем мы сталкивались при работе с Маруки — человек, обладающий персоной, его правитель.

Джокер выдыхает. Вся эта ситуация казалась ему странной и глупой. А еще ему про метаверс, в сущности, больше и нечего было сказать. Поэтому, он потягивается и принимается за еду. Лапша на вкус, конечно, не ахти какая, но сойдет. Ест он ее довольно быстро и не сказать, чтобы с огромным удовольствием — пока не подохнешь от голода, сойдет.

Он дает себе передышку. Дает себе время подумать.

Потому что ловит себя на странной мысли — он залипает на чужое горло. Слишком уж сильно.

+1

15

Это был предсказуемый ответ. Где-то в глубине души Горо понимал, что простых решений, ровно как и легких истин, не стоит ожидать. Некоторое дерьмо происходит в жизни просто потому, что может, без видимых предпосылок и предзнаменований. Правда, легче от этого не становится совсем.

Значит, действовать нужно по старинке.

Новый Дворец, хах? —  мозг против воли владельца включается в работу, готовый накидать парочку идей относительно новых условий в имеющемся уравнении выживания. Акечи совсем не замечает, как на некоторое время задумывается, вываливаясь из не слишком стройной беседы, привычным движением потирая подбородок пальцем. Голова трещит, раздражая ноющей болью в затылке, но с этим можно смириться, стоит только представить, какие возможности становятся доступными благодаря чьей-то непомерной жадности и гнили, не дающей покоя даже изнаночному миру.
Взгляд совершенно случайно цепляется за человека, сидящего напротив и доедающего свою порцию ужина. Ворон привычно оценивает его новым беспристрастным взглядом, замечая темные круги под глазами и общую вялость. Усталость, болезненность, истощение. Пожалуй, если  бы не головная боль, молодой человек заметил это гораздо раньше и…
«… и что?», - мысль спотыкается сама об себя, заставляя Горо удивленно замереть прочувствовать всю глубину тихого ужаса, происходящего с ним прямо сейчас.  Он делает глубокий вдох, надеясь избавиться от этого странного ощущения в районе груди, но чертово жжение и трепет никуда не проходят, они словно пускают корни вглубь, оставляя невидимые, но вполне ощутимые следы на его теле. Заботиться о ком-то, кроме себя – что-то необычное для Акечи, настолько, что подобное заставляет искать оправдание своим поступкам, пытается добавить меркантильный подтекст в любое действие.
Химозный рамен бывший детектив съедает, почти не чувствуя вкуса. Он контролируется себя и собственные движения настолько, что не позволяет себе ни мыслями, ни взглядом обратиться к единственному объекту его волнений.  Внутри, больше на самого себя, нежели на ситуацию в целом, поднимается волна раздражения, и, как только палочки кладутся на стол, Акечи кидает колко-едкое:
—  Проваливай, — кивок в сторону старого дивана, абсолютно неудобного и явно не предназначенного для сна, обозначает, куда именно стоит сейчас провалиться Джокеру и всему, что с ним связано. В пределах видимости, но на максимальной дистанции, до тех пор, пока Горо не сможет выжечь изнутри все эти глупые бесполезные эмоции, влезающие, куда не следует. — Ты выглядишь немногим лучше, чем на нашем свидании в допросной, — улыбка змеится по губам легкой издевкой. Юноша встает и совершенно привычным движением извлекает из запасов последние остатки растворимого кофе, на вкус почти не отличающегося от обычной грязи. В серую кружку падает сначала порошок, а за ним и горячая вода под аккомпанемент густой тишины.  На сладкое к прекрасному напитку идет  таблетка, в идеале, снимающая головную боль, по факту, являющаяся обычной добавкой к рациону Акечи.  Через один глубокий вдох, считай, неполная вечность с привкусом крови и лжи на кончике языка, Ворон, складывая руки на груди, продолжает, слегка прищуриваясь: — У меня еще остались дела, которые нужно сегодня сделать.
Удобная ложь, которая может стать правдой. Текущие кейсы, которые вел сейчас бывший детектив, не были таким уж срочными и важными, но это не имеет никакого значения до тех пор, пока была возможность заняться чем-то привычным и рутинным, чтобы отвлечь себя от  неудобного приблудного Джокера, оттягивающего все внимание.
—  К тому же, не думаю, что нам осталось что обсуждать сейчас, не так ли?  — очередная ложь, переполненная насмешкой к самому себе. Ему хочется спросить о слишком многом, выволочь на свет любой, даже самый незначительный секрет, найти  что-то, позволяющее держать Амамию в прицеле собственного внимания, дающее повод быть рядом. И в то же время, Горо не знает, в какой момент стоит  прочертить линию своего интереса так, чтобы это не казалось навязчивым или болезненным. Он совершенно не понимает, куда деть этот чертов клубок эмоций, толкающий в чужую жизнь гораздо глубже, чем позволяет любой интерес; не знает, что делать с глухим раздражением от мыслей, что с наступлением утра эта иллюзорная картина чего-то общего превратится в дерьмовую реальность, пропитанную запахом гадкого растворимого кофе и звуком захлопывающейся за чужой спиной двери.
Все, в чем уверен сейчас Акечи, —  ему предстоит целая ночь без сна, полная глупых мыслей, дебильных решений и, черт бы его побрал, вида спящего человека, которого хочется то ли подчинить, то ли уже пристрелить окончательно.

+1

16

Лжецу легко почувствовать ложь; Рен тонко улыбается, посматривая на Акечи, занимающегося своими обычными делами на своей жилой территории, и думает, что, вероятно, умение делать вид, что его ничего в этой жизни не ебет и плеваться ядом — это нечто, что он наработал себе с опытом. Сам Амамия больше предпочитал не зубы скалить, а казаться как можно более безопасным прежде, чем вонзить клыки в горло. Сравнивать друг друга с дикими животными кажется до рационального правильно; возможно потому, что они сейчас были вне зоны действия социальных условностей, которые требовали быть более удобными, чем они обычно есть. Рен задумчиво смотрит на чужую спину и руки, и в конечном итоге решает, что лезть к Акечи с расспросами, пока у него в руках кипяток, будет чревато последствиями для здоровья гораздо менее приятными, чем простая утомлённость тела и разума после прогулок по мементо и драки с собственным заклятым противником. И то, что Рен может сказать с пугающей точностью — просто так он спать не провалит.

Если и были у него определённые способности в этой жизни, так это к чтению людей. Горо Акечи, конечно же, в этом вопросе мог считаться то ли загадочной фигурой, то ли открытой книгой — его намерения и эмоции, которые он тщательно пытался скрывать под маской дикой злобы, на самом деле змеились у него в глазах, струились по коротко брошенным словам неосторожно, читались в кривой улыбке. Амамия знает — они друг другу верили и не верили всегда; прятаться за ширмами было эффективным решением многих проблем, но не решало главного: неумения говорить словами через рот. Например, как теперь: Акечи шипит на него змеей, готовой к атаке, плюется ядом и пытается делать вид, что ему все равно — даже тогда, когда Рен очевидно понимает, что это не так.

Рен не знает, существует ли вы жизни эффект просачивания, и не вливается в него сейчас слишком многое от Джокера, но улыбка у него становится чуть тоньше, взгляд щурит почти по-хищному и усталость почти пропадает, стоит ему только почувствовать возможность. Возможность попытаться выяснить чуть больше, оказаться чуть ближе и наконец разобраться — кто они такое, что они друг другу такое и как-то все-таки решить несколько вопросов между собой. Акечи держит спину удивительно прямо, старается не смотреть на него — и он этим пользуется, чтобы практически бесшумно приблизиться к тому со спины — он знает, что чужие инстинкты все равно позволят ему почувствовать приближение человека, даже не издай он ни звука, ни жеста, даже если бы он не дышал. Горо — хищник, но и Рен не был простым человеком. Он не знает, что именно позволяет ему не чувствовать усталости сейчас — и почему даже головная боль его не смущает.  Когда Акечи в бешенстве — он непредсказуем, точно ураган; когда Акечи не понимает своих эмоций — он плюется ядом и делает вид, что его плохая игра на Рена сработает. Забывая, что Амамия тоже тот еще лжец и лисья натура.  Забывая, что в эту игру можно играть вдвоем. Пальцами стучит по столешнице, привлекая внимание. Касается кончиками пальцев чужой шеи — чуть ниже загривка. Собственные рассуждения о том, что в него швырнут кофе, как-то растворяются перед необходимостью поддразнить зверя. Заставить Акечи раскрыться — невозможно, но проявить хоть немного лишнего и человеческого? Вполне. Игра на нервах — тоже искусство, а доводить друг друга умели оба.

- Ты же не ждешь, что я тебе так просто поверю? - замечает он с усмешкой, выныривая перед чужим лицом, с кошачьей грацией огибая того в пространстве, - Какие у тебя могут быть сейчас дела? Ночью. Когда ты только пришел из мементо. Не смеши меня, Ворон.

Он говорит последнее слово с почти издевательским нажимом, прежде, чем с самоубийственной наглостью забрать из чужих рук чашку с мерзко пахнущим растворимым кофе, отставляя ее в сторону.

- Боишься говорить со мной? Или же ты скучал по мне? - он смотрит на него прямо, не отводя взгляда. Улыбается нагло — и знает, что, пожелай Акечи сейчас его убить — то сможет это сделать даже не особенно напрягаясь. На расстоянии вытянутой руки — доступ к горлу.

Ему не страшно, впрочем.

- Ворон боится признаться, что привязался?

Рен играет с огнем. Рен это знает и ему, в сущности, все равно.

+1

17

Акечи стоит огромной выдержки не вздрогнуть от легкого прикосновения к собственной шее. В первый момент, Горо даже не понял, так ли он в шоке от наглости Джокера, или же это чувство начинает приедаться из-за частоты повторения. Легкий вдох, провальная попытка досчитать хотя бы до трех без срыва в мысленный мат, после чего он внимательно смотрит на человека, наслаждающего этой игрой с ходьбой по острию клинка с полным отсутствием баланса.
О, а разве ты знаешь, что значит «обычно» для меня? — в этот раз улыбка выходит вполне искренней, тонко пропитанная иронией и не озвученными издевками. Это было общее невысказанное условие их непростых отношений: не пересекать незримую черту чужой жизни, не навязывать то, что кровавыми разводами тянется следом за собой надежнее хлебных крошек в ночном лесу; в таком соглашении был гарант уверенности, что  единственный, кто действительно имел значение во всем окружающем безумстве, не скатится в гнилую зловонную жалость и отвратительное сочувствие. 
Впрочем, спроси сейчас кто-нибудь бесстрашный о том, имеет ли вес то соглашение в текущей ситуации, Горо без раздумий ответил бы «Нет», после чего пристрелил излишне любопытного глупца.

Проблема в том, что Рена пристрелить будет явно не так просто, как хотелось бы.

Тактическое избавление от кружки со спасительным кофе бывший детектив оценил, как только услышал  последующие заявления Амамии. Не то, чтобы Акечи опустился до несдержанности, выраженной в отчаянном желании выплеснуть на этого нахального ублюдка последнюю порцию напитка, но был неиллюзорный шанс того, что Ворон банально подавился и захлебнулся в кашле от столь смелых предположений.
Привязался? А ты все еще не избавился от этой безмозглой сентиментальной чепухи в твоей голове, как я вижу, —  он смотрит на Рена, и взгляд цепляется за пластырь на шее, обладающий поистине гипнотическим свойством. Акечи слишком устал, чтобы сопротивляться навязчивым идеям, и, наверное, только поэтому  позволяет себе коснуться бледного куска медицинской ленты на коже, сквозь который проступает такой соблазнительный красный. Подушечки пальцев почти обжигает от ощущения чужого тепла, и, чуть усилив нажим, Горо продолжает свою мысль, отбрасывая к дьяволу все аргументы против собственных действий. Сожалеть он будет потом, когда наступит то самое «Завтра», заставляющее осмыслить происходящее более трезвым взглядом: —  Не ровняй меня со своими дружками, Джокер, — он возвращает ту интонацию обратно своему хозяину, обернутую в бритвенно-острую, правду. Пальцы усиливают нажим на рану, а голос становится вкрадчиво-ласковым, убаюкивающим, обманчиво-добрым, словно обещающим что-то сокровенное. — То, что я испытываю к тебе  —  это одержимость,  — нажим на горло ослабевает, а затем Акечи отводит руку в сторону, катая на пальцах непривычное ощущение. — Я одержим мыслью быть единственным твоим соперником, единственным, кто получит твой последний выдох на максимально коротком расстоянии. Разве не заманчиво?
Горо улыбается, но это скорее дрянная привычка держать «нормальное» лицо перед кем-то, чем естественная потребность; он продолжает неотрывно смотреть на Рена, ожидая от того ответ, любой, лишь бы был, потому что иначе эта ситуация убьет их обоих в самый неожиданный момент самым нетривиальным способом. Акечи нестерпимо хочется узнать, какие на ощупь волосы Джокера, но вместо этого он запускает руки в собственные, ероша, болезненно стягивая, тем самым напоминая самому себе, что все происходящее реальнее, чем можно было бы подумать.
Такой ответ достаточно правдив, или тебе необходимо больше? — бывший детектив устало вздыхает, на миг прикрывая глаза, даже так чувствуя, насколько неприлично близко к нему находится этот чертов воришка со своими кошачьими повадками.

+1

18

Дыхание срывает на полувдохе, когда чужие пальцы оказываются на горле – он замирает, точно животное в свете фар; тихо смеется в ответ на чужое острое прикосновение и смотрит взглядом-лезвием, пытаясь осознать, насколько же нетривиальная у них сейчас ситуация: в шаге друг от друга, в полушаге от убийства, в пропасти-шаге от взаимопонимания; смешок подавить не получается.  Акечи как всегда – ядовитый, острый на язык, такой же, как и всегда – знакомое, привычное и приятное ощущение лижет позвоночник, скользит ближе к юноше, заглядывает прямо в глаза:

- Одержимость, хм? – он склоняет голову на бок, выглядя птицей со свернутой шеей, скалит зубы точно угрожающий дикий зверь – ему хватает меньше полусекунды, чтобы сделать самую глупую вещь в своей жизни на грани самоубийства – приближаться к Акечи опасно изначально, действовать с Акечи порывисто нельзя и это прямая угроза жизни и здоровью, а его взбрык – это вообще совершенно нечто непонятное и идущее прямиком из глубины инстинктов.
Они встретились в самый странный период их жизней; они не были врагами в полноценном смысле, не были друзьями – и одержимостью тоже не было в полноценном смысле этого слова. Это был клубок из колючей проволоки и черной едкой слизи, ранений и травм пополам с кровью и болью. Покажи друг другу раны – ткни в них посильнее лезвием, заставь вновь кровить, сорви пленку, заставь этот ихор и гной лить наружу.

Все эти раны – то, что делало их теми, кто они есть.

Прикасаясь к чужому яду, травишься сам, разве нет?

Змея, кусающая собственный хвост.

- А что, если твоя одержимость – не такая, как моя? – шепотом, прямо в чужие губы, хрипло, едко, на изломе выдоха. 

Он целует Горо – и в этом непредсказуемость инстинктов, отсутствие привычных закономерностей и нечто быстрое, резкое и сумасшедшее. Нечто на грани пули в лоб и пальцев на горле.

Скользит пальцами в чужие волосы, прижимает к себе чуть ближе, не оставляя ни сантиметра пространства, и готов получить нож в спину и клинок между ребер. Ему чертовски нравится ощущение; сердце бьется на адреналине чуть чаще, чуть быстрее, и по собственному пониманию ситуации – это круче, чем битва. Риск гораздо более понятный; менее призрачный. 

Жизнь – это, в целом, лишь череда совпадений и столкновений. Лишиться ее таким методом будет весьма приятно.

Еще одна случайность, которая напоминает вспышку ядерного взрыва.

Собственными пальцами он чуть сжимает чужое горло – скорее, ради чувства и ощущения, чем действительно ради проявления власти. Целует хаотично, быстро и резко прежде, чем отстраниться. Улыбается шало, смотрит полубезумно и смеется, хрипло, на выдохе; Джокер определенно чувствует сейчас себя так, словно победил саму смерть. На расстоянии одного касания он не погиб – но только лишь пока, - сделал нечто подобное. Он знает, что Ворон ему такого не спустит, знает, что для него это угроза. 

Но как же ему сейчас плевать.

Он ловит свой кайф от этого, и, черт подери, если такой риск того стоил – то он сделал бы это еще раз. И еще сотню, тысячу раз, если бы это ему принесло тот же результат.

Тот же взгляд. Ту же реакцию.

То же ощущение.

За него он готов был получить еще несколько пуль в лоб.

+1

19

В этот раз Акечи был готов, насколько это вообще возможно в данной ситуации. Он не замер, бессильно пытаясь осознать, какого черта вытворяет этот псих; даже не пробовал вырваться из чужих почти-объятий, принимая всю тщетность  и провальность возможных попыток, зная упертое упрямство Рена; не пытался прикинуться скромной девицей, с жадностью принимая все, что мог получить здесь и сейчас от единственного человека, имевшего хоть какое-то значение в его дрянной жизни; все, что делал Горо, старательно игнорируя свое наслаждение ситуацией, – выжидал.

Выжидал тот самый момент, когда чужая ласка обернется болью, чтобы вернуть ее сторицей обратно.

Выжидал, когда закончится этот странный томительный миг, переполненный сбитым дыханием и учащенным пульсом; когда перестанет замирать чертово идиотское сердце, стучащее в ребра так сильно, что это наверняка можно было почувствовать, даже не слишком стараясь.

Выжидал, когда собственные нервы сдадут в отчаянной борьбе со здравым смыслом.

Выжидал, когда  эйфория затухнет, оставляя после себя гадкую пустоту, но вместо этого чувствовал, как эмоций с каждой секундой становится все больше, они захлестывали, как волны сушу.

Спусковым крючком кипевшей внутри злости и того дикого коктейля эмоций, которому еще не было приемлемого названия, стало прикосновение чужих пальцев  к собственной шеи. Без видимого нажима, скорее жест, чем реальная попытка придушить, но этого вполне хватило, чтобы запалить динамит в грудной клетке. Пробивший каждую клетку его тела ток сложно было назвать приятным, и старые привычки в одно мгновение взяли контроль телом под свое управление.
В ту секунду, когда они отстранились друг от друга, Акечи, почти рыча, крепко схватил за ворот футболки Джокера, мысленно отмечая, что с удовольствием сотрет с его наглого лица эту чертову улыбку, слишком довольную для всего происходящего, и почти без замаха, не жалея сил, вмазал Рену, тут же подтягивая его к себе нос к носу. Ярость, копившееся все это время, клокотала у горла, она привычным огнем жгла глотку, но вместе с тем, была желанной.
Не смей так больше делать, — это была угроза, которую, наверняка, Амамия просто проигнорирует. Так складывалась история их отношений — вечные предупреждения и стоп-слова, после которых были лишь выстрелы и звенящие удары стали. Но такое было понятным, привычным и в меру приятным, особенно, когда отчаянно хотелось почувствовать себя снова живым.
Удар без перчаток ощущается рукой совершенно по-иному, и тут дело вовсе не в контексте ситуации. Он словно пережил это в первый раз, вспомнил давно забытый восторг от давней ситуации, когда впервые одержал верх над кем-то. Кожу на костяшках саднило, кулак словно бы дрожал в нетерпении завершить начатое, но Горо после короткого выдоха отпускает ворот футболки, осматривая Джокера.
Знаешь, а тебе идет, — подушечка большого пальца касается места удара, Акечи почти искренне сокрушается, что нет кровавых разводов, все же красный прекрасно смотрелся на Джокере.  Вспышка ярости утихает, стоит только адреналину ослабить хватку; отодвинутые на задний план ощущения возвращаются в реальность, тут же напоминая о том, что головная боль никуда не делась, ровно, как и раздражение от оной.  Ворон закрывает глаза, с удивлением отмечая, что чертова Персона ведет себя на удивление тихо, как будто Локи вообще нет в этой вселенной, после чего коротко усмехается, иронизируя сам над собой: — Судя по всему, у меня крайне ужасный вкус, — чужое тепло слишком заманчивое и преступно близкое, даже, если  оно подобно пламени, на которое Горо готов лететь как мотылек; кажется, что он в бреду, его колотит озноб, и именно поэтому так тянет к Рену. Акечи сдается, устав бороться, делает глубокий вдох, и сипло спрашивает, даже не надеясь получить правдивый ответ: — Какого черта мы сейчас творим?

+1

20

Амамия чувствовал себя охренительно странно. Нет, разумеется, он ожидал бурной реакции – Акечи всегда был таким, диким и буйным, без тормозов, когда мог позволить себе свободное выражение эмоций; только вот удар по лицу приходит позже, чем он того от него ожидал, и, более того, он менее дикий, чем сам Рен на то рассчитывал. От этого смех клокочет где-то под горлом, и он даже позволяет себе улыбку – типично-джокеровскую, потому что не укрывается от его взгляда и чуткой, точно у охотничьего пса, интуиции, простая деталь: Горо, несмотря ни на что, не так уж и сильно был против происходящего. Скорее, просто не ожидал – и, в типичной для их странных танцев вокруг и около, предпочитал пытаться перетянуть право преимущества на себя, даже в таких мелочах. Он смеется тихо, смотрит цепко и внимательно – блестит в серых глазах нечто, что спало глубоко внутри.

- Никогда не сомневался в твоей кровожадности, - отмечает он, делая шаг назад и разрывая контакт. Это хаос, в который они окунулись буквально на пару мгновений, чтобы вернуться из глубины в реальность, которая отзывалась болью в голове после диких пробежек по метаверсу и той самой первой драки. Он лениво, точно кот, потягивается, выгибается всем телом, чуть щурится на чужой вопрос о том, что они делают, и вновь позволяет себе скользнуть в привычную и комфортно сидящую ему по размеру шкурку Джокера, - Что мы делаем? Ну, интересный вопрос. А на что это похоже?

Он думает, что это похоже на постепенное свежевание; постепенно, слой за слоем они снимают друг с друга маски вместе с кожей, а вслед за треснувшими иллюзиями отправляются гореть в огне и тайны, мысли, чувства и все то дикое и странное дерьмо, пережитое за столько лет; этот процесс не был быстрым – он был утомительным и надрывным, ради каждой новой капли приходилось драть в руки лезвия и драться, выпускать клыки и когти. Исповеди в храмах длятся меньше, чем попытки заставить другого человека открыть тебе сердце и душу. И ведь не всегда получается так, как ты этого хочешь; иногда рождается нечто потрясающее в своей уродливости. Иногда получается нечто между.

Рен не был уверен, к какой именно категории относится то, что он сделал сейчас. И то, что именно произошло.

- Но в целом, это похоже на бред, - говорит он, и не уточняет, что на самом деле это похоже на попытки скрыть очевидное; на попытки скрыть обоюдную тягу и наваждение пополам. Не то чтобы Амамия действительно пытался это скрыть. Он не пытался укрываться от очевидного факта: они оба преступники, у них у обоих отсутствует что-то чертовски важное внутри, что отвечает за логику и тормоза.

они оба тонут. Нет никаких признаков жизни. Топят друг друга с переменным успехом; победы пока не предвидится.

Щека горит от чужого удара и ноет; ему кажется это вполне достойной меткой за риск и достаточной наградой, помимо оставшегося на губах тепла чужих. От Акечи он ощущает только усталость и глухое раздражение – необычный коктейль из эмоций, приправленный чем-то, что он не улавливает в виду необычности и нетипичности подобной эмоции. Он выдыхает. Если бы в его голове хоть раз возникла мысль, что он хочет чего-то попроще, он бы первый пустил себе пулю в висок. В этом и есть смысл, разве нет? В том, что ничего и никогда не бывает просто.

Впрочем, это ложь. Несмотря на сложности, с Горо-то как раз все понятно на каком-то инстинктивном уровне.

Рен коротко смеется.

- Или на одержимость. Решай сам, Акечи. Ты взрослый мальчик, тобой никто не командует.

Он выдыхает. Медленно, постепенно. А затем прикрывает глаза.

- А сейчас нам стоит поспать. Решим этот вопрос утром, идет?

+1

21

Провокацию, звучащую в голосе Джокера, Акечи предпочитает игнорировать. Он слишком устал, чтобы достойно парировать словесные атаки, слишком раздражен и, черт бы побрал этого дрянного Рена, смущён всем происходящим, учитывая весь багаж общих воспоминаний, мало походящих на «адекватные отношения друзей и напарников». Совершенно неадекватны, по всем фронтам и направлениям. 
Руки мелко дрожат, в легких, кажется, легкой дымкой оседает чужой запах, но это даже приятно, несмотря на всю нелепость ситуации. Он испытывает мимолетный укол вины за свою вспышку, но ощущения сменяют друг друга так быстро, что  это чувство растворяется в другом, более непонятном и привычном. Старую рану, нанесенную этой же рукой, что еще недавно дарила тепло, заботливо вскрыли и присыпали солью, но вместо ярости Акечи испытывал затаенную радость.

От него он готов был принять всё, что угодно.

Утром, хм? — Ворон отводит взгляд, не в силах пытаться изображать уверенность там, где её нет даже на грамм.  Единственные мысли, которые сейчас крутятся вокруг потенциально грядущего утра, скатываются в унывно-агрессивное месиво эмоций и сожалений, отравляющих лучше всяких ядов. Под руку удачно подворачивается кружка с последним остатком кофе, и нетипичная горечь  дешевого напитка на языке помогает набраться решимости. Кивнув сам себе,  Горо глубоко вдыхает, после чего произносит максимально равнодушно, вскользь оглядев Амамию, слишком яркого и неправильного для местных серых стен и безликого пространства бездушной квартиры: — Значит, решим всё завтра.
Это больше напоминает удар гильотины, чем просто озвученные слова.  Бывший детектив отрезает сам себе пути к отступлению, не позволяя даже на секунду утонуть в непозволительно сладкой неге будущего с пометкой «Что, если…».  Для них двоих не существовало сослагательного наклонения, в этом был смысл их борьбы с миром, отказывающимся принимать таких отбросов.
Но на самом деле Акечи просто устал лгать. Ему хотелось иметь рядом с собой человека, которому не нужны были эти глупые оправдания или хитросплетенная ложь, напоминающая тончайшее кружево. Это было непривычное желание для того, кто уже давным-давно измазался весь в чужой и своей крови, но Амамия Рен удивительным способом мог вытаскивать из чужих душ самые потаенные и невероятные секреты, даже, если данный процесс сопровождался болью.
Повисшая тишина в комнате была колкой  достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. Невольно поведя плечами, Акечи решил проявить хотя бы те крохи гостеприимства, на которые он был способен. Под ехидный смех собственной персоны, он отправился к шкафу, мысленно пытаясь вспомнить, куда были убраны необходимые вещи. На поиск ушло не слишком много времени, но в конце перед Джокером был предъявлен сложенный тонкий футон, такая же захудалая подушка, которую Акечи всё не мог выбросить из-за забывчивости, и напоминание, что для всех недовольных дверь всё ещё на своем месте.
Расправлять  диван не имело никакого смысла, Ворон был уверен в своем постоянстве спать урывками под ужасающе надоедливый знакомый кошмар. Конечно, день был насыщенным, а его завершение больше походило на галлюцинацию, чем на правду, но собственная аркана Персоны была безжалостна как к врагам, так и своему носителю. А уж Акечи было за что платить по счетам. Посему, махнув на гостя рукой, Горо улегся так, чтобы не смотреть на этого раздражающего идиота, и, включая экран телефона для монотонного пролистывания почты и новостей, устало буркнул:
Ни в чем себе не отказывай.

+1

22

Если в Рене и было что-то кошачье, то именно сейчас оно проявилось во свей своей красе: спокойно кивнув Акечи в благодарность за то, что ему выделили спальное место, и давая тому личное пространство побыть в одиночестве, без настойчивого внимания со стороны самого Амамии, он начинает изучать чужую квартиру с наглостью того, кто мог бы по праву практически считать себя хозяином жилого помещения. Или, если говорить точнее, он просто уходит в душ – что, в целом, можно считать адекватным пониманием чужого «ни в чем себе не отказывай». Отказываться от возможности просто и без заморочек сходить и смыть с себя прошедший день и усталость от путешествий по закоулкам чужого сознания, которое цеплялось к коже и липло к телу не хуже грязи, он не собирался. Так что возможностью он пользуется со всей присущей ему непосредственностью и наглостью; изначально он этого делать не планировал, впрочем – учитывая отсутствие сменной одежды, идея была так себе, но хэй, хоть какая-то. К тому же, ему определенно хотелось переварить произошедшее в спокойствии. Вода этому чертовски способствует. Ну, так он по крайней мере думал, потому что, стоит ему оказаться в маленькой душевой и таки встать под воду, как он едва умудряется сдержать шипение – стычка с Вороном все же принесла ему немало неудобств в плане мелких, колких порезов и синяков, на которые падающая вода  влияла не очень – колкие иглы впивались в местах соприкосновения, а синяк на боку наливался всеми оттенками фиолета, чем-то начиная напоминать извращенное подобие на северное сияние.

Капли воды и спокойствие окутывают его с головой; несмотря на неприятное покалывание, Рен расслабленно опускает голову и прикрывая глаза, теряется в этом ощущении, чувствуя, как с грязью и кровью в слив утекает и тревожное ощущение, и избыток адреналина. Он определенно понимает и знает, о чем будет говорить с Горо утром – потому, что этот вопрос висел над ними слишком долго, и его следовало бы решить как можно скорее. Или, хотя бы, прояснить несколько моментов перед друг другом.

И перестать уже прикидываться, будто бы они друг другу не важны. Эта ложь уже становится слишком неуместной и глупой; по крайней мере, они оба уже давным-давно знают, что такое сожаление об ошибках.

Рен прекрасно помнил их игру в намеки. Игры «обрати на себя как можно меньше чужого внимания», диалоги на острой грани между признанием в том, что ты – враг и ложью, помнит дуэль и знание того, что они стоят по разные стороны этой незримой черты, которую можно было описать только границей между жизнями. Границей, у которой они протягивали руки и скрещивали оружие – но не пересекали. Между ними – пропасть; темная стена бойлерной комнаты и обещания, оставшиеся в воздухе.

И эти обещания надо выполнять. А еще – просто уже перестать играть в кошки-мышки и иметь чертово мужество признать: это нечто большее, чем просто одержимость. Это уже давно не просто соперничество. Иначе настолько больно терять дважды, ему не было бы. Иначе он не цеплялся бы за призраков.

Не искал. Не ждал. Не желал возвращения больше всего на этой чертовой планете.

Он ценил своих друзей.

Но это было чуть глубже.

И чуть взаимнее – как ему, по крайней мере, казалось.

Он выходит из душа спустя полчаса; мокрые волосы, дико вьющиеся, пятерней зачесывает назад, и всеми силами старается не оставлять после себя срач в виде мокрых следов на полу и в целом не мешать Акечи. Проходит на выделенное ему место, устраивается на футоне, и пару минут просто залипает в потолок прежде, чем заметить:

- Спокойной ночи.

Простое слово - а сколько в нем может быть скрыто.

Рен надеется, что утро будет продуктивным.

+1

23

Акечи никогда не задумывался, сколько в себе звуков таит ночь, когда рядом кто-то есть. Его привычное пространство пустоты оказалось неожиданно чем-то занято, хотя с момента возникновения Джокера в его квартире прошло невероятно мало времени. Кажется, что эта такая мелочь: шум воды из-за закрытой двери ванной; шорох одежды и легкие шаги сквозь комнату; слишком неуместное для его жизни «Спокойной ночи» и размеренное дыхание засыпающего человека; – но Горо чувствовал, что никогда прежде не был так сосредоточен и внимателен, как сейчас. Он даже ничего не ответил на пожелание, просто потому, что в некотором роде был ошарашен происходящим. До этого момента всё творившееся в комнате было чем-то нереальным, с непривычно горьким привкусом на языке, больше напоминающий очередной сон, который вот-вот перетечет в знакомый кошмар. Но, как только тишина, совершенно незнакомая и неестественно правильная, опустилась на комнату, бывший детектив, наконец, стал понимать, что события этого дня становятся новой реальностью.
Чертов Джокер, — беззлобно усмехнулся сам себе Ворон и, спустя бесконечно долгие минуты размышлений ни о чем и обо всем сразу, провалился  в тревожный сон, окрашенный в ярко-алые цвета.

Утро привычно начинается в предрассветной хмари, когда улицы только начинают оживать, лениво прощаясь с ночной тьмой.
Акечи лежит неподвижно некоторое время, рассматривая потолок, прислушиваясь к самому себе и ровному дыханию Рена, прежде, чем опустить голые ступни на прохладный пол. Коротко вздрогнув, получив первый заряд бодрости, Горо сонным взглядом осматривает своего гостя, который еще спит, что вполне логично для подобной рани. Ворона веселит, что некогда бывшие убийца и его жертва мирно провели ночь под одной крышей, и у второго, судя по умиротворенному виду, не было никаких сомнений о том, доживет ли тот до следующего утра.

Теряешь хватку, — где-то внутри усмехается Локи, но Акечи совершенно все равно на беззлобные насмешки собственной персоны. День, начавшийся не с рвотного послевкусия безумных кошмаров, порожденных собственным сознанием, обещал быть приемлемым, и никакие легкие словесные уколы не могли этого изменить.

Эта легкость, наполняющее утро, смывается теплой водой под душем, когда мозг начинает избавляться от сонных оков. Неотвратимо, капля за каплей, вода уносит с собой флер неожиданной надежды, оставляя Акечи наедине с четким воспоминанием вчерашнего обещания разобраться со всем «утром». И эта определенность, что все решится так скоро и без лишних игр в «угадай, что произойдет дальше», наравне с неизбежностью происходящего, захлестывает непривычным волнением. Стягивая мокрые волосы в короткий хвост на затылке, Горо рассматривает собственное лицо в отражении, пытаясь понять, что он будет делать дальше, если Джокер решит поставить жирную точку в их незавершенных отношениях. Похитит и будет угрожать?  Или быть может запрет в квартире и не выпустит до тех пор, пока тот не одумается? Вариант, где все складывается удачно, Ворон даже не хочет представлять, потому что это кажется слишком нереальным и невозможным для него.
Из-за всех этих душевных метаний, бывший детектив приходит к мысли, чего ему необходимо кофе и покурить. И если с первым были проблемы известного характера, то отказывать себе во втором казалось полнейшим безумством. Коротко вздохнув, достав почти законченную пачку сигарет, Горо выскальзывает из квартиры в прохладное утро, сам не зная почему, словно бы не желая мешать спящему человеку дымом и лишними звуками.
Сигарета курится на удивление быстро. Может быть, виной всему неприятный холод, подгоняющий вернутся обратно в тепло, а может вся проблема в ощущении, что если он задержится еще больше, то Амамия растворится как чертов вор, и все, что останется Горо — это пустая квартира и неутоленная жажда в грудной клетке, где-то там, под ребрами, где неистово колотится сердце.
Но все лихорадочные мысли оседают где-то в сознании ровно в тот самый момент, когда за Акечи закрывается дверь и он натыкается взглядом на совершенно несонного Джокера.
Ты рано, —  чертова маска непринужденности крошится под внимательным взглядом стальных глаз. Горо выдыхает последние остатки дыма, качает головой, недовольный то ли собственными мыслями, то ли фактом того, что Рен уже не спит. В голове проносится мысль, что стоит хотя бы включить чайник и согреть воды, и, пожалуй, только это помогает бывшему убийце сделать уверенно шаг в квартиру, а не трусливо топтаться у порога, будто нашкодивший ребенок. — Хорошо спалось? — совершенно будничной вопрос вырывается раньше, чем мозг успевает обдумать, а стоит ли.

+1

24

Утро у Рена начинается с того, что он первые пару минут после пробуждения пытается понять, какого хрена у него болит все тело; на осознание того, что он не далее как вчера был в Метаверсе и сейчас находился в квартире Акечи – живого, мать его, Горо Акечи, - уходит еще пара очень долгих и очень странных мгновений. Спал он спокойно и без сновидений – удивительное новшество в свете последних дней. Он выдыхает, чуть вытягиваясь на выделенном ему футоне и рассматривает потолок еще с минуту прежде, чем позволяет себе подняться. Он обнаруживает отсутствие Акечи в квартире и даже не слишком-то беспокоится на этот счет; оставить его надолго одного в своем собственном убежище и квартире по совместительству, он не смог бы. Так что. Пользуясь чужим отсутствием, Рен занимает себе душ. Теплая вода вымывает из мышц остатки напряжения и успокаивает отголоски боли от переутомления. Все еще чуть саднит разбитая губа – он проходится по ней языком с каким-то мазохистическим удовольствием напоминая себе о реальности вчерашней звериной стычки на грани.   Он обещал, что они с Акечи разберутся со всем утром; он не забыл об этом своем обещании, потому что, если честно, настало время расставлять точки в конце предложений и решать, кто они уже друг другу. И, как бы грозно это не звучало в его голове, на самом деле все было куда более прозаичнее – Рен просто устал бегать от того факта, что они с Горо были связаны глубже, чем кто-либо в этой чертовой жизни.

Да, Акечи верно сказал еще вчера – их взаимоотношения были похожи на одержимость, на танец по краю лезвия ножа с шансом сорваться в пропасть в любой миг и мгновение, да вот только это не значило, что Рен был против. Скорее, наоборот. Он действительно был чертовски рад знать, что Горо жив. Он ждал его. Цеплялся за призрачные иллюзии и мысли о том, что тот мог бы быть жив. Ему еще никогда в жизни не был близок человек настолько, чтобы он просто хотел сказать: прекращай эти игры в шарады. Прекращай вести себя так, словно тебе нужно от меня сейчас защищаться. Да, мы противники – и никогда эти отношения не станут тем, что у нормальных людей рассматривается как хотя бы дружба, потому что клыки, когти и броня защиты от внешнего мира крепки, и, пополам с гниющими ранами травм, которые были получены в боях с теми, кто старше тебя, мы вынуждены быть теми, кто есть. Ты – никогда не будешь тем пай-мальчиком, которым казался. Я – никогда не стану незаметным парнем, который пытается делать вид. Что он обычный.

Потому что ты – убийца, а я – преступник где-то внутри.

Потому, что нам просто не нужно быть другими друг с другом.

Рену просто хотелось сказать: прекращай. Я знаю тебя. Ты знаешь меня.

И я тебя таким приму. Любым, со всеми ошибками и недостатками.

Я не стану тебя ненавидеть.

Но это он должен сказать ему в лицо.

Душ Джокер покидает быстро – приводит себя в порядок, постепенно становится самим собой, вытирает мокрые волосы и топает на кухню, размышляя над тем, насколько логично ему сейчас ставить чайник и делать кофе на двоих – пусть и растворимый и, прямо сказать, паршивый. За перевешивают против, так что он это и делает.

Почему-то он чувствует себя в чужой квартире комфортно максимально.

Шум из коридора он улавливает достаточно быстро, чтобы подойти ко входу и уставиться на вернувшегося Акечи с каплей интереса во взгляде. Запах утренней прохлады и сигарет цепляется к чужой одежде и волосам, что вызывает у Рена странное ощущение, почти ностальгическое – хотя ничего такого никогда не было.  В этом что-то есть.

Амамия тихо хмыкает.

-- Спалось мне отлично, - и улыбается лишь уголками губ, - Я кофе сделал. Пошли. Кажется, мы договаривались прояснить все утром.

Улыбка становится чуть шире.

- Не знал, что ты начал курить.

0

25

Легкая ремарка относительно пагубной привычки вызывает у Горо смешок. На языке так и вертится парочка многозначительных фразочек типа «У тебя впереди полный путь открытий, чертов воришка» или же «Это только начало», но бывший детектив не доверяет сам себе сейчас, прекрасно зная, что его собеседник такой же искусный в словесных остротах, и потому выбирает максимально безопасный на его взгляд путь диалога:
Для человека, который еще вчера считал меня трупом, это нормально,  — покровительственно похлопав по плечу Рена, он с опозданием понимает, что позволил переступить черту, некогда обозначенную самому себе: никаких контактов с другими людьми без перчаток. Это была обязательная условность, помогающая сохранять инкогнито темной стороны его жизни. Такая мелочь, на первый взгляд, способная разрушить самую изящную и невероятно продуманную ложь. Подобные просчеты случались, лишь когда рядом был Джокер. Акечи недовольно поджимает  губы, коротко вздыхая. Ему было неуютно без перчаток, но и возвращаться за ними в коридор было глупо.
И даже терзаемый тревогой, Акечи не способен отбросить собственную язвительность. Она давно стала его частью, надежно укрываемой от лишних непросвещенных  глаз, бережно оборачиваемая в изящество слов и смыслов, смягчающих колкие выпады против других людей. Но здесь и сейчас, в собственном доме со своим идейным соперником глупо прятаться за масками, особенно, когда тот уже давным-давно видел гнилое нутро души Ворона.
Вчерашний вечер, не такой яркий и болезненно-интимный при утреннем освещении,  мысленно проносится в голове у Ворона, пока тот усаживается на стул. Он припоминает собственные слова, сказанные под накалом чувств, ощущения и мысли, диким клубком бившиеся под ребрами в районе сердца.
Что ж, теперь уже нет никакого смысла отступать или прятаться в тени.
Касательно разговора… — Горо невольно берет небольшую паузу, неожиданно понимая, что для адекватного утреннего завтрака у них определенно не хватает посуды. Секундная заминка сбивает с мысли, и, сделав глубокий вздох, молодой человек возвращается  к тому, с чего начал, стараясь не отвлекаться на незначительные детали окружения. Это почти сродни тому состоянию, когда Акечи выступал на различных ток-шоу, удерживая внимание только на одном аспекте и поддерживая привычную приевшуюся маску приветливого отличника-детектива. — Конечно, я тебя слушаю. Только, думаю, ты и сам прекрасно знаешь, что разговоры сейчас после вчерашнего — это уже чистая формальность. Каждый из нас что-то решил, и я считаю правильным просто обозначить это решение. В конце концов, мы действительно особенные друг для друга.
Горо задумчиво опускает взгляд на руки, пытаясь вспомнить, таким  ли было пьянящим чувство победы, когда он спустил курок пистолета, приставленного к кукле с лицом Амамии, или же после,  в битве, когда все маски были сломаны и отброшены в сторону?
Одно он знает точно: без Джокера всё бессмысленно.
Вчера ты сказал, что твоя одержимость иная, чем моя,—  Акечи не собирался делать паузу, но  одна мысль о прошедшем вечере заставляет растянуть губы в ухмылке, а темным желаниям подбросить дров в тлеющий костер в груди. —  У нас есть только один способ узнать, насколько они отличаются. Но шанса сбежать у тебя больше не будет. Не будет этих слезливых лозунгов про дружбу, не будет пути назад или попыток исправить происходящее,  — всего на секунду Ворон прикрывает глаза,  приглушая яростно горящий азартом взгляд, после чего продолжает, неотрывно глядя на Рена: — Я выбираю всё, отбрасывая остальные варианты.
Такие простые слова, но для Акечи они значат значительно больше, чем можно подумать. Он словно преступник, что наглой и дерзкой карточкой сообщает отправителю о том, что охота началась. Но, в отличие от банды Джокера, Ворон всем своим видом обещает, что любая попытка побега будет равняться смерти. Разыгранный гамбит открывает новую игру, более опасную, чем всё, что было ранее.
К слову сказать, мне интересно кое-что, — скрестив руки на груди, Горо усмехается, по-птичьи склонив голову. У него появился шанс узнать одну из нерешенных загадок  в решениях Амамии и утолить собственное любопытство: — Если ты так неравнодушен ко мне, почему в прошлый раз отказался от моего предложения быть партнерами?

+1

26

Акечи говорит ему – шанса сбежать не будет. Он говорит ему – назад пути нет, это все – решения, которые останутся между ними навсегда; они не смогут перевернуть все назад, переиграть карты – раскрытие чувств отрезает любые пути к отступлению в его случае. Как и в случае ворона, впрочем. Это не та игра, в которой можно было легко определить победителя и проигравшего, это вообще уже не тот уровень истории. Он смотрит на Горо – чужая усмешка тонкая, опасная и такая, к какой он привык, она впивается под кожу и поселяется у него в костях; сыто урчит внутри него персона, признающая своего человека в том, кто сидит рядом. Это ощущение его даже не пугает, потому что, откровенно говоря, он давно уже знал, что эти игры приведут к одному исходу; они запутались в паутине друг друга настолько, что перестали видеть разницу между социальными условностями – кто друг, кто враг, кто убийца, кто жертва, кто соперник, кто союзник. В этом всем был оттенок липкого безумия, которое жило в нем всегда – темное-темное пламя, похожее на что-то странное.

Он тянулся к Акечи. Акечи тянулся к нему. Никаких проблем он не видел в этом. Восхитительно пустой момент в своей сущности-то «я выбираю все» и «я выбираю ничего» - это две противоположности одной сути, разве нет? И то, и другое не определяет действительность со стопроцентной четкостью и ясностью момента; все это удивительно пусто и пресно. И не слишком подходит тем диким животным, которыми они и являлись глубоко-глубоко внутри. Вопрос ворона, впрочем, заставляет болеть застаревшие шрамы, кровить внутри что-то застарелое и еще не до конца погибшее. Он помнит этот разговор в мельчайших деталях – чуть подрагивают пальцы, стоит ему ухватить мысль того дня. Акечи действительно ему предлагал присоединиться к нему – но это не было ведь серьезным. Он видел чужой взгляд тогда – и потому отказался; по той же причине, по которой Горо надрывно-искренне солгал ему в кинотеатре, когда ему передали кольцо.

Рен выдыхает и просто качает головой.

— Я не присоединился к тебе, потому что давай будем честными, ты сам этого тогда не слишком-то не хотел. Ты в любом случае меня бы убил. Потому что у тебя не было вариантов. Ты не смог бы порвать этот поводок тогда – потому что ты недостаточно хорошо знал ситуацию. И мы оба знаем, что, даже согласись я тогда – ты меня убил бы, будь я поблизости. Потому, что такой был приказ. Потому, что я мешался. Потому, что ты не собирался отступать в любом случае.

Амамия улыбается тонко, и усаживается на столе. Смотрит на ворона с тонким прищуром серых глаз прежде, чем заметить:

— Я не собираюсь отступать от своих слов. Я действительно согласен на твои условия.  Мы уже повязаны кровью с тобой, битвами и яростью. Мы… многое пережили в фальшивом мире. И я ждал тебя, Акечи. И отпускать тебя сейчас мне не кажется правильным решением.

Он усмехается.

— Я хочу быть эгоистом. Хотя бы сейчас. Я устал безумно не знать, вернешься ты или нет.

Смеется хрипло и тихо, запуская пальцы в чужие волосы и заглядывая в чужие глаза – у него во взгляде виден Джокер – чистый и ничем незамутненый.

— Я хочу тебя. Любым, Акечи. Вот тебе твоя правда.

Поцеловать его чертовски легко и уже даже привычно.

+1

27

Пожалуй, Акечи начинает закипать от привычки Джокера всегда и во всём брать инициативу. Он ещё не до конца определился, стоит ли данное раздражение в целом его внимания, но не может отрицать, что подобное взаимодействие между ними приносит некую удовлетворенность, потому что так и должно быть.
Ворон тихо злится буквально из-за всего, что делает Рен: от этой тонкой насмешки и острого взгляда, режущего острее любого клинка; от слишком правдивого ответа на свой вопрос и того, что, вполне возможно, Амамия и прав, и неправ одновременно; от чужих пальцев в своих волосах, от собственно дрожи предвкушения и восторга, что невозможно скрыть, глядя на настоящего Джокера прямо перед собой. Возможно, именно из-за собственной злости он позволяет себе с жадностью ответить на поцелуй, игнорируя тускло звучащие в голове собственный голос протеста.
Это решение подводит итог всего, что было между ними в прошлом. Теперь им отрезан путь в нормальную жизнь, и Акечи с болезненной ясностью понимает, что больше не отпустит от себя Рена, чего бы это ни стоило. Совершенно некстати вспоминается разношерстная компания бойцов Джокера, и ярость поднимается из глубин души, накрывая с головой, порождая внутри его головы клокочущий рык.

Он – мой.

Касается рукой шеи, пальцами улавливая чужой пульс, и тянет ближе к себе, словно бы желает утянуть за собой в черный омут, заставить захлебнуться этими темными чувствами, пропитать насквозь, не оставляя ни единого светлого пятнышка на правильном образе лидера Фантомных воров.
«Еще неизвестно, кто кого топит», -  мелькает мысль в голове, и Акечи не знает, кому она принадлежит, ему самому или Персоне, насмехающейся над своим носителем. Но, в целом, это и не важно. Ворона пьянит чужое тепло и осознание, что его выбрали. Возможно даже, впервые в жизни он оказался чьим-то осознанным выбором.
Когда поцелуй заканчивается, Горо, не отрываясь, смотрит в глаза Амамии, не отпуская от себя, медленно вдыхая чужой аромат, запоминая его. Ему хочется многое сказать, но большая часть слов будет звучать почти как угроза, а остатки их кажутся незначительными и глупыми, и поэтому он оставляет все признания при себе. Еще будет время, теперь точно будет. Чертово сердце никак не желает успокоиться, и, чтобы немного отвлечься, Акечи  с насмешкой уточняет, чуть отводя взгляд, боковым зрением замечая  некоторые изменения на кухне:
Может, ты всё-таки стащишь свою задницу со стола? Или это теперь альтернатива завтраку? — Рен, нисколько не смущаясь, уже похоже вовсю хозяйничал на кухне, словно это была его территория.  Что ж, в этом был весь Джокер: быстро приспосабливался к любым условиям, оставаясь непредсказуемым до самого конца. Задумчиво поглаживая линию волос на затылке Амамии, Горо всего на мгновение прикрывает глаза, что-то вспоминая, после чего встает со своего места, отпуская Джокера. —  Раз мы всё решили, думаю, имеет смысл отдать тебе кое-что…
Ворон проходит до коридора и, после непродолжительных поисков, достает из ящика тумбочки, на которой до сих пор грудой ненужного мусора лежат гребанные больничные счета, запасной ключ от квартиры. Не раздумывая лишний раз, от стремительным рывком бросает его в лицо Джокеру, но тот, естественно, успевает поймать кусок металла с почти изящной хищной грацией.
Я не потерплю в доме никаких котов, хватит с меня и твоего присутствия, — усмешка ложится на губы легко и привычно. Акечи кажется, что он впервые за очень долго время сделал то, что было действительно правильно, и это непривычное ощущение гнездится где-то под ребрами, тлея угольками жадности и темных желаний.

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » — i hope we both die