html, body { background-color: #aeaeae; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 35px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; } :root { --main-background: #e5e5e5; --dark-background: #cdcdcd; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/zcJZWKc.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #e5e5e5;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/cxWyR5Y.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #aeaeae; } .punbb .post h3 { background-color: #d9d9d9; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #d6d6d6; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #d6d6d6 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px!important; background: #d6d6d6; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #b9b9b9; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #d5d3d1; background-color: #d6d6d6 !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #d6d6d6; border: solid 3px #d6d6d6; outline: 1px solid #d6d6d6; box-shadow: 0 0 0 1px #d6d6d6 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #c5c5c5; border: solid #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #d3d3d3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
html, body { background-color: #1c1c1c; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 34px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; border-left: solid 228px #2e2e2e; } :root { --main-background: #d7d7d7; --dark-background: #e5e5e5; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/395XG6f.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #d7d7d7;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/hYFQ6U1.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #1c1c1c; } .punbb .post h3 { background-color: #c7c7c7; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #c3c3c3; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #c3c3c3 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px !important; background: #c3c3c3; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #a1a1a1; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #cdcdcd !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #c5c5c5; border: solid 3px #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; box-shadow: 0 0 0 1px #c5c5c5 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #b3b3b3; border: solid #b3b3b3; outline: 1px solid #b3b3b3; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #c3c3c3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
леоне он разносился по пустому коридору, рвано разрезая окружающую тишину, и темнота вслед за ней расходилась электрическим светом в тех местах, где была слабее всего. люди давно оставили это место: хозяин магазина даже не смог его продать, в конце решив просто бросить, потому что заголовки местных газет еще не стерлись из памяти людей, что теперь предпочитали обходить старый дом стороной. читать далее

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » sands of times


sands of times

Сообщений 1 страница 12 из 12

1


https://i.imgur.com/wkvfKlV.png

люцифер и астарот, каир 2023 //
the sands of time are quicksands. so much can sink into them without a trace. and what a blessing when those things that sink away are needless worries.

[icon]https://i.imgur.com/ylvoNu9.png[/icon][status]проклятие фараонов[/status][lz]<div class="lz">abrahamic religions</div><div class="lz1">и реки египта стали красными, и это была кровь.</div>[/lz]

Отредактировано Lucifer (2022-09-11 19:39:25)

0

2

https://i.imgur.com/P4Ugbti.png долина цариц, египет, 1923

люцифер курит английский табак, старик-египтянин, согнувшись в спине, на коленях, щеткой с жирной черной ваксой начищает до блеска его кожный сапог. лениво выдыхает сладковатый черносливовый дым в сторону, вежливо скривив рот, небрежным пинком подгоняя чужие артритные пигментные пальцы. убирает волосы назад, со лба, уже успевшие налипнуть к горячей испарине и мелким крупицам песка, поднимает лицо раскаленно-белому солнцу, на которое смотрит, даже не сощурившись подслеповато, не боясь ослепнуть. египетские цари и царицы обводили линии истертым в порошок камнем чёрного цвета, смешанного с маслами, брови и ресницы красили сурьмой, веки — свинцом и малахитом, чтобы стрелы-лучи, посланные ра, не выжгли им глаза, а ведь говорили, что они сами подобны богам, что они сами боги (разложенные по саркофагам, с внутренностями по алебастровым канопам). стряхивает пепел прямо на низко склоненную седую голову, достает из внутреннего кармана мундира очки с желтыми стеклами и с уставшей небрежностью меняет ноги. черная кожа от носка до голенища вся мутная от песочной пыли, расцарапанная кварцем и сточенным в крошку стеклом и камнем. продолжает невозмутимо курить в плавкой тишине, в которой слышно только движение щетки. астарот, который молчание первый решил не прерывать, по-английскому бледен лицом, хотя египетское солнце успевало коптить кожу до черноты, взглядом сфокусирован в одну точку где-то за плечом люцифера. вжик, свистит щетка. "я мог бы призвать асмодея" наконец говорит люцифер, используя общий для них язык ада, на который египтянин поднимает непонимающий взгляд, даже в своей неграмотности разобрав, что английский звучит не так; глаза у него почти выцветшие, их солнце не пощадило за все лета, "но я решил, что ты подойдешь лучше. картер и лорд карнарвон сейчас раскапывают гробницу тутанхамона в долине царей. интересно? безусловно. и столь же бесполезно для нас. а здесь" небрежно описывает ладонью круг, "здесь есть то, что нам нужно. где-то, возможно, прямо под нами находится гробница проклятой царицы танеджмет, которую за страшные деяния мумифицировали заживо. легион сказал, что на костях танеджмет уже тогда родилась болезнь, ее нужно найти и выпустить, я хочу, чтобы началась новая казнь египетская". люцифер кривится всем лицом, добавляя: "жрецы наложили на гробницу печать и скрыли ее даже от наших глаз".

тому, кто командовал армия демонов великой мощи, что смели любые армии и обглодали до костей конницу, как саранча, дали три десятка египтян одинаковых лицами и отупевший от безделья британский легион, варящийся заживо в медленной пытке под черной формой, когда от земли поднимался жар и воздух вибрировал, превращенный в сплошное клейкое марево — некоторые из них были пьяны уже сейчас, другие развлекались бездумными перебросами в карты, третьи — дразнили египтян, как диких зверей, не зная про антибританские настроения, что разгорались в каире, и что эти немытые свиньи в ночи им могли перерезать глотки археологическими инструментами. они стояли в долине цариц уже второй месяц, и солнце выжигало им глаза, и солнце сводило с ума — днем раскаляло их до красна, ночью стыло все до отмороженных пальцев.

"ты не покинешь долину цариц до тех пор, пока не найдешь танеджмет, не вытащишь ее труп и не притащишь его в люксор. если нужно, перекопай тут все, доберись лопатами и кирками до самого ада, но достань мне ее". люцифер разглаживает складку на мундире астарота, стряхивает невидимую пылинку, зажимает сигарету в уголке рта. "о, не смотри на меня так. я оставлю для тебя кое-что, сущую мелочь, чистую безделицу, чтобы ты не заскучал. увидимся, когда в люксоре начнется новая чума". он уходит прямо в пустыню, растворяется среди дюн и с угрожающей ласковостью шепчет астароту на ухо: "не подведи меня". старик-египтянин начинает молится песочным шепотом, свистя сквозь отсутствующие зубы, свистом отгоняя демонов, что собрались тут -

елизавет открывает глаза. первый вдох идет через приоткрытый рот с ужасающим животным хрипом, будто все изгибающееся в муках тело отвергает воздух, она кашляет долго, до медного привкуса крови, до ледяной судороги в мышцах шеи, наощупь пытается подняться (глаза пока слепы), но падает, утопая в зыбком песке, который скользит сквозь пальцы, как через тонкую талию песочных часов, я буду лежать в раскаленной могиле, думала она тогда, и после смерти ее действительно раздели, приковали к горячему железу, от которого кожа слезала клочьями, от которого лопались волдыри ожогов, появляясь каждый час заново, и было так жарко, что слезы елизавет высыхали, едва успевая скользнуть по округлому абрису лица. и здесь песок, повсюду песок, она все еще в аду, просто выбралась из оковов — сейчас подберутся к ней другие души, подгоняемые хлесткими ударами зависти, что позволено ей ад покидать (и что приходит к ней гость, муки ее облегчает, и вету не пугает, что уродлив он на истинный свой вид, что лик у него животный, голос зато его, любимый, и шепчет она между жутких собственных криков, что любит), разорвут на куски, требуя, чтобы нашла она их родных, передала послание, запоздалое раскаяние или слова какие, елизавета встает, за что-то схватившись, кожа с нее падает, как одеяние (это просто летучая полупрозрачная ткань ночной рубашки, прохладно скользит, обнимает), выбирается она из полумрака на жуткое солнце, какое только в аду может быть, и голые ступни обжигаются о камни, налетает на чье-то тело в тряпье, потом — на кого-то в черном, как палача, мечется больно от одного другого, не давая себя касаться протянутым когтистым лапам, пока, наконец, не удерживают ее знакомые руки, не шепчет знакомый голос слова успокаивающие,.

— это ад, да? новая пытка? — и вета снова плачет, только слезы не высыхают, остаются, срываются с подбородка на землю и впитываются в неплодородную мертвую почву, — не оставляй меня, молю, заклинаю, мне так страшно.

[nick]Elizabeth Blanchard[/nick][lz]<div class="lz">ABRAHAMIC RELIGIONS</div><div class="lz1">je te laisse parce que je t'aime, je m'abîme d'être moi-meme.</div>[/lz][status]comme j'ai mal[/status][icon]https://i.imgur.com/EQQaQJl.png[/icon]

Отредактировано Satan (2021-10-20 18:35:41)

+1

3

люциферу нельзя отказать. жаловаться и вовсе бесполезно, спрашивать что либо — тоже; соблюдающий строго подотчетность демон смотрит куда угодно только не ему в глаза, выбирает опорной точкой когда-то выкрашенную в защитный, от злых духов, синий, дверь. разбитый на остовах полуразрушенного поселения, наскоро сколоченный гарнизон жарко плавился позади, земля тут растрескалась под огненно горящим солнцем и возвращаться ему совсем не хотелось, надоело до сухого песочного скрипа на зубах — целыми днями рабочие-феллахи лениво сидят на пыльной земле покуривая трубки и гашиш, легионеры беспризорно мающиеся здесь почти одичали; на нового командующего офицера они смотрят нелестно, а потом и вовсе с подозрением — на арабском он говорит так же уверенно как на грубоватом и близком им кокни, выходит к ним редко и почти всегда молчит. был уже октябрь — жара совсем не отступала, а ночью сделалось лишь холодней, с сумерками солдаты жгут глиняные печи выложенные в песке и безбожно пьют, давно поснимали длиннополые шинели и от безделья слоняются без амуниции, ведут себя словно захватчики на порабощенных землях; ведут себя непозволительно высокомерно, презрительно сплевывают пыльную слюну под ноги арабам, называют их ленивыми животными, вслух потешаются над местными лекарями что лечат припарками из глины и мазями из костяной муки и верблюжьего жира, отпускают непристойные шутки вслед женщинам в чадрах, те смотрят на них испуганно и непонимающе, но молчат. как и он молчит, слушает еле уловимый треск сжигаемого табака и бумаги, и переводит прямо серый взгляд, когда тот наконец заговаривает.

медное солнце выжигает ему спину в черном сукне, голова склонена так глубоко что жесткий ворот подпирает выскобленный подбородок — астарот опускает взгляд словно следуя за указывающим неопределенно жестом рукой, пытается обнаружить скрытое надежно, возможно тут же, под ними — занесенную барханами песка гробницу, отделенную от них многофутовыми пустыми провалами бывших проходов под неподъемным покровом каменных плит, а может лишь тонким слоем ломкой глины. взвешивает, мог ли разливающийся ежегодно нил добавить проблем, возможно ли что силами подпочвенных вод все подземное могло превратиться в вязкое смрадное болото, хуже было бы только если захороненной еще до рождества христова мумии танеджмет там и вовсе не оказалось бы — демон и не рассчитывал что тот оставит его исследовать земли в пригодных для жизни и развлечений куда больше бесприютной пустыни верховьях нила, но это не задание, а настоящее наказание, и он кривится чуть заметно как от нестерпимо тянущей всю челюсть зубной боли, подбирает осторожно протест, но

поднимает на люцифера голову и молчит,

словно не верит, а потом словно оценивает щедрый, но сомнительный подарок, насмешливую подачку — здесь все равно что в аду, забытый богом в пыльной, раскаленной пустыне гарнизон; безобразная солдатская пьянь, еда безвкусная и простая (в хлебную муку будто подмешивают мел и от соленой рыбы у всех хронически болят животы), кров в остатках глинобитных домиков и шатких палаток, частая вонь заболоченной в этот сезон тростниковой заводи нила, и вздымающиеся резко бури оставляющие песок везде, в каждой щели, забивающийся в плотную ткань, остающийся меж книжных страниц, оседающий на посуде и хрустящий на зубах, безжизненное царство жирных, кусачих мух и безжалостного солнца. и время неспокойное, смутное. свое вынужденно-согласное "не подведу" он кажется говорит уже про себя, наклоняясь встряхивает сильно старика за плечо так что у того безвольно откидывается голова и стонущий шепот обрывается резко шипящей нотой, будто кто-то сорвал стальную иглу с грампластинки, и он тут же слышит другой,

надорванный, всхлипывающий вздох, сбитое дыхание, далекое сквозь жаркую песчаную завесу, разворачивается и бежит. бронзовые лица арабов, что удивленно вскрикивали на тянущем слога арабском, темно таращились, но враз отступились — боялись местной полиции что секла прутьями по босым ступням, пугались страшных рассказов что тут, на мертвой стороне нила, находили жертв грабежей в вырытых наспех могилах, проклятий заточенных под золотыми масками саркофагов мумий, но неопаляемого солнцем британского офицера боялись больше всего. демон пытливо смотрит ей в пустые, невидящие глаза и (не может понять, сознает ли она где находится, и боится что как-то раз перестанет и даже не похожие на преисподню места станут непреходящим адом), поправляет бумажно-тонкую ткань на плечах перед тем как подхватить легко на руки. она приятной тяжестью повисает на шее сцепив ладони там в нерушимый железный замок, прижимает мокрое, измученное лицо к его колючему воротнику но плакать не перестает.

— тише, тише, — он успокаивающе просит, но слова бестолково падают в пустоту, — тише, я тут.

астарот толкает спиной тканевый край палатки где царит относительная прохлада и тень, садит елизавет на проседающий, щетинистый соломенный матрас и сам садится у ног. властвующие здесь обжигающий песок и раскаленный добела солнечный шар и правда пугали на первый взгляд, походили на ад, все таяло в будто подернутом сепией воздухе; он успокаивающе оглаживает пальцами чуть шершавую от песка кожу предплечий, напряженные линии сухожилий под ней, — египетская пустыня не самое приятное место, но не ад.

— нам придется побыть здесь какое-то время, — он неопределенно пожимает плечами, улыбается виновато, не распадаясь пустыми обещаниями.

[icon]https://i.imgur.com/HV7H7xj.png[/icon]

Отредактировано Astaroth (2021-10-20 22:08:46)

+1

4

ему стоило использовать слова ярче и страшнее, когда в келье луденского монастыря великий князь говорил про ад; ему следовало бы принести ей лоскуты кожи, обрезанные волосы, кровоточащие реками мышцы, куски раскаленного железа, белый песок, чтобы показать: кожу с нее снимут, волосы снова срежут, с тела можно будет собирать кровь, как сок, а железо приложить к белой спине, песком — забить ей горло и ноздри, и может тогда сестра елизавет раскаялась бы в содеянном, в ворожбе и блуде с демоном, который вошел в ее тело, как мужчина и как хозяин, и провела бы остаток жизни своей, вымаливая прощения у господа, взывая к его милости к маленькой, глупенькой вете и ее маленькой, как худая мышка, душе, и тогда после своей смерти — после долгой жизни в стенах дома божьего, в молитвах, в постах, в добрых делах, — вознеслась бы на небо, к святым и ангелам, и знала бы только благодать, а не вечность среди освежеванных, как мясные туши, кричащих в агонии душ, где она была одной из легиона несметного, где кровавый пот застилал ей глаза, где она плакала — нет, вопила, нет, визжала, — беззвучно, потому что легкие заполнял красный песок, и ад был одним протяжным криком. отреклась бы от него, от даров его, от любви его, что камнем разбила ей сначала лицевые кости, потом проломила висок, стала бы христовой женой, нет, стала бы святой, о которой по всей франции ходили бы легенды, о ее набожности ужасающей, о ее коленях, протертых многочасовыми бдениями и загноившихся, о пальцах, на которых бусины четок стали ногтями, лишь бы не возвращаться на место, ей уготованное по грехам и деяниям ее —

она в астарота с такой яростной силой цепляется, в черное сукно незнакомой формы, в плечи под ней, в беззащитную шею, ногтями, всей ладонью, руками, разведенными ногами сжать его бока, опутать крепкой лозой, что знает и елизавет, и знает князь, что не отреклась бы. и второй раз бы той же дорогой пошла, что далеко ее от алтаря церковного и ладана святого, увела, и если бы не камни те, коими закидали в суеверном ужасе, в нечеловечьей ярости перед шлюхой сатаны, дал бы он ей больше, но теперь у них неделя только, столько создателю потребовалось на прекрасное свое творение, столько же дается елизавет на то, чтобы родится заново, научится говорить, ходить, дышать, злобным ребенком требуя у своего князя оплату за свои страдания, не отпуская от себя ни на миг, набивая себя едой, демонским семенем, кислой слюной, и в пустом отчаянии сначала взывать к нему: тебя великим князем называют, почему не желаешь ты меня спасти, а потом плакать, и ад слезы ей осушивает горячим дыханием: ты же всесильный, над легионами несметными стоишь полководцем, над душами всеми, почему не можешь меня к жизни вернуть, почему не можешь муки мои прекратить. и бьется, и бьет его в пустую бессердечную грудь, в костлявую ребрую клетку лживого его обличья: не любишь, не любишь, не любишь!..

но научилась сестра елизавет смирению, теперь если говорят ей "тише", то зашивает себе изнутри нитками крепкими рот, только слезы сдерживать не в силах, так и текут они по бледному лицу прованскими реками и ручейками. тело все бьется в дрожи крупной, это из-за того, что душа в нем мечется, пытаясь место найти, и не успокоится, пока не заберется под маленькую ямку между ключицами. в жарком растопленном воздухе не-ада мерзнет вета, солнце успевает ее обжечь, будто ударом, содрать верхний слой, а пальцы белыми становятся, бесчувственными, и ступни стынут. обнимает она самую себя крепко, сминая свое одеяние, что сначала приняла она за то, что из тонкой кожи ее сшили и во что обрядили, как куклу соломенную, с которыми в детстве играла. вета с места своего сползает, к ногам астарота в высоких сапогах, там скручивается, как человеческое новорожденное дитя, колени к груди подтягивает и жалуется:

— мне холодно отчего-то. — и просит этим руки свои на нее наложить, обнять, ласкать, как послушного зверька, что сам к ладоням ластится, раздеть ее, взять ее тело, истосковалась елизавет совсем по своему князю, по прикосновениям его, по ощущению его внутри себя, что давало сладкое, лучше молитв всех и причастий таинства, чувство заполненности. дышит она уже спокойнее, ровнее, если семь дней им отмерено, значит, нельзя терять даже секунды, ей потом еще века, тысячелетия, эпохи целые этими минутами жить в своей могиле. они все еще на французском говорят, как и всегда, но желала бы елизавет, чтобы был язык, который только им принадлежит, который только им двоим понятен. поднимает она голову, смотря снизу вверх, переспрашивает пытливо, недовольно — сколько? "какое-то время" это сколько? снова семь дней только?

если для демона это секунды, песчинки, для нее это годы. более всего боится она, вспоминая иных князей сластолюбие, что в библейских историях назидательно упоминается (чтобы от падения предостеречь глупых монахинь, а те вместо страха ласкают себя ночами и мечтают, чтобы их веру испытывал асмодей, как испытывал сарру), что найдет астарот другую себе и забудет о ней — разве демонам ведома преданность и верность? знает ли он, что ежели с другой он будет, душа ее разорвется от горя? вета, ужасом этой мысли как бичем подгоняемая, тянет его за золотую пуговицу на мундире к себе, а пуговица отрывается и так у нее в ладошке и остается, британский герб на внутренней стороне оставляя клеймом.

— что это за место? — не выдерживает, спрашивает пытливо, уже без первобытного ужаса песок зачерпывая и сквозь пальцы пропуская, — мы на востоке? мы были здесь прежде с тобой?

[nick]Elizabeth Blanchard[/nick][lz]<div class="lz">ABRAHAMIC RELIGIONS</div><div class="lz1">je te laisse parce que je t'aime, je m'abîme d'être moi-meme.</div>[/lz][status]comme j'ai mal[/status][icon]https://i.imgur.com/EQQaQJl.png[/icon]

Отредактировано Satan (2021-10-20 18:35:56)

+1

5

— я не знаю, — пусть требуется сгладить обоснованный страх успокаивающими словами, он только улыбается виновато и следит взглядом за золотой точкой оторванной пуговицы; семи дней не хватит чтобы разворошить глиняную твердь и барханы песка на пути к аккуратно запеленатым костям принцессы танеджмет, но и скрупулезно растраченных десятилетий говарда картера засевшего в долине царей у него нет. астарот поднимает ладонь чтоб до странного холодные руки вернуть себе, поднимается по тонким лучевым костям оказывая необходимую опору — до сих пор удивительно как изнашивается в непреходящих столетиями пытках душа, там же рвалась тканью кожа и расходились плетения мышц, но плоть легко оборачивается заново будто не способна стареть. удушливый испуг в ней меркнет, когда демон слишком крепко прижимает елизавет к своей грудной клетке за грубым мундиром будто она собиралась выскочить обратно под плавкое солнце и липкие взгляды. очевидно что на весь порученный ему срок здесь они не останутся, здесь даже хлипких соломенных хибар не осталось, одни только казарменные шатры — с мертвого берега он хочет забрать ее на берег живых, спешит с обещаниями оставить голую засушливую пустыню, — не были, это египет, а мы, должно быть, в худшем его уголке. но мы здесь не задержимся.

в навязанном ему месте скучно до песочного скрипа на зубах и в следующие дни демон сдерживает обещание — они спускаются в низовья нила и по его кривому течению вверх, путешествуют в красивое разноцветие каира где шумная смесь разных языков и запахи специй мешаются с вонью гниющего на жаре мусора, из минаретов неизменно доносились барабанные звуки призывающих на молитву правоверных и у густо подведенных черной тушью глаз под чадрами они не вызывают интерес — тут и так много пришлых бледнокожих лиц; а близкий к раскопкам луксор и курортный тесный асуан, спрятанный глубоко вниз по течению, полны светской жизни, сопутствующего пьянства и картежничества заезжих туристов по утрам завтракающих в красивых садах европейского вида гостиниц что отгорожены решетками от грязных улиц и соседствующих с нищими хижинами сбитыми сухим камышом, а по ночам непреходяще лают псы мешая тем кто спит. они не спят — обременительное поручение видится необъяснимо щедрым подарком.

а за порученным ему людским легионом князь совсем перестает следить — надеется, что внимание люцифера занято чем-то другим, вспышкой оспы в миннесоте, будущим пожаром что займется от рождественской ели в оклахомской школе или очередным, почти регулярным в те года, крупным взрывом в какой-то из множества небезопасных шахт — оттого спохватывается только когда офицерам вверенного полка самим приходится вьючить корзины полные щебня и сухой раздробленной глины чтобы не множить свои дни и без того затянувшегося срока пребывания под усиливающимся только зноем. тихие вспышки протеста он дробит быстро и настойчиво поощряет свою работу продолжать, а их озлобленные и иссушенные пустыней души что теперь самой мелкой бумажной пиастры не стоили, всех тех что преждевременно из-за лихорадки и истощения еще не успели умереть, теперь еще проще за собой в ад потом уволочь. теперь он их оставляет уповая на выслугу и жадность, пусть до сих пор им не удалось ничего найти — невоздержанное бессистемное расхищение гробниц как местная забава; для охочего исследователя раскопки в долине цариц сущее разочарование — монументальные, погребенные барханами песка сооружения, спрятанные хитро камеры гробниц, все вскрытые давно они зияли разинутыми пастями глубоких пещер, найденная повторно оскобленная пустота выстлана битыми глиняными черепками еще до рождества христова там оставленными. но каждая такая разграбленная пустота — подаренное им лишнее время.

сухое египетское лето достигает зенита и в копоти факелов становится совсем невозможно дышать, так глубоко ушли их раскопки, когда они находят хоть что-то — запечатанную, не вскрытую еще ничьими варварскими алчными руками камеру, полную драгоценных сосудов и ларцов, золотых амулетов, ожерелий и браслетов, оружия в стольких ослепительных камнях что больше походили на украшения; единственный саркофаг венчает красивая золотая маска и внутри остался расшитый богато льняной погребальный покров, но выскобленного от внутренностей, обернутого тонко папирусными бинтами тела в нем нет. на хищения ему плевать (астарот к пустой находке подчиненной группы, к разграбленному жадно и впопыхах удивительно благосклонен, конфискует только тяжелый от камней браслет — безделушку для елизавет, и себе — простого, вырезанного черным деревом местного божка с шакальей головой что кажется ему забавным — и фараонов ими считали, только за осквернения своих гробниц никого карой они поразить не смогли, а их лестницу в небо и вовсе засыпало тоннами сыпучего песка), а его легион почти сходит с ума от суеверного страха, как перед новой казнью египетской, когда вслед за тем песчаная буря, самум, как зовут ее последние оставшиеся феллахи, накрывает долину цариц видя в этом дурной знак. самум — горячий красный песок, море сухой кипучей крови высушивающей глаза и глотки, разглаживающее шатры с твердой землей как кукольные, не чей-то злонамеренный знак, а просто взбесившаяся сезонально погода, пусть и задерживает ни к месту работы. астароту начинает казаться бесконечно отдаленным тот обещанный момента когда он протащит хрупкую мумию танеджмет до самого каира загноив и без того бесплодную землю.

приходится заключить остаток группы в жесткую узду вернувшись в бесприютную пустыню, в продуваемые песчаным ветром шатры, где не было обещанного раззолоченного дворца, но жесткий и колючий матрас все же приятнее раскаленных плит в аду. к вечеру как спадало пекло возобновлялись работы и астарот предпочитал за ними лично следить безошибочно зная когда начинать — в своем шатре он слышит даже как случайно царапают мотыгами монолитные плиты стенок глубоко под землей и осколки щебенки скрипят под толстыми сапогами, не то что сплевываемые зло сквозь зубы разговоры, передаваемые от одного другого, как факел, шепотки. привычным фокусом он из воздуха папиросу достает, нашаривая рукой мундир на выстланном камышом и пылью полу неожиданно замирает оборачиваясь, прерывая прежний разговор, — если они сегодня ее найдут, я ничего не смогу с этим поделать.

[icon]https://i.imgur.com/HV7H7xj.png[/icon]

Отредактировано Astaroth (2021-10-20 22:09:11)

+1

6

исцеляется елизавет под злым египетским солнцем до необычного быстро — несмотря на ужасную агонию первых минут, первых вдохов и первого взгляда на сухую бесплотную исушенность вездесущего песка, где не растет ничего и не пролетит уставшая птица, картина, к которой привыкли больные, намучившиеся глаза за несколько веков ада (даже прошлая ее неделя с ним была мучительна, где ее било в крупной лихорадочной дрожи, симптомом неизвестной болезни, стучали при поцелуи зубы, еда плохо пережеванными кусками застревала в пищеводе и забивала до удушья горло, они были где-то в другом месте, в новой европе, далекой от ее воспоминаний о зеленых полях, пасторальных деревнях и каменных нечистых городах), — будто ее страшные раны подсушиваются, перестают кровить, а на них наспех кладется новая чистая кожа, которую бланшар носит, как наряд. у нее, по воле астарота, действительно появляются новые платья по новой моде, длинные нитки жемчуга, которые она наматывает вокруг шеи, стараясь не думать о том, как похоже это на перламутровую гарроту, этим она радуется, как ребенок, вертясь перед зеркалом, а потом с диковатой готовностью обнажаясь перед ним без малейшего стыда — набрасывается на него так голодно, так зло, что оставляет целые звериные полосы от ногтей на его спине, будто так мстит ему, хочет разделить с ним это девственное ощущение содранной заживо кожи.

она снова оживает любопытством, будто сияет изнутри, рассыпается на десятки вопросов; от солнца прячется только в тени, скребет кожу до воспаленной красноты под платьем, на бедре, заходит под тенты многочисленных уличных кафе, где английские джентльмены предлагают ей сладкий чай и восточные сладости и развлекают рассказами ровно до того момента, пока весь темный лицом астарот не появляется рядом, потому что она в очередной раз отстала от его шага, зацепившись за разговор, красивый узор на ткани или всю в вековых морщинах и умудренных сединах гадалку, которая пытается тупым карандашом подрисовать черный контур на веках елизавет, чтобы солнце не сожгло ей глаза.

но колесо беззаботной жизни делает круг, и они снова возвращаются обратно, в мертвую долину цариц, и сияние веты меркнет; опухолью и тревогой начинает изъедать ее по кусочкам ожидание, по купленной в лавке старьевщика колоде карт таро гадает, бесконечно смешивая расклад и вытаскивая одни и те же плохие знаки (как бы ни старалась, все равно вытаскивает башню) — в монастыре все девочками бегали на ярмарки, чтобы у цыганок попросить рассказать о будущем, бог, которого она, грешница, теперь презирала, не мог простить даже за это, а теперь какая разница? гадает, занимается блудом, и вообще, в диком смехе иногда зажимая рот, елизавета думает, что она мертва, а значит — неподсудна для всех божьих судов. поэтому снова раздевается, навязчиво предлагая вечно голодному демону себя, и астарот достает из ее светлых волос запутавшиеся там карты.

теперь она снова кричит, срываясь на бессвязную французскую речь (отчетливо слышится только плачущее papa! papa!), требуя сказать ей, когда закончится отмеренный срок, особенно страшно ей не холодными ночами, когда пустыня вокруг становится ледяной и стылой, а под самое утро, во время нового рассвета, который она выходит встречать, выпутываясь из рук астарота, ныряя под его объятья, что были ловчей сетью, растрепанной, босой, в полупрозрачном шелке, и те солдаты, которые видели ее, со сна принимали за призрака. днями они совершенно не походили на учтивых англичан в похожих на райские сады отелях в люксоре, громко ругались, разбивали друг другу лица и пили (вета берет одну брошенную фляжку и делает глоток обжигающей огненной воды, потому что пытается найти еще какой грех совершить) — смирнели они только из-за тяжелой работы, от которой дрожала земля, да под темным взглядом астарота; эти люди тоже были безбожниками, оторванными от дома, забывшими свои корни, елизавета чувствовала себя одной из них.

она следила за поисками гробницы, слушая голоса из-под земли и восторг наживы, когда, наконец, что-то было найдено — она не дышала до головокружения до тех пор, пока астарот не сказал, что мумии там не было, и не подарил ей с чужой — царской, — руки богато украшенный браслет. мысленно вета готовилась вернуться в ад каждую минуту тут, лезла под руку и отвлекала рабочих египтян, выдумывающих какие-то досужие приметы. начали говорить, что песочный буран, от которого гноились глаза, вызвала женщина — то ли мертвая царица, то ли елизавет. в мужской рубашке, в брюках, наблюдала бланшар за тем, как медленно, квадрат за квадратом, перекапывается земля, которая исторгает из себя старые, никому не нужные кости, сухие корни и скорпионов, искусавших двоих из феллахов (как ты сказал, просит она повторить незнакомое слово, эхом старательно копирует звуки). теперь она больше не говорила. молчала, почти безучастная к тому, что говорил астарот.

браслет царицы на своей руке елизавет не нравился — теплое мягкое золото и драгоценные камни, не потерявшие своей чистоты, были чужими. но как игрушку, она вертела его в руках, кончиками пальцев изучая грани, и моментами ей казалось, что танеджмет из глубины своих времен говорит с ней на том древнем женском языке, который понятен и родившейся в семнадцатом веке сестре-монахине; на этом языке говорила она о мужском вероломстве, о предательстве, об разбитом сердце, вытащенном еще бьющимся, и елизавет вслушивалась в ее слабый голос сквозь набеги ветров и хлопки холщовой ткани палаток, и, сжимая браслет, мысленно просила говорить с ней и дальше. теперь она едва слышит астарота, от того голову поднимает запоздало и смотрит невидящим взглядом.

— я слышу ее голос. — признается вета, и голос ее звучит смиренно, будто на молитве, — она зовет меня, твоя проклятая царица. я знаю, где она лежит, и могу провести тебя туда, чтобы ты выполнил задание.

улыбается, прикрывая глаза, и повторяет эхом из далеких времен:

— tu seras libre.

[nick]Elizabeth Blanchard[/nick][lz]<div class="lz">ABRAHAMIC RELIGIONS</div><div class="lz1">je te laisse parce que je t'aime, je m'abîme d'être moi-meme.</div>[/lz][status]comme j'ai mal[/status][icon]https://i.imgur.com/EQQaQJl.png[/icon]

Отредактировано Satan (2021-10-20 18:36:10)

+1

7

эти дни они донашивают как старый мундир что выкинуть жалко, но износился невозможно, лишнее движение и разойдется по швам — в колеблющихся сероватых тени шатра оставаясь подолгу сносно прижились, вместе часто молчали, заполняя это молчание на свой лад, среди простыней взбитых островерхими углами как пирамиды, вещей, валявшихся там, где их сбросили, на вытоптанный пол в пыли и табачном пепле. а сейчас кажется что преследующий ее здесь средневековый ужас, муки переживаемые в аду, выжженная до одного голого песка земля с проклятыми костями танеджмет забирается ей под бескровные веки и вета теряет осмысленный взгляд, а он понять не мог что ей чудилось и о чем думалось, не знал что она обернута, часто-часто, как мумия, лживым мороком что местные зовут злыми духами и пытаются умилостивить молоком и медом. ему чудится женский хохот захлебывающийся до завываний в каждом порыве ветра треплющем края шатра, астарот сминает зло зажженную сигарету в пальцах, такую ярость к мертвой царице испытывая что едва не трескается как глина человеческое лицо, выбивает блестящую безделушку из рук,

и говорит, — нет, ты туда не пойдешь.

и слова падают в пустоту, потому что никакого значения это уже не имеет — поднимается кроваво-красной бурей самум, забивается под веки и слизистую носа, хрустит на зубах так что хочется сплюнуть, но лучше не открывать сейчас рта, треплет шатры с такой силой что ломаются не выдерживая толстые опоры. оловянное небо с прожилками облаков будто из мела, словно мир опрокинулся и сверху одна темная вода и лагерь окрашивается темными мужскими криками — надзираемые солдаты не выдерживают, у них под ногами проваливается и горит земля. земля пустыни похоронила собой тела, будто приняла новых слуг царице что должны служить ей после смерти. и весь лагерь, оставшийся его легион, умирает в полостях завалов, под неподъемными сводами плит, а потом, минуя темные воды стикса прямиком в адское пекло, зловонную бездонную пропасть преисподней. никто так и не вернулся к берегу живых и место раскопок превращается в некрополь, еще один, в неприветливой голой пустыне.

так ничего и не меняется на этой неторопливой, обжигающе жаркой земле — яркий цветастый каир где мелкие лавки мешаются с ручными мастерскими и липнущие продавцы в узких проходах пешеходных улиц, а карманники протягивают цепкие пальцы стоит только задержаться у очередного прилавка. только теперь агрессивное и плотное дорожное движение заполняет дороги пробками, к сабах-намазу призывает пустой голос записанный на цифровой носитель и приезжих до невозможного много, те перетекают по узким улицам в бейсболках и шортах, переговариваются на всех возможных языках. монумент пирамид и вовсе не изменился, только шершавый снаружи камень выщебился от солнца и песчаных бурь, местами — надписями глупых, не боящихся проклятий туристов.

в каирском музее прилив жизни — на прошлой неделе сделали новый, разделенный на множество квадратов раскоп в долине цариц, и в разрезах ям, говорили, что-то нашли; разграбленная, растасканная на сотни тысяч бесполезных мелких сувениров, где даже песок можно засыпать в цветастую стеклянную тару и продать, разве что воздух еще не научились продавать, все ценное что было давным давно рассовали по деревянным ящикам и расставили по всем музеям мира, переполненная полчищами туристов, как паразитами, долина была так далека от живого как и столетие назад. что-то даже успели перевезти сюда, заплесневелые трубки папирусов, манускрипты опечатанные свинцовыми пломбами на ненадежных проволочках, чью-то мумию распеленатую из тонкого слоя бинтов. тело мумии казалось до нелепого хрупким под обрывками промасленной истлевшей ткани, а рядом кладбище вещей не имевших к этим забальзамированным костям никакого отношения — амулеты, маски, кинжалы, одно сплошное тусклое золото и разноцветные стекла камней — за стеклом знакомый браслет.

в зале сильно пахнет воском и гниющей бумагой, потом красными обожженными лицами липнущих к стеклам как мухи туристов что медленно, щелкают лениво камерами смартфонов, толкаются у проходов локтями, как тени слоняются из одного просторного помещения в другое, от экспоната к экспонату, от одного мертвеца к другому, как по кладбищенским тропам проложенным между могил. он прячет руки в карманы будто сдерживает зудящее желание что-то из этого украсть, коротко смотрит на люцифера и отворачивается к, всему в отпечатках рук, стеклу, — они сами ее скоро найдут.

[icon]https://i.imgur.com/lneYsLW.png[/icon]

+1

8

каждая секунда - это одна песчинка; жизнь демона - пустыня. редкие смертные доживают до юбилейных ста лет, для демонов это мгновение. меняются поколения людей, жадным, сластолюбивым и грешным приходят другие такие же, становятся все более легкими способы братоубийства, управляемые дроны уничтожают поселения прицельным ударом, поднимается вверх песок, а потом оседает, утянув за собой руины и тела, чтобы засушить их, растащить на куски, сделать частью себя. песок состоит из зерен горных пород, из чистых минералов, а еще из костей, волокон уже устаревшей формы, осколков зубов, стекла. время терпеливо перемалывает все, не знает усталости, как и демоны, приговоренные своей природой к наказанию: вечность размалывать французских монахинь, британских солдат, рабочих-феллахов, снова и снова, снова и снова, и все это только крошечные песчинки в огромных часах.

сахара, коронованная, названная королевой всех пустынь, в последние десять лет войной пошла на чужие зеленые земли. здесь в египте она забирала себе маленькие, теперь опустевшие города, высушивала колодцы и источники, уничтожала когда-то плодородную долину нила, вызывая голод и жажду (но в пятизвездочных отелях все еще подавали ледяную, с влажной испариной, voss в хрустальных бутылках, все включая в счет). люди бросились в крупные города, расталкивая друг друга локтями. в каире улицы были полны животных - некоторые из них ходили на двух ногах. праздные туристы бродили по туристическим лавкам, скупали китайские сувениры и бесконечно жаловались на жару, словно белые господа щедро раздавая милостыни в протянутые детские ладони, стараясь не смотреть на рахитовые животы. египет был голодным ртом, обгладывал последнее с приезжающих посмотреть на вечность в виде пирамид, развлекал их историями о их строительстве и мифами (люди открывали рты, удивляясь, как человек способен был такое построить, даже не представляя, на что способно создание божье под ударами кнута). погода била температурные рекорды, и дикторы в рубашках с влажными воротами говорили, что последний раз такая жара была сто лет назад.

михаил говорил, что пустыня поет песни. вместо нее это делает засушливый, мучительный хамсин, пришедший с востока, кидающий в закрытые слепые окна горсти песка и пыли. он, не успокаиваясь, напевает пустынные колыбельные днями и ночами, хороня тела под барханами. михаил учил его слушать. шептал на ухо, чтобы он прислушался к тому, что рассказывает ему хамсин. ветер приносит благие вести, мор, сорок градусов жары, имена поверженных врагов, истории про мертвые караваны, застрявшие в пустыне, про миражи-оазисы, куда не добираются обреченные. ветер — верный слуга, тихий убийца, набивающий чужой рот и нос перемолотым кварцем. в жаре, которую можно было резать изогнутыми ножами, прекращались споры, стихали бои до раздробленных костей, и в тишине царствовал ветер и его песни. в каире после полудня только туристы, да и они пытаются быстрее набиться в прохладные музеи, скрыться в расплавленной тени. сто лет назад люцифер дарит астароту ветер, как другие подносят опасные дары: и хамсин, и самум помогут тебе,

они будут ползать за тобой, скроют твои шаги, спрячут твои ошибки, кинут песка в глаза твоих противников. хамсин обычно бесновался по пятьдесят дней, самум поднимал песочный туман, скрывая от глаз, — на земле погибали посевы, и наступает голод, который поспешило скрыть правительство, разбрасывая из военных машин хлеб и консервы. хамсин сводил с ума тех, кто стоял перед бездной безумия, и тех, кто считал себя благоразумным. одни уходили босиком в пустыню, на первых ста шагах стирая в кровь ступни. другие убивали своих черных жен, своих детей, своих слуг, потому что им так велел ветер. потом, в оправдание, они кричали: мне приказал это сделать хамсин! я слышал ночью его голос! елизавет бланшар подставляет красивые ладони под резкий песочный поток, ждет, пока кварц не искалечит кожу до мелких кровавых язв, и повторяет: "ты свободен, ты свободен, ты свободен" — как ветер.

ветер злобно поднимается, ощетинивается бешеными порывами, туристы бездумно щелкают со вспышками иссушенные руки мумий и не вчитываются в таблички. для них ничего не имеет ценности, каирский музей просто пункт обязательной программы, если бы михаил был здесь, он бы обратил на них свой взор, и увидел бы полые глиняные сосуды, а не людей: хамсин идет громить ближайшую деревню, живьем утаскивая детей и стаскивая бедные худые крыши, в ярости.

на него оборачиваются почти все, в одном порыве. тогда он носил на себе облик елизавет бланшар без изменений, только смотрел своими ярко-голубыми глазами (как небеса, когда их еще не заволокло смогом), теперь перешил его, перекроил, как дизайнерский наряд - десяток пар глаз следят за коричневой вертикальной линии на старомодном шве чулок, десяток пар ушей считают стук каблуков. остальные в выцветших под каирским солнцем футболках, с потом, собравшимся под козырьками кепок, в шортах с обожженными ногами и в удобной обуви, которая все равно натерла волдыри, кажутся нелепыми. они отступают от странной пары дальше, только какой-то любопытный ребенок успевает коснуться расставленной пятерней шелкового крупного рукава, чтобы почувствовать, что ткань на это прикосновение - как вода. люцифер смотрит сверху вниз и широко улыбается. всегда нужно разрешать детям делать то, что они хотят: хватать всей рукой, загребать в карманы, набивать животы.

люцифер поправляет рукав, словно смахивает детское липкое прикосновение, и замечает с острым коротким смешком:

- нет-нет-нет-нет. - заправляет за ухо светлую, почти белую прядь волос (ему нравится, как он выглядит, словно злодейка из "индианы джонса"), и змеисто обхватывает руку астрота, любезно согнутую в локте. - так не пойдет, астарот. ты так и не выполнил свою работу, поэтому тебе пришлось вернуться сюда. основатель музея и его первый директор огюст мариет завещал похоронить себя во мраморном саркофаге в саду, ты знал об этом?

он пробирается под рукав чужого пиджака, чтобы убрать в сторону манжет рубашки и посмотреть на часы.

- через пятнадцать минут у нас встреча с доктором абдель разек. - люцифер пальцем стирает чужие отпечатки и рисует на стекле сердечко. - мы хотим организовать экспедицию в долину цариц. ведь у нас есть тот, кто знает точно, где лежит проклятая царица.

[icon]https://i.imgur.com/ylvoNu9.png[/icon][status]проклятие фараонов[/status][lz]<div class="lz">abrahamic religions</div><div class="lz1">и реки египта стали красными, и это была кровь.</div>[/lz]

Отредактировано Lucifer (2022-07-11 15:25:48)

+2

9

можно век увиливать, уклоняться, но неоконченных дел в люциферовом to-do списке — увлекательных катастроф, пандемий, катаклизмов, войн, или пусть даже каких-то совсем краткосрочных мелких персонально направленных дел — не оставалось никогда, что тысячу лет, что сотню, что сейчас, как и прежде отказа быть не могло. демонов — как грязи, в аду своя акулья корпоративная среда, соблюдаемая субординация и рабочие протоколы и каждый очень земным беспринципным карьеристом бьется за место получше, повыше, что менеджер продаж среднего звена выслуживающий годовой бонус, пока астарот все чаще думает что он больше ни одно дело не может (и не хочет) толком довести до конца. только каждый раз дается шанс на исправление, и пока мягкая снисходительность все никак не станет жесткой требовательностью, или хрестоматийным наказанием.

— это была не моя вина, — он зачем-то торопится с по-человечески мелочным оправданием, будто то что-то значит и чем-то может ему помочь. следом вырывается короткий тихий смешок, но вслух он этого не говорит, может и ему завещан запечатанный намертво саркофаг за неоправданно растянутое на столетие дело?

вокруг все неприкрыто липнут глазами, а демон выбирает не смотреть. проскальзывает вязким взглядом по отдаленно знакомому контуру, но спешит сместить его на циферблат часов, табличку на витрине, ярко-отпечатанный черный текст, свободной рукой в кармане брюк перебирает тяжелые камни в теплом золоте как крупные щербатые бусины четок, будто пытается отрезать аккуратно протянутые ниточки за которые люциферу так нравилось дергать. это похоже на мародерство, забрать чужое оставленное, а потом отрезать здесь, замазать там, закрасить чересчур ярким, выбелить, выскоблить, вылощить до безупречности, пока не станет лучше, но от прежнего совсем ничего не останется. а ему остается только донашивать эту одержимость как старую куртку, пока новая, может, ждет уже на музыкальном фестивале в глуши разравнивая половинки раздавленных таблеток, в кампусе приличного христианского колледжа, в закрытом психиатрическом центре, за линзой поставленной на трехногий штатив камеры, может даже в соседнем зале любопытно смотрит на маску тутанхамона за толстой витриной. он перехватывает запястье у бронированного стекла, гладкое и раскаленное как камни в пустыне что не остывают даже ночью, мягкий щелк, браслет защелкивается как наручник, поверх шелкового рукава, князь поясняет буднично и держит руку еще несколько секунд, — здесь он был не на своем месте.

вместе с ними и бессмысленно слоняющиеся тела растекаются по соседним вымороженным кондиционером залам, не останавливаются больше напротив замутненного потными пальцами стекла дольше секунды даже чтобы щелкнуть камерой телефона. в тихом как гроб, с тикающими ходиками часов и песочными стенами кабинете у доктора-директора лишенное возраста лицо и покрыто полностью тело и голова, астарот думает мимоходом про светский и терпимый ислам. как тот последовательно избавился от многобожия здесь, а потом вынудил стать меньшинством христиан до кровавой резни крестовых походов, и теперь египтяне молятся исламским пророкам вместо божков с головами птиц и зверей. больше никто не подкладывал к гробницам молоко, мед или цветы, прежние убеждения и верования успели устареть, стали казаться дикими и глупыми — проклятие танеджмет начинало казаться закономерным и справедливым, как еще поступать с предателями?

он уступает люциферу говорить, а сам думает что не хочет больше растягивать время. от цветастого каира до забитой туристами пустыни почти восемь часов пути по дороге где навьюченные ослы сменились ржавыми фиатами — одно только это кажется долгим, а время уже начинает отсчет, пока начнут собирать полные автобусы, рычащие изношенными двигателями внедорожники и стягивать тяжелую технику, и потом будут работать как людской легион, прохладными ночами и в сильный полуденный зной, до кровавых мокрых мозолей, до пены обезвоживания на губах и судорог в деревянных мышцах, раскапывая все глубже и больше, до сыпучей песчаной муки похожей на желтоватую серу. копнуть еще, еще, так можно и до ада добраться чтобы на небо над нилом что странно голубое (ни растянутых сетью конденсационных следов от самолетов, ни грязных клубов дыма с фабрик) стянуло лавовые облака, чтобы с него сыпаться начали переломанные мятые птицы, высохшие насекомые, мелкий красный песок.

+1

10

soundtrack

каждое существо мечтает о свободе, не зная, что с ней потом делать: будь то птица в клетке, не знающая, что свобода это голод, камни, брошенные жестокими детскими руками, болезни и быстрая страшная смерть, а не только полет и солнечное тепло, или старый, как цепи гор и океаны, князь, лишившийся своего права на свободу в тот момент, когда неорганизованное демонское стадо, разрывающее друг друга от жадности за каждую душу, склонилось перед золотыми кометами упавшими архангелами. если обрезать у астрота все до одной невидимые нити, еще удерживающие его в движении, он упадет бесформенной грудой камня и итальянской шерсти, останется резким запахом серы и старых юридических справочников, станет бесполезным, как рабов гнали на строительство великих пирамид кнутами, так и демонов нужно заставлять работать угрозами, насилием, сладкими уговорами, а люциферу и вовсе невозможно сказать "нет", он это слово не услышит, отмахнется чужой ладонью, как от роя собачьих мух из одной казни египетской, не захочет - потащит, и еще сто лет в саркофаге только на первый взгляд кажется желанным наказанием, но астароту никогда не будет покоя, его природа сама по себе - разрушающий лесной пожар, не найдя выхода, она будет лампой для накаливания и сигаретными ожогами пытать своего хозяина.

астарот еще не знает, что не хочет такой судьбы. покой заслужили только желтовато-седые пирамиды.

все можно было сделать куда проще, не тратить столько времени, не выстраивать мизансцену, проверяя по невидимому режиссерскому варианту сценария каждую реплику, место, очерченное невидимыми крестами на каменном полу, складку на ткани, цветовую схему, чтобы день начал утопать в песочной желтизне, чтобы красиво ложились тени на лицо елизавет бланшар, которое теперь выглядело как что-то, пропущенное через несколько поколений, ставшее такое благодаря причудливому смешению генов, научно обоснованному днк, который доказал, что это вовсе не Он создал всех по образу и подобию своему (и прошли уже времена темного средневековья, когда за подобную мысль уже назвали бы отступником и начали собирать костер). но люцифер наслаждается каждым мгновением, любуется собой, золотым блеском браслета на своем (чужом) запястье, возможностью снова поиграть, будто кто-то выше хватал его за руку и запрещал, будто вообще кто-то способен запретить дьяволу быть дьяволом, делать то, что он должен (возможно, астароту стоит напомнить, где его, демона ада, место и каково предназначение)

об этом говорят сдержанно, но каирский музей беднее, чем египетская секция британского. экспедиции, организованные английским правительством, сделали для египта больше плохого, чем засухи, революции и войны, которые сотрясали эту страну. чужое наследие было упаковано по коробкам, отправлено поездами и кораблями, чтобы английская корона могла выставить это за стеклом, веско обозначая, кто всему хозяин - и ни один смешной египетский бог, получеловек-полушакал, полу-птица, полу-крокодил, полу-гиппототам и еще Бог весть кто в этом контактном зоопарке пантеона, не заступился, не вернул украденное обратно. это унижение, когда каирскому музею разрешают выставить коллекцию вещей тутанхамона, которую нужно будет вернуть по английской описи; им достались объедки, то, что не удалось найти, что скрыла сама египетская земля именем осириса и ра. египетская лихорадка прокатилась столетие назад, когда чужеземцы вскрывали даже свежие могилы, перекапывали поля и уничтожали русло нила, когда бредили долинами царей и долинами цариц, все, что осталось после этого грабежа, спрятано в глубоких запасниках каирского музея, не для демонстрации туристам, задыхающимся от жары и отсутствии интереса на туре к пирамидам.

сабах абдель разек - смуглая женщина; белый исламский платок резко контрастирует с ее кожей. глаза внимательные, настороженные, плавно переходящие с одного лица на другое. люцифер привычно представляет астарота адвокатом некого очень щедрого американского фонда, который обладает информацией об уникальной гробнице мифической царицы и готов проспонсировать все раскопки во имя истории и справедливости египту, который потерял почти все (унижение целого народа: твои иконы, твоих идолов, твое золото, твои реликвии, твою память предков выставляют на продажу на аукцион, кто предложит больше, последняя цена). люцифер говорит обо всем этом, легко закинув ногу на ногу в блестящем паутиной телесном чулке, а перед глазами доктора абдель разек уже ее имя рядом с именем огюста мариета, каирский музей во всех новостях, президент и премьер-министр благодарят ее перед глазами телекамер, наследие фараонов и цариц снова станет принадлежать египту, и за все это заплатят американцы, которые не получат ничего.

люцифер весь превращается в тонкую улыбку, кладет подбородок на сцепленные пальцы, любуется тем, как ядом действует тщеславие на директора каирского музея, как жажда славы делает черной ее душу. он говорит на чистом арабском, с ней на одном языке, пусть и выглядит совсем иначе, пусть абдель разек знает, что они на одной стороне.

она спохватывается, будто выйдя из странного оцепенения: "для подготовки экспедиции потребуется какое-то время. разрешения правительства. все необходимое оборудование. специалисты. инструменты, в конце концов". люцифер мурлыкает. скромно опуская глаза, щелкая резинкой чулок: "у нас все готово. нужны только вы". в черном деловом портфеле действительно собраны все необходимые документы, подписанные чиновниками, с соответствующими печатами, дающими разрешение на то, чтобы начать раскопки в долине цариц. это небольшой фокус, дьявольский трюк, но остальное купленно за деньги, полученные с табачных акцизов и торговлей оружия в южной америке, за деньги можно купить все сейчас: немецкое оборудование, взрывчатку, рабов, готовых на все ради оплаты в долларах, которые даже не боятся проклятья фараонов, затяжных болезней или смертей. проклятье не остановило никого и сто лет назад, только принесло деньги голливуду.

- мы готовы начать завтра. - абдель разек хочет спросить их, кто они, кто они на самом деле, люди, разбрасывающиеся миллиардами, люди, пришедшие с хамсином (хамсин ветер зла, так говорила сабах ее бабка, которой к старости солнце выжгло глаза), но она принимает правильное решение промолчать. люцифер протягивает ей руку для рукопожатия, сверкают хитрые змеиные глаза на браслете. - мы вернем египту его величие. мы сделаем то, что должны были сделать еще сто лет назад.

и поворачивается, подмигивая: правда, астарот?

[icon]https://i.imgur.com/ylvoNu9.png[/icon][status]проклятие фараонов[/status][lz]<div class="lz">abrahamic religions</div><div class="lz1">и реки египта стали красными, и это была кровь.</div>[/lz]

Отредактировано Lucifer (2022-07-11 15:25:53)

+1

11

от директора музея нужно мало, какие-то подписи, согласный кивок, пару звонков, не задумываться ни о чем и не спрашивать ничего. пропихнуть это все в голову абдель разек не составило большого труда, кого-то можно купить за комфорт, кого-то за эмоцию, а кого-то за тщеславную идею — последнее ужаснее всего, с этого греха, говорят, и затеялся ад. директор может и разумный, светский человек, но ведет себя как и все падко купившиеся на исполненную амбицию, здравое колебание проигрывает и простое человеческое тщеславие разбивает ее разгорающейся лихорадкой, до одержимости. бывает сложно понять эмоцию под тонкими обложками человеческих лиц, но у разек горят знакомым грехом глаза  — при сдержанном спокойном лице там неприкрытая преждевременная эйфория, захлебываясь выдуманным за минуты разговора триумфом она не находит места рукам, открывает свой залистанный старомодный ежедневник, трогает телефон, белый край платка у шеи. рука находит покой в чуть спешном этикетном рукопожатии, астарот смотрит на свое запястье отмечая сколько минут понадобилось чтобы купить абдель разек, просто, как молоко в магазине, и отвечает рубленым молчаливым кивком.

когда дьявол прикладывает свою руку, все начинает складываться. гладко, без раздражающих проволочек, тупиковых решений и возникающих извне проблем, если бы десять ветхозаветных казней исполнил люцифер, то они наверное случились бы (эффектно и продуктивно) в один день, а может и час, как хорошо сыгранный оркестр. при желании, с нынешними возможностями можно многомесячную проблемную экспедицию, тяжелый ручной человеческий труд, феллахов и солдат страдающих от обезвоживания, укусов скорпионов и змей, вместить в суточное емкое приключение деньгами, техникой и банальной корыстью. не нужно мелочиться, выкапывать из некрополя все подряд, зазубренные черепки, выщербленные бусины, медные гнутые инструменты, и даже монетки или драгоценные камни (археологи голодно кидаются на каждую кость) — все это мусор на пути до не найденой даже георадарными разведками прежде гробницы.

сейчас раскопки рассыпались по разным частям мира, в глубоких водах греческого архипелага, в руслах высохших рек на севере германии, в пещерах южной америки находят кости, золото, растворившиеся, обглоданные временем руины, исследуют почти не тронутые губительным светом на глубоком дне корабли, снимают про это многосерийные документальные фильмы на дискавери и вливают миллионы пока это интересно. долины царей, цариц и кого-либо еще выжаты досуха, выкопаны, перекопаны, раскопаны, растасканы по музеям, частным коллекциям, базарным лоткам, экспедиции мелких научных институтов открывают полевой сезон чтобы найти амулеты и черепки амфор, если повезет — целые кости в саване. египетская лихорадка давно прошла, великая цивилизация осталась в музеях и галереях, а некрополь это просто груда камней в голой пустыне.

караван вместительных кемперов, массивных погрузчиков и тяжелой техники движется как в апокалиптическом безумном максе, поднимая красный песок, плывет через него как рыба плывет в мутном ниле. раньше по ночам дежурные отказывались выходить из палаток из-за страха перед духами, чертили иероглифы на песке у границ палаточного лагеря, а теперь всем плевать — физически почти невозможно ничего делать в полуденную жару отчего работа завязывается с первыми прибывшими, пока еще не успело показаться солнце. в пустой долине уже успели растянуть по-армейски расставленные строго секциями тенты и оградить место стоянки, наемные сотрудники как одержимые, заведенными игрушками обустраивали все пока наконец можно будет снимать сантиметр за сантиметром, слои почвы — когда солнце пепелящим медным кругом повиснет в небе будущий раскоп уже будет расчерчен квадратами и нивелирован.

в кемпере прохладно и сумрачно как в погребальной шахте, сжатые до миниатюры нормальной комнаты пространства напоминают о тесноте гроба. астарот вздрагивает и роняет из пальцев уже пепельно рыхлую сигарету когда ветер с силой бросает песок о борт кемпера так что его чуть качнуло, поднимает взгляд на люцифера что сидит напротив забравшись с ногами на узкое кресло. песок чувствуется на зубах когда он прочищает горло и по-деловому складывает руки на складной пластиковый стол между ними, на нем тоже откуда-то песок и липкие круглые оттиски от кружек — долина как болото начинает поглощать любого кто здесь задержится. он здесь задерживаться больше не хочет, поэтому говорит торопливо и неразборчиво, съедает слова из-за новой сигареты зажатой в зубах, — сейчас самое подходящее время узнать где она.

+1

12

люцифер меняет нюдовые босоножки на удобные жокейские сапоги, один взгляд на которые ведет за собой цепочку несложных ассоциаций с частными школами, гарвардом, иберийскими скакунами и золотыми кубками с пурпурными лентами победителей, песочный шелк на узкий, подчеркнуто подходящий событию наряд - он нетерпеливо бьет ладонью по собственному обтянутому брюками бедру, небрежно курит английские сигареты, густо и черно пахнет переспевшим черносливом и сожженной бумагой. он продолжает держаться костюмированных нарядов провинциальных театров и голливудских блокбастеров, быть стереотипным шаржем на персонажа, которого прописали бы под спилберговскую "индиану", капризная то ли англичанка, то ли американка, подгоняющая жадных до денег рабочих, которые плевать хотели на проклятья фараонов (самые суеверные из них ищут заступничества у бога полумесяца, молитвой на восток, касаются и пропускают сквозь пальцы песок), скорее американка, потому что везде появляется со своим адвокатом - доктор абдель разек говорит с ней шепотом, словно из почтения к месту, которое они собираются осквернить (ради истории и ради египта, но все же - надругаться над могилой, вытащить в лабораторию наследие фараонов), а она звонко хохочет, звенит на весь лагерь, прикладывает ладонь к глазам, смотря прямо на закатывающееся вниз красным диском солнце.

люцифер не боится бога ра. не боится осириса, раскаленного, как война, приносящего горе сета, кошачью бастет или великого гора. он даже надеется, что кто-то из них явится на зов костей в бинтах в саркофаге и сухого, как собачье лакомство, сердца в сосудах с мелодичным названием канопа, было бы чем заняться, пока чужие руки квадрат за квадратом очищают песок, слой за слоем, чтобы обнаружить вход в закрытую гробницу - развлечение чуть лучше, чем гонять мультики по спутниковому каналу, изнывая от безделья. но боги египта признали свое поражение. все эти милые трюки типа спрятать могилы и храмы так, что подобные люциферу не найдут их даже у себя под носом - почти насмешка, дьявол чувствует себя раздраженным, обманутым, абдель разек подгоняет людей, не давая им отдыхать и спать, с офшоров утекают деньги в пустые египетские карманы, лишь бы поскорее.

говорят шепотом: дьявол знает все, но забава состоит в том, что дьявол многого не знает. например, ему действительно не под силу найти гробницу чертовой танеджмет, поэтому он ждет, пока это сделает за него кто-то другой - иероглифы, выбитые на песчаных стенах, глаза ра, мумии верной стражи и экзотических кошек, похороненных с царицей действительно способны спрятать желанное от люцифера. он, как ребенок, трясет то одну коробку, то другую, чтобы найти, где подарок - готов был оставить астарота, знающего о скучной рутинной работе все, на века прибитого скотом к одному единственному месту, а теперь, когда все так близко, когда можно почувствовать запах затхлости и грибка и услышать скарабеев, ползающих по рту танеджмет, люцифер словно теряет интерес. тянет долгое:

- а-а-а. - рассматривая потолок кемпера, а потом изящно перекидывает ноги, подошвой упираясь в пластмассовую стену. тонкая коричневая сигарета почти дотлела в пальцах, и он небрежно швыряет ее прямо на какие-то документы. из каиры приехали местные телевизионщики, единственные допущенные до того, чтобы документировать все происходящее (машины bbc и cnn не подпускает частная военная компания, репортеры и операторы жарятся под солнцем, не сделав и кадра), лезут старыми линзами камер в лица, люцифер любезно дает им интервью, то и дело взмахивая белыми волосами, когда слово берет астарот и начинает цитировать международное право, они резко теряют интерес. - возможно время и правда пришло. сегодня мы найдем ее. - люцифер встает, хлопает князя по щеке небрежно и снисходительно. - столетием позже, столетием раньше.

пустыня остывает быстро. несмотря на современные прожекторы на солнечных батареях, кто-то из рабочих зажег смоляные факелы. доктор абдель разек, застывшая на шатком краю раскопок, выглядела бледной и больной, капли пота собрались у нее на висках и над верхней губой. "мы готовы" говорит она, и люцифер хлопает в ладоши. каирская телевизионная группа отходит на безопасное растояние, техники проверяют заряды в последний раз. дьявол складывает руки, переплетает пальцы и прижимается щекой к ним, будто любуясь, беззвучно шепча: "tu seras libre" - "я освобождаю тебя", обращаясь то ли к царице, то ли к болезни, которая так долго росла на ее мумифицированных костях. взрыв. поднимается вверх пыль, песок утекает разбитыми песочными часами прямо из-под ног, лишая крепкой опоры, где-то жутко воет бог с головой шакала, не в силах что-то изменить. рабочие открывают глаза и отнимают поднятые вверх руки, закрывшие лица. никакого ядовитого облака, которое сожрет их целиком, никакой скверны, от которой начнет пузыриться кожа. люцифер стоит в безупречно белой рубашке и протягивает руку, чтобы ему дали маску.

доктор делает шаг, но останавливается. не складываются слова про опасность заражения грибком, про возможность каменистых обвалов, про то, что сначала нужно запустить в зовущую черноту робота, что могут быть ловушки, до сих пор работающие исправно, но дьявол только качает головой. директор каирского музея выполнила свою работу, и больше не нужна. собирают группу, нетерпеливо щелкают пальцы, давайте быстрее, царица не может ждать.

- после вас. - люцифер смеется, галантно пропуская астарота вперед; мертвенный свет ламп не оставляет ничего из тысячелетней тьмы. под подошвами хрустят жуки. стоило вскрыть это место, как его перестали защищать и наговоры жрецов, и золотые глаза бога ра. забытым лежит змеиный браслет, сваленный вместе с китайскими миниатюрами пирами и безносых сфинксов.

- я рассказывал тебе, почему танеджмет прокляли? - может быть, эта история уже когда-то звучала и была другой, у люцифера быстрый гибкий язык и страсть рассказывать истории, полные сладкой лжи. - однажды она встретила демона, одного из наших, и отдалась ему, пока в зените стояли два солнца. она хотела подарить этому демону весь египет, но боги, услышав это, прогневались и наказали ее. в стоящей истории всегда есть хорошее наказание, тебе ли об этом не знать.

демон инквизиторов, судей, дознавателей и несправедливых приговоров.

[icon]https://i.imgur.com/ylvoNu9.png[/icon][status]проклятие фараонов[/status][lz]<div class="lz">abrahamic religions</div><div class="lz1">и реки египта стали красными, и это была кровь.</div>[/lz]

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » sands of times