html, body { background-color: #aeaeae; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 35px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; } :root { --main-background: #e5e5e5; --dark-background: #cdcdcd; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/zcJZWKc.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #e5e5e5;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/cxWyR5Y.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #aeaeae; } .punbb .post h3 { background-color: #d9d9d9; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #d6d6d6; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #d6d6d6 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px!important; background: #d6d6d6; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #b9b9b9; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #d5d3d1; background-color: #d6d6d6 !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #d6d6d6; border: solid 3px #d6d6d6; outline: 1px solid #d6d6d6; box-shadow: 0 0 0 1px #d6d6d6 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #c5c5c5; border: solid #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #d3d3d3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
html, body { background-color: #1c1c1c; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 34px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; border-left: solid 228px #2e2e2e; } :root { --main-background: #d7d7d7; --dark-background: #e5e5e5; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/395XG6f.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #d7d7d7;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/hYFQ6U1.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #1c1c1c; } .punbb .post h3 { background-color: #c7c7c7; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #c3c3c3; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #c3c3c3 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px !important; background: #c3c3c3; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #a1a1a1; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #cdcdcd !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #c5c5c5; border: solid 3px #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; box-shadow: 0 0 0 1px #c5c5c5 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #b3b3b3; border: solid #b3b3b3; outline: 1px solid #b3b3b3; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #c3c3c3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
леоне он разносился по пустому коридору, рвано разрезая окружающую тишину, и темнота вслед за ней расходилась электрическим светом в тех местах, где была слабее всего. люди давно оставили это место: хозяин магазина даже не смог его продать, в конце решив просто бросить, потому что заголовки местных газет еще не стерлись из памяти людей, что теперь предпочитали обходить старый дом стороной. читать далее

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » a city of nightmares


a city of nightmares

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

lucifer & eve | ♫ tomandandy — resident evil: afterlife soundtrack   https://i.imgur.com/P4Ugbti.png

https://i.imgur.com/5J7k8hE.png
- There are times I feel a dark heart down there; a dark, malformed heart, beating, and beating...
Kowloon is a city of nightmares.

[icon]https://i.imgur.com/tVd04Xn.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2022-05-27 16:49:15)

+1

2

здесь считалось, что им повезло: женщины завистливо вздыхали, дети прижимали к грязным окнам личики и ладони, оставляя призрачные оттиски. их квартира располагалась на верхнем этаже, выходила окнами на восток и на запад, и соседние дома еще не успели обрасти новыми этажами, балконами и пристройками, как паразитирующими полипами, и можно было следить за тем, как желтоватое расплавленное солнце встает на востоке и медленно гаснет на западе каждый день, каждый божий день. свет через покрытые тонким слоем гари проникал уже испорченным, прогорклым, его было недостаточно, но в длинных желто-оранжевых линиях лежали, греясь и щурясь, кошки и коты, чутко готовые сбежать под кровать и шкафы, если слышали чужие шаги. к ним приходили те, кто говорил, что давно уже не видел солнца, люди с первых этажей, с нижних уровней, просыпающиеся во влажной сырой темноте, работающие в ней же и в ней же засыпающие. у них развивался остеопороз, крошились зубы, их дети выпячивали вперед рахитные животы. солнце для них в этой квартире, отмеченной красным крестом, было чудом, и они смотрели на него, пока не начинали болеть и слезиться их выцветшие старые (даже у молодых) глаза.

тут невозможно было спать. коулун никогда не спал. здесь кипела жизнь постоянно, звучали шаги, голоса, смех, крики, стоны. было слышно, как натужно, как человек, скрипят перекрытия, как трескаются стены, как в разных частях города рушатся пристройки и падают вниз балконы, погребая под своими останками живых людей. многие из них умирают несколько дней, пока местные добровольцы не начинают разбирать завалы - люди просят о помощи, люди просят воды, люди кричат на одной ноте, а некоторые поют песни в обезвоженной бреду, и большинство проходит мимо. в коулуне нет добрых людей - каждый защищает свой угол, прячется за решетками, замками и равнодушием ко всему, рад единственной плошке острой лапши и свободному матрасу. ему говорят, что немецкого доктора, который был в этом жилом блоке прежде, убили люди из триады, когда он отказался отдавать им последние дозы морфия. они были нужны людям.

когда они только приезжают сюда, к ним приходят и несут бесхитростные дары. оставляют под дверью, над которой ярко горит красный крест: подделки и фигурки, отрезы ткани, бусы, бульон в еще теплых мисках, самодельную длинную лапшу, золотые монетки. встречают в узких коридорах, то непременно низко кланяются. всем вскоре начинает казаться, что они жили здесь уже несколько лет, и совсем забывается немецкий волонтер, получивший пулю в лоб, чье тело уволокли куда-то по лабиринтам города-крепости, и теперь его не найти, даже если снести все дома, столько тут костей.

к ним прибились животные. разномастные, разноцветные коты, которых загоняли камнями дети, и собаки, которых собирались пустить на суп. всем находилось место, они смотрели преданными глазами и ластились к рукам, а по ночам занимали места в ногах, в пустых пространствах между телом и стенами, коты благодарно закручивались вокруг голов и низко частотно мурчали, будто баюкая головную боль. собак гладили по головам, чесали за ушами, давали клички по именам недели, но людей они по прежнему боялись: когда приходили, то коты превращались в опасный щетинившийся шар, а собаки утробно рычали, поджимая уши. люди шли нескончаемым потоком, каждый со своими проблемами, болями, развороченными тисками пальцами, горбатыми от недостатка кальция спинами, болезнями от старости, плохой жизни или грязной воды, чтобы их выслушали, чтобы их поняли - плохой китайский, часто изуродованный диалектом, приходилось распутывать, перевод был далек от точного, но эти люди хотели только одного - немного (сострадания) морфия, который излечит их на несколько часов. на опий у многих не хватало денег, и они продавали своих детей, своих дочерей, наследие родителей, последнюю память о них.

люциферу здесь нравилось.

лежа без сна (иногда их ночь не совпадала с настоящей, и окна приходилось закрывать плотными бамбуковыми ковриками, через которые проникал тонкий-тонкий свет), вслушиваясь в спокойное дыхание евы и гладя ее по голове, он наблюдал за тем, как во сне дергаются у животных лапы, как испуганно они скулят, видя страшные сны. он подтягивал жену поближе, чтобы она почти ложилась на него - кровать была узкая, немецкий доктор жил один, - чтобы тепло и уютно дышала ему в шею, и на утро, потягивая крепкий кофе, люцифер спрашивал еву, что ей снилось.

он целует ее в шею, в голое плечо, обнимает, мешая ей, не давая сделать и шага на их крошечной кухне. у них было радио, настроенное на американскую чaстоту, оно вечно пело прекрасные песни, которые приходилось приглушать, когда к ним приходили. бездомные, которым даже в коулуне не находилось место. семьи, где лица у всех были серые от усталости. представители триады, по-деловому спрашивающие о навыках нового врача (они даже жестом доброй воли приносят медикаменты и какую-то мелочь, вроде чистых бинтов, все маркировано британскими знаками, явно украденное с английских складов). отчаявшиеся и обезумевшие наркоманы, у которых не было денег, которым не давали дозы в долг, у которых часто не хватало пальцев или были отрезаны носы и уши, бьющиеся в закрытые на ночь решетки, кричащие страшные ругательства обезумевшими нечеловеческими голосами.

город-крепость жил, его переделывали, разделяли кусками, одни с другими, драконы против зеленых братьев, японцы против вьетнамцев, нации на нацию, даже не зная, кто был настоящим хозяином этого места, кто пил соки из всех гнилых труб, кто поглощал в себя нечистоты и вскрывал черепные коробки.

- ну, потанцуй со мной. - просит он, и ева смеется. - хочешь, уедем отсюда прямо сейчас? в шанхай или в монте-карло. в нью-йорк или буэнос-айрес. только скажи.

[icon]https://i.imgur.com/tVd04Xn.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2021-11-16 01:17:27)

+1

3

Утро здесь всегда облачается в лимонно-дымный цвет. Китай – страна тесная, шумная, едкая: на севере от крепости не прекращаются стройки и вечно роют ямы, обнажая подземные коммуникации и давно забытый, въевшийся в песок мусор, а на юге заводы пятнают серым шлейфом тяжёлое, вечно низкое небо. И хотя кажется, что они далеко, эти заводы, всё же дымные, никогда не исчезающие от их труб шлейфы можно было увидеть, взобравшись на самую высокую пристройку в Коулуне. Просыпаясь, Ева всегда видит первый, едва зарождающийся свет: он такой пронзительно-жёлтый и лёгкий, что его можно раскатывать по хлебу, как масло. На часы она не смотрит, всегда закрывает глаза, чтобы провалиться в мягкую полудрёму; через некоторое время Люцифер придвигает её ближе, будто между ними ещё есть свободное пространство, и когда Ева снова открывает глаза, свет затапливает комнату уже от одного угла до другого.

Она так и называет их квартиру на одном из этажей: комната. Здесь только голые стены, изъеденные в нескольких местах пятнами от сошедшей краски; маленькая кухня, соединяющаяся со спальней (углом, который называется спальней) и старой мебелью. Кровать – одна, узкая, тесно прижатая к стене; ночами, бывало, Ева поворачивалась на бок, протягивала руку через уютно примостившегося рядом кота, и щупала кончиками пальцев края облезшей краски. С тихим шорохом та скатывалась вниз, в просвет, куда, вне всякого сомнения, предыдущие жильцы, задолго до немецкого доктора, плевались, бросали обрезки ногтей, прятали героиновый шприц, харкали заражённой кровью. Всё это было не страшно: что Еве болезни, что ей грязь, если она – праматерь всего человечества, вечно живая, молодая и прекрасная? Глядя в измождённое, потемневшее от усталости и болезней лицо, нельзя было сказать наверняка, что вот этот человек – не потомок очередного её сына, кровь от крови нового убийцы. Порой Ева людей ненавидит. Порой ощущает с ними странную общность.

А люди приходят к ним часто. Коулун состоит из них – обрастает не бетоном и штукатуркой, а человеческими костями, мёртвыми телами, раковыми опухолями. Когда Люцифер разговаривает с одним посетителем, Ева рассматривает другого: часто это женщины, одни худые и измождённые, как их мужья, другие с широкой фигурой, опухшими ногами и тремя детьми за спиной. Когда Ева что-то им рассказывает, они смотрят испуганно, отвечают на одной ноте: «Я не понимаю», и их китайский звучит как сахар в смеси с толчёным стеклом.

Здесь они могут видеть закат и рассвет, впускают других, чтобы никогда не видевшие солнечного света дети тоже полюбовались им (некоторые взрослые видели солнце первый и последний раз), а внизу Коулуна вечно царила ночь. Внизу грохотали молотками, звенели ножами, таскали пилы. В тесных и вечно тёмных переулках располагались бары, лавки, парикмахерские, опиумные дома. Переходя с одной улицы на другую, можно было уловить характерный сладковатый запах разложения, пройтись по мусору, который выбрасывали подчас прямо из окон, на самый нижний уровень; а на скотобойне разделывали и подвешивали туши в одном помещении. Люди – всегда раздетые по пояс, чтобы работать было удобнее – таскали вёдра с внутренностями и свиной кровью, и здесь же отбивали мясо и мельчили рыбу для китайских ресторанов. Внизу, подняв голову, не увидеть было звёзд или солнца – только уродливо выступающие балконы и развешанное на верёвках бельё.

Ева улыбалась, наблюдая за жизнью Коулуна.

Сегодня Люцифер просит её потанцевать с ним, и она смеётся. Из радио тихо доносится певучий джазовый мотив.

Она знает, что достаточно одного её слова. Достаточно только сказать – и вместо выгребных ям с мутной жижей от потёкшего мусора будут островерхие башни, вспышки на свету от дорогих украшений, воздух, в котором нет смрада от бесконечного гниения.

– Так быстро? – спрашивает Ева, вкладывая аккуратную ладонь в руку Люцифера. Двигается она легко, изящно переступая с ноги на ногу, не глядя вниз. – Но мне здесь нравится.

Со стороны входной двери к ним тяжело подходит до того лежавшая на полу собака. Гладким боком жмётся к ноге Люцифера, и Еве приходится отвлечься от танца, чтобы, наклонившись, потрепать животное по гладкой голове. Солнечный свет отражается бликами на полу.

– Давай сходим посмотрим, что есть внизу, – предлагает Ева, обращаясь к Люциферу таким тоном, будто речь шла о прогулке в парк. – Мы ведь не везде здесь ещё побывали. Людям и там нужна помощь.

Собака выскальзывает из её объятий и, цокнув когтями по полу, уходит на другую сторону комнаты, где на постели сладко жмурятся кошки.

– Говорят, вчера подросток умер от передозировки героином, – продолжает Ева, обнимая Люцифера за шею и медленно качая бёдрами в такт музыки. – Он лежит под решёткой, куда стекает дождевая вода, и к нему приходят его братья. Он смотрит на них слепыми глазами и до сих пор его никто оттуда не достал.

[icon]https://i.imgur.com/M9VXNEf.png[/icon]

+1

4

никто не знает, почему на самом деле появляются такие города, кто позволяет им отстраиваться и расти стихийным и не подчиняющимся никому государствами внутри государств; сам гонконг по-азиатски грязен, выстроен беспорядочно, здесь последние свои годы доживают русские графини и русские князья, сбежавшие в азию от красной революции, коулун - просто типовой город, в чьем имени спрятаны девять драконов, но город-крепость коулун - как гнойная язва, как крупный бубон, растет вверх шаткими постройками, расползается вширь, больная ткань заражает здоровую, и многие стараются эту болезнь не замечать, давать ей наливаться желто-зеленым соком, становиться неизлечимой. в городе-крепости прячутся, но здесь легко потеряться безвозвратно: он любопытно слушает истории о похищении детей, об исчезновении целых семей, о вырезанных органах в грязных льдистых ваннах, о рабстве, о людях-зверях, о голосах из труб. место обрастало легендами, питалось страхами и чужими маленькими богами, принесенными в виде оберегов и иконок, становилось сильнее.

низшим демонам особенно нравились такие места. здесь всегда можно было нажраться страшных снов и безумных суеверий, истеричных страхов и смолисто-черной депрессии, загребай только и запихивай в зубастый рот. они всегда держались поближе к людям, к своему источнику пищи, не боясь собственных уродливых тел - здесь полно уродов, никто не обратит на них внимание, а жить можно довольно и сыто, не побираясь по чистым белым церквям на американском юге, дожидаясь, пока один священник не сластолюбиво посмотрит на десятилетнего ребенка или чей-то муж возжелает чужой жены. здесь сытое раздолье, ева говорит об одной душе, а здесь их умирают десятки. их выгребают из квартир, хоронят тут же, под стенами, потому что здесь нет места для кладбища. так и лежат неупокоенные, неотпетые, ждут, пока обвалиться стена и укроет их каменистой могилой.

люциферу все шутки (но он знает, что такие города появляются и исчезают, что нужно успеть их увидеть - как заядлый путешественник выбирает лучшее время, когда город-крепость в абсолютном зените своих сил, когда остатки старых стен уже не найти под хрупкими домами, мусором, вечно сырой глинистой землей), они с евой продолжают танцевать как женатая пара из ситкома, где подобной сценой пытаются показать нежную влюбленность. он держит ее за руку, когда она кружится вокруг своей оси, и юбка становится идеальный колоколом, и песня идет по кругу и будет идти до тех пор, пока они захотят. животные смотрят на них темными выпуклыми глазами, завороженно следуют за каждым движением, еще не зная, что их короткой жизни больше ничего не угрожает.

- это место невозможно осмотреть полностью. - смеется он, носом зарываясь в светлые мягкие волосы евы. ему нравится, как здесь она закручивает локоны, немного старомодно, совсем непрактично по меркам коулуна, где даже женщины вынужденно занимались самой сложной работой. ее руки не поднимали ничего тяжелее младенцев; не держали долго ничего, кроме игрушек, которыми она развлекает детей, пока взрослые несут болезни и открывают нечистые рты. - здесь каждый час появляется новая улица или переулок. дома меняют свои расположения. лестницы переворачиваются или ведут никуда. каждый час это новый город. лабиринт, который не нанести на карту и не разгадать. - он разворачивает ее спиной к себе, прижимается грудной клеткой к ее острым лопаткам в легком невесомом платье, ее туфли звонко стучат каблуками, будто они на дискотеке. - знаешь ли ты, что многие люди не уходят не потому, что не хотят, а потому что не могут найти выхода?

город их не отпускает, но они так и не понимают настоящей причины. они петляют по городу-крепости вечность, но так и не слышат голоса в стенах, не слышат, как легко все поднимается на долю секунды будто в глубоком вдохе живого существа. тысячи людей, которых сожрали не демоны, а рыба намного крупнее, которая лежит на самом мусорном дне, на низших самых бедных уровнях, по чьим головам и костям буквально ходят те, кто наверху.

бесконечная песня закончилась, радио принялось чирикать голосом молодой ведущей, а потом пытаться утянуть их в лихой твист. мимо их окна, выходящего во внутренний двор (и всегда плотно закрытого, завешанного тканью, убранного в решетки), ходят прозрачные фантомы людей, пытаются заглянуть и увидеть тех, кто в этом проклятом месте смеется. люди так любят давать самые разные объяснения: проклятая земля, чей-то сглаз, призраки.

- идем. - легко соглашается люцифер, успевая пощекотать кошку, забравшуюся на кухонный шкаф, по вибрирующей шее, достать из-под мягкого живота ключи, на которые она лениво легла. - поедим лапши у того старого вьетнамца?

он запирает замки тщательно. животные даже не пытаются уйти, отступают в прохладную глубину дальше от двери, они в тесноте, но не в обиде, зализывают раны друг друга, ложатся теплыми крепкими клубками, согревая и леча ослабевших. где-то под потолком чирикает найденный со сломанными крыльями попугай, привезенный в город-крепость любителем птиц. когда он исчез, половина выбралась из своих клеток, а половина погибла, так и не почувствовав свободы.

- видишь? - люцифер останавливается у стены, чтобы обратить внимание евы на маленькие знаки, глубокие засечки, сделанные ножом или ключом, иероглифы, криво накарябанные карандашами. люди пытались найти дорогу из лабиринта, в который для них превращался город. коулун открывал пасть, ожидая, пока они сами найдут к нему путь. - пытаются отмечать повороты, чтобы найти дорогу обратно, но здесь даже стены меняются. группировки ставили свои меткие на кварталы, обозначая, что они под их защитой, а наутро ни одной метки уже не было.

они идут по коридору из дерева и закопченного желтого стекла. коммуникации свисают хищными старыми лианами, по ним искрит электричество, коммуникации выставлены наружу трубами, словно город был вывернут наизнанку. за стенами плачет ребенок, и громко поет коммунистический гимн полубезумный старик. люцифер крепко держит еву за руку, когда они спускаются по проржавевшей лестнице.

- не отставай. - шутливо пугает он жену, когда они проходят сквозь густую полосу малиново-красного цвета от вывески, внутри которой щелкают сухо мертвые мотыльки. - иначе коулун тебя сожрет.

[icon]https://i.imgur.com/tVd04Xn.png[/icon]

+2

5

[icon]https://i.imgur.com/M9VXNEf.png[/icon]

Она видела сотни городов.
Она проживала тысячи жизней.

Глядя на потемневшие лица с хищными узкими глазами, Ева всё равно чувствовала: во всех этих людях есть частица её крови. Плоть от плоти её. Кровь тысячу раз разбавленная, вязкая, ударяющая в голову, приправленная острым соусом от лапши и отравленная духом китайских демонов – все они всё равно ведут к Еве, потому что ни у кого из китайцев нет чистых корней. У всех у них, если копнуть поглубже, найдётся один исток. Ева смотрит на матерей: полных, тяжело двигающихся, и вспоминает себя, ощущение пределов собственного тела, когда кажется, что внешнего мира не существует, а есть только пульс в животе, душный запах молока и пота, жёсткий пол, ткань, прикрывающая опухшие ноги, удручающее чувство того, насколько ты человек. Ева – любящая мать, разделяющая боль своих детей даже на расстоянии. Ева – ненавидящая мать, мечтающая вырвать им языки. Когда уставшие, рано постаревшие китаянки шёпотом и жестами рассказывают, как хотели придушить в постели своего сына, Ева смотрит на них с пониманием, хотя минуту назад ему же показывала очередную игрушку. Ева мягко улыбается, когда другие китаянки – но тоже уставшие, тоже постаревшие – жестами говорят, что хотят вывести своих детей в большой и прекрасный мир. Ева улыбается, потому что знает: этого никогда не случится. Все здесь ко всему привыкли. К уродливо выступающим балконам над головой, к вечной темноте на нижних уровнях, к мусору под ногами, стрельбе, пропавшим людям, решёткам, из-под которых доносится нестерпимый запах канализации и разлагающейся плоти. Если пройти быстро, можно даже не заметить. Всего лишь быстро пройти, задержать дыхание, не смотреть под ноги. Люди ко всему привыкают. К своему бессмертию Ева тоже давно привыкла.

Она видела сотни городов, проживала тысячи жизней, и главное, что сохранила со времён изгнания из Рая – любопытство. Оно вело её по разбитым, засыпанным стеклом улицам в Германии, по тесным коридорам борделей и концлагерей, в места, где чёрными гнилыми цветами росла болезнь. Она танцевала на пирах королей и лежала в ямах, куда бросали трупы. Курила опиум. Молилась в монастырях, стирая колени о холодный камень. Этот город Ева разглядывает, как ребёнок, распаковывающий долгожданный подарок. Ей любопытно изучить всё, что находится внутри. Люцифер говорит, что Коулун нельзя осмотреть полностью.

– Но нам ведь некуда торопиться, верно?

Джазовый мотив всё не заканчивается, и вместе с Люцифером Ева легко, плавно кружится, улыбаясь так чисто, что здесь, в тесной квартирке с облезшей на стенах краской это кажется неприличным. Солнечный свет топит комнату, но туда, где они пойдут, света нет и не будет – во всём Коулуне живут не тени, а сплошной, хищный мрак, который выпивает людей досуха вместе с кровью и внутренностями.

Снаружи она смотрит на засечки, на которые указал ей Люцифер; водит пальцем по глубоким вьевшимся линиям.

– Как это печально. – Ева вздыхает, закусывает губу, водит взглядом по зарубкам, как по экспонатам в музее. Затем идёт и обхватывает Люцифера за локоть обеими руками. Они спускаются по лестнице, тесно прижавшись, шаг в шаг. Ткань под пальцами мягкая, и Ева пробирается за рукав, чтобы почувствовать кожу. Скрипит старая железная лестница.

Между этажами идёт своя жизнь. Бетонные ступени соединяют один пролёт с другим, и по ним, сверху и снизу, постоянно поднимаются и спускаются люди. Дома слеплены в один ком, лестницы и проулки складываются в бесконечный лабиринт; чем ниже, тем становится теснее, тем меньше проникает воздуха и света. Сквозь разбитое окно Ева смотрит вниз и у неё начинает кружиться голова от вида одинаковых балконов, дробящихся и уходящих глубоко в землю, которая и не кажется землёй, а кажется бесконечностью, чёрной дырой, в которую если прыгнешь – исчезнешь навсегда. Чудится, будто балконов с каждым пролётом становится больше, чем есть на самом деле, и пространство сужается.

– Интересно, – начинает она рассуждать вслух, – когда люди здесь бросаются с крыши, что они видят?

Внизу света нет. Из труб, низко нависающих над головой, капает вода. Горят красным иероглифы над открытой дверью; навстречу им выходит старый вьетнамец, держащий на руках кошку.

– Иногда мне снится, – вдруг делится Ева с Люцифером. – Что здесь, кроме людей, есть кто-то ещё. Ты знаешь о Коулуне больше, чем я. Покажешь мне, каким ты ещё его видишь?

+1

6

Ему нравилось ее радовать. Находить то редкое, что она еще не успела увидеть за свою долгую бесконечную жизнь. Привозить ей сувениры, наблюдать, как рассматривает дешевые детские колечки из китайского пластика или редкого цвета и глубины драгоценные камни; Еве некапризно нравились и ветошь, и кружева, дешевый хлам, и то, чему не было цены. Он наблюдал с удовольствием, как она листает чужие дневники, на ветхих страницах которых грязные тайны и постыдные секреты, которые не умирают вместе с владельцем, когда он пытается вытравить их крысиным ядом и цианидом, ей напомнить на ухо, что дневники читать неприлично, а она лишь рассмеется, скажет: я ведь их мать, словно это дает ей разрешение на все, что угодно, право на любой их секрет. Иногда он показывал ей людей - что-то интересное, отличное от беспокойного божьего стада, занимая ее другими, как ребенка занимают новой игрушкой на какое-то время, пока не надоест. Если во время своих рабочих поездок он видел необычное место, тонкую, как вена, улицу, заброшенную деревню или город в скалах, чужой культ или золотые дворцы, чьих хозяев обезглавили, он брал ее с собой.

Она мягко тянет: "Как это печально" голосом, в котором этой печали не было совсем. Ее дети были повсюду, на этой планете осталось мало мест, куда не ступала бы нога порожденной Евой и Адамом человека (их собственные дети - один мертв, а другой хуже мертвого, вечным проклятым скитается от войны к войне, из чужого дома в чужой дом, и прячет челкой уродливую печать на собственном лбу), и ее перестала трогать их судьба. Мать позволила им жить так, как они сами этого хотели. Ради нее Люцифер может быть и освободил души, до сих пор бродящие по изменяющимся улицам Коулуна, но она не просит за них. Интерес Евы в другом, любопытно заглядывать в щели, подсматривать за чужой жизнью, не вмешиваясь, не ругая строго, быть не матерью, а мачехой.

Люцифер смотрит наверх. На нижних уровнях свет только мертвый. Плотность проводов и огромных труб не дает рассмотреть небо, они расползаются змеями, опасно трещат не заземленным электричеством. Коулун ждет, чтобы убить: заблудившихся и заблудших, кормильцев огромных семей и тех, кого никто не хватится, невинных и виновных, всех толкает в огромную бездонную пасть. Люди здесь много молятся, но каждый раз не так и не тому, от того их молитвы не достигают ничьих ушей, и если вдруг ангел окажется в Коулуне, то запутается в проводах, а наутро уже будет разделан и продан на черном рынке.

- Небо. - отвечает он Еве, - Самоубийцы всегда видят небо.

Никто не прыгает вниз ради земли. Грешники убивают себя, чтобы прекратить страдания; в падении они иногда рушат конструкции балконов, сбивают самодельные ящики с голубями и веревки с бельем, чем навлекают на себя грязные проклятия. Иногда Коулун загоняет их на плоские грязные крыши, потому что это единственный способ прекратить их блуждания по улицам. Они просят извинения у своих семей, просят заступничества богов, прыгают ради неба - а попадают прямо в вечно сырую землю, и Коулун перемалывает их тела в фарш и недолго переваривает. Этот город всегда голоден.

Люцифер гладит кошку старого вьетнамца по вибрирующему горлу, она трется головой о его запястье, он находит для нее свежий кусок норвежского лосося, достает прямо из ниоткуда - она хищно хватает его мелкими острыми зубами, прячется под стойкой, чтобы никто не отнял. В маленькой забегаловке стоит тяжелый жирный жар - бульон варится в гигантских чанах месяцами до того плотного живого мясистого вкуса, которого можно размазать по небу. Лапшу он делает длинную, упругую, из рисовой муки, она упругая на зубах. Люцифер негромко говорит ему что-то на вьетнамском, а тот довольно смеется. Пока старик разливает фо-бо по огромным самодельным мискам и готовит на отдельной тарелке имбирь, красный перец и уксус (для остроты), он поворачивается к Еве и подмигивает ей.

Они садятся на высокие скрипучие стулья, через прозрачное рифленое стекло можно только угадывать - проходят по улице люди, торопящиеся домой, или тени, которые уже были дома? От миски с фо-бо идет пар, Люцифер берет палочки и ловко подхватывает седые паутинки лапши. Вьетнамец смотрит осторожно и пытливо, успокаивается, когда слышит: "Thông minh!" Это хороший человек, его не за что наказывать, и Коулун его не тронет, пусть и живет он слишком близко к его зубам.

Ева рассказывает ему свои сны - он их не видит, он этого лишен (не потому, что был наказан - ангелы тоже не видят снов, ангелы тоже никогда не спят, поэтому дешевый торг людей (меня никто не видит, я осторожно, я немного, я в темноте, я под одеялом) не работает, иногда кто-то понимает - на небе не только Луна и звезды, чью природу объяснили ученые, там есть и белые ангельские глаза), от того слушает внимательно, наклонив голову на бок. Стучит деревянной палочкой для еды по деревянной стойке и морщит нос:

- Скажу - испорчу весь сюрприз. Ты скоро все увидишь сама. Ешь.

Мягко звучит колокольчик. Кошачьи лапки двигаются осторожно и беззвучно, когда она утаскивает кусок лосося подальше от вошедших (животные здесь осторожные, учатся не доверять людям - а тем, кто не был людьми, и подавно). Старик отступает в белый пар, низко склоняет голову. Люцифер даже не поворачивает головы, продолжая гонять по прозрачному бульону тонкий кусок говядины.

"Господин желает тебя видеть" они выглядят строгими монахами, у каждого из них голодные запавшие глаза, словно с молитвой они отрезают кусок плоти. Были и такие боги, которые требовали человеческого мяса и потрохов, но Белиал давно их уничтожил, и страшные мифы превратились в ничто, растворились в потоке времени. Люцифер мог рассказывать их Еве, чувствуя, как в темноте ее дыхание становится все горячее и порывистее.

Он мягко и небрежно откидывается назад, удерживая равновесие, просто непочтительный мальчишка, который решил кидать камни в диких зверей. Никто в Коулуне таких ошибок не делал, если хотел увидеть новое утро (если поймет, что оно наступило, если сможет разглядеть кусок сливочно-желтого неба). Когда Люцифер отвечает, тщательно взвешивая каждое слово, его голос становится опасно вкрадчивым и предупреждающим, почти нежное шипение ядовитой змеи:

- Мне кажется, вы не совсем понимаете, с кем сейчас говорите. Еще раз, с большой почтительностью.

Они ломаются в поклонах с тем же трудом, с которым ломается кость, почти вдвое, признавая свою ошибку. И где Коулун их взял?

"Господин нижайше просит Вас о встрече. Вы - его единственная надежда"

Люцифер с сожалением отодвигает от себя недоеденный фо-бо и подает руку Еве.

- Говорил же "скоро".

[icon]https://i.imgur.com/tVd04Xn.png[/icon]

+1

7

[icon]https://i.imgur.com/M9VXNEf.png[/icon]

Они заходят; внутри горит от конфорок огонь и плывёт тяжёлый, влажный жар. Ева смахивает с шеи тут же возникшую испарину, лениво слизывает с верхней губы. Пахнет чем-то мясным и жирным, острыми приправами, старой влажной тряпкой. В одно движение – чересчур изящное и слишком неподходящее для этого места – Ева устраивается на стуле и с умилением наблюдает за кошкой, что сидит на верхушке холодильника и сосредоточенно обнюхивает доставшийся ей кусок лосося. В тусклом свете, в завесе пара над миской лицо Люцифера кажется мягче; он улыбается ей и она улыбается ему. Коулун – это гниющий изнутри организм, утробные запахи желудка, переваривающего еду, язвы снаружи, воды канализации вместо крови. Люцифер будто дарит ей этот мини-город, позволяя заглядывать в самые узкие щели, всматриваться в темноту решёток под ногами, слушать бойкую китайскую трескотню и видеть, как живущие здесь люди несчастны, пассивны, не знающие, как им найти отсюда выход. Ева рассматривает Коулун с живым интересом, изучает его с таким же любопытством, с каким перебирала бы драгоценные камни в шкатулке. В ней, Еве, есть что-то от ребёнка, который из любопытства идёт туда, куда ему запрещали, и делает то, что у родителей вызывает лишь отвращение. Любопытство – главная и самая сильная её черта. Она – человек, который прожил слишком долго, от её плоти и крови возник род людской, но всё-таки она по-прежнему всего лишь человек. Присутствие Люцифера давало ей право оказываться где угодно: его незримая защита позволяла ей забираться в чумные кварталы, лежать в зловонных ямах, слышать над головой выстрелы и смотреть, как умирают другие, но не умирать самой. Как мать людей, Ева наблюдала за всем, что творили её дети – и всё принимала. Она читала дневники тех, кто прятался в подвалах во время Второй Мировой, слышала топот конных отрядов изнутри Столетней войны, видела насаженные на пики головы, смотрела, как люди устраивали дикие пиры на костях убитых или больных, и по-настоящему ей нравились только те, кто был похож на неё саму: кто отчаянно, жадно и беспринципно хотел жить.

Поэтому Коулун ей нравится совсем по другим причинам. Не из-за людей.

Лапша, которую плетёт здесь вьетнамец, на зубах не жёсткая и не мягкая; поглощая горячий фо-бо, Ева всё равно не сводит глаз с окружающей обстановки. Видит и кошку, прошмыгнувшую вместе с куском лосося куда-то за холодильник, и вьетнамца, шагающего ближе к кипящей, жаркой кухне (всё в Коулуне – одна комната; и их с Люцифером квартирка, и эта забегаловка), замечает Ева и вошедших людей. Точнее – не совсем людей. Они только выглядят, как люди. Люцифер сидит неподвижно, только водит палочками кусок мяса по поверхности бульона. Ева некрасиво втягивает в себя лапшу, с шумом, облизывает блестящие от жира губы, вытирает их на этот раз совсем неизящно, простым движением, тыльной стороной ладони.

«Господин желает тебя видеть» – на этих словах всё будто становится тише: размереннее кипит бульон, притупляются запахи, кошка под столешницей уходит в темноту. Ева быстро жуёт упругую лапшу, глотает, переводя взгляд с Люцифера на внезапных посетителей и обратно. Улыбается, когда слышит: вы не совсем понимаете, с кем сейчас говорите. Опускает глаза и окунает палочки, которыми ест, в суп. По его поверхности плывут желтоватые пятна жира.

Ева успевает отправить в рот ломтик говядины, размягчённый от времени и бульона, и протягивает руку, позволяя Люциферу сомкнуть пальцы на её ладони.

– Ты никогда, – говорит она, цокнув каблуками и касаясь лёгким поцелуем его щеки, – меня не разочаровываешь.

Здесь – самый нижний уровень, но вечно голодный дух Коулуна живёт ещё ниже. Под подошвами дорогих туфель Евы текут ручейки зловонной воды, и видит она теперь то, что раньше являлось ей только во снах. Её никто не звал, не требовал пойти следом, не стремился откусить от неё кусочек: незримая защита Люцифера позволяла ей идти куда угодно, не боясь угрозы. Здесь много решёток. К тёмной от полумрака воды примешивается густая жижа и только теперь на этом, самом нижнем уровне, среди чёрного и серого примешивается цвет: коричневый.

Пахнет вокруг отвратительно.

– Прошу вас, – слышит Ева, неторопливо проходя рядом с Люцифером под руку. Кроме утробного голоса, слышно и тяжёлое, вымученное дыхание, и влажные звуки громадного, больного организма: поворот изъеденной язвами шеи, медленное движение языка по мясистым губам. – Прошу. Подойдите ближе, не стесняйтесь.

+1

8

Они двигаются странной процессией, слуги Коулуна впереди на несколько шагов, и перед ними закрываются двери, опускаются шкуры жалюзи на окна, звенят замки, в которых пытаются торопливо вставить ключ, только мелькнет детский глаз или любопытное пятно лица, но тут же исчезнет в темноте выключенного света. Люди читают молитвы, зажигают свечи в крошечных домашних часовнях, просят умерших о заступничестве - люди просят "лишь бы не я", "лишь бы не за мной", и не верят, что их защитят решетки и цепи, замки и ключи. Дети пропадали из своих постелей, мужчины исчезали, женщин даже не считали и не пытались найти, чем старше становился город, тем сильнее был его голод; чем больше сами жители уродовали город, забивая гвозди в его воспаленную больную шкуру и надстраивая пристройки-наросты, тем больше хотел Коулун. Коулун говорил: я вас защищаю, я даю кровь беженцам и семьям, я - ваш дом, кормите меня, кормите меня собой.

Демоны, которых Коулун держит в строгих черных телах, голодны настолько, что едва сдерживаются, чтобы не искать грешников, бить их о стены, разбивая черепа, как скорлупу грецких орехов; демоны умели быть людьми, но теряли человеческий облик быстрее животных, зараженных бешенством, становились омерзительно примитивными, удивительно, что они еще могли говорить, что язык их воспроизводил принятую здесь речь, а не булькало гноем и слизью древнее рычание (которое вырывалось у одержимых). Их хозяин отнимал у них последнее, чтобы поддерживать жизнь в себе, но они продолжали ему служить. Переломать им всем шеи за то, что говорили с хозяином их хозяина без должного уважения, что забыли, кому они действительно служат.

Люцифер быстро улыбается на слова Евы, улыбку припечатывает ей в нежный висок, обнимает ее за плечи, дает ей обвиться руками вокруг его тела; пара, пойманная внезапным порывом прикоснуться друг к другу, на романтической прогулке, в теплой мягкой интимной близости, которая других заставляет отвести глаза. Ева бесстрашно ступает по мягкой грязи и развороченным плиткам так же легко, как по зеленой траве райского сада, он свои силы сосредотачивает на том, чтобы у нее не сломался каблук - он мог бы излечить улицы Коулуна и его детей по щелчку пальцев, перестроить улицы так, чтобы люди видели солнце, но он не хотел этого делать. Туфли Евы ему были дороже, чем человеческие жизни.

Места, подобные этому, уродуют. К ним на прием приводят детей, еще невинных душами, но чье будущее уже было предопределено этим местом - они еще не выросли, не подходили на корм, но Коулун уже подчинил их себе, посадил маленькие зерна зависти и злости, которые заставят их присоединиться к бандам, убивать, грабить и похищать, чтобы подняться выше по лестницам, занять свое место и видеть солнце. Те, кто жили на нижних уровнях, думали, что стали фундаментом города, что Коулун стоит на их мягких больных животах и горлах, что хуже не было мест, чем их, вечно влажные, холодные, темные, освещенные электрическими лампами, от которых слепли глаза. Но все познается в сравнении.

Если нижний уровень был страшен, то то, что было под ними, было безобразно. Низко, раздражающе пищали крупные комары, садившиеся роем на обнаженные шеи слуг. Идти приходилось вслепую, где-то близко журчала грязная больная вода, способная убить того, кто ею решит утолить жажду. Торчали оружием части коммуникаций, отрубленные кабеля, обрезки труб, сочленения канализаций, закрытые решетками ответвления подземных тоннелей, ведущих в гниющие мусорные отсеки.

- Коулун - уникальный. - Люцифер шепчет Еве на ухо, чтобы слышала только она, задевает носом ее прическу, словно хочет, чтобы она рассыпалась лентами и шпильками. - Потому что он последний в своем роде. В древние времена подобных Коулуну было много, и мои братья уничтожали города вместе с его жителями, как уничтожают заразу. Выжигают ее гнездо. Однажды жил да был один демон...

Здесь действительно отвратительно пахло людьми (их раздутыми телами, жженным и плавленным пластиком, пищевым мусором, отходами, аммиаком, гнилыми зубами), Люцифер дышит сладким запахом Евы, выдыхает шумно ей прямо в ухо, от чего она смеется - сопровождающий их почетный караул оборачивается и смотрит пустыми глазами, их человеческие лица плавко уродливо двигаются под действием силы гравитации, вниз, застывая восковыми масками.

- Он был очень ленив, но очень жаден и вечно голоден. Он хотел, чтобы грешники сами к нему шли, сами его искали, и тогда он построил город. Он строил его из себя, из кусков своего тела, от того город стал его продолжением, а все, кто были в нем, жили в его внутренностях, и он медленно их переваривал. Но люди размножались, как паразиты, их становилось все больше, и тогда демон понял, что он был слишком глуп, что они медленно убивают его, но выбраться сам теперь не мог.

Белиал был прав, когда взял в аду все в свои руки - большинство демонов ослеплены примитивной жадностью, слишком глупы и недалеки. Когда ангелы пали, преисподняя была похожа на базар, где каждый мелкий бес бился за свой крохотный кусок, за каждую, самую жалкую душу. Они как скот, который нужно вести.

Коулун страдал. Он зовет их ближе, чтобы они увидели, насколько он был сейчас обезображен. У него уже не хватало сил принять другой облик, от того они видели его таким - больным, расплывшимся телом, в чьих складках жира расплылась грязь, бесформенной кучей, облаченный в когда-то богатый шелковый наряд. Лицо Коулуна было вытянутым, черты терялись под жуткими линиями морщин. Он не вставал с этого места уже несколько лет - он превратил в себя в город, чтобы пожирать грешников, но они начали вставать у него между горла. Как смертельно больной, теперь он пил грехи через кошмарные сны, где они были мягкими, мутными, но этого было недостаточно. Должно быть это тяжело: вода идет не по трубам, а по сосудам Коулуна, электричество бежит не по проводам, а по его нервам, когда по шахтам идет долгий вздох, это вздох демона, измученного, отравленного, просящего о помощи.

И эти создания раньше противостояли бесплотному воинству.

- Познакомься с хозяином. - Люцифер широким жестом разрешает Еве подойти ближе, не бояться, он ее не тронет, не укусит, спутав со сладким яблоком. - Это Коулун, демон-город.

Коулун дышит с хрипами, выдыхает так тяжело, что наверху несколько улиц мелко тряхнуло: "Хозяин... Вы пришли, хозяин... Помогите мне..."

[icon]https://i.imgur.com/tVd04Xn.png[/icon]

+1

9

[icon]https://i.imgur.com/M9VXNEf.png[/icon]

С интересом она слушает историю о Коулуне. Это интерес ребёнка перед новой сказкой; интерес взрослой женщины перед дорогим и долгожданным подарком; волнующее, пленительное, звериное любопытство маньяка, который только что высмотрел в толпе свою новую жертву и теперь думает, как это будет – нож по горлу, узлы верёвок на запястьях, таблетки, незаметно растворённые в стакане. Еву так мало что способно удивить, что согласна она только на нечто подобное: запахи давно разлагающегося тела, текущий под ногами мусор – перегнившие остатки кожуры, выброшенный хлеб, как будто здесь хоть кто-то мог себе позволить разбрасываться едой, – не просто изнанка города, но его больная утроба, темнота и тот, кто в этой темноте живёт.

Ева представляет себе, как это было – или как могло быть. Представляет себе горящий изнутри город в прежние, древние времена – это легко, потому что она видела такие собственными глазами, – представляет, как быстро занимается пламя по крышам и балкам, как оно выжигает жившую там болезнь, проходясь по самой почве. Она представляет, как в панике оттуда бегут люди, со стороны напоминая муравьёв или тараканов. Представляет, что в прежние времена землю населяли куда больше существ, сохранивших память о том, что происходило до рождения Христа – это тоже легко, потому как и их Ева видела собственными глазами. Ханаанские культы, угаритские боги, забытые духи древневавилонского царства; после изгнания из рая она с Адамом была там, где раньше возвышались империи и разгорался огонь под громадными статуями песчаных языческих богов – только Люцифер показал ей другую сторону тех мест, где она не могла обрести покой. Ева представляет себе сейчас, как возник город Коулун: громадные этажи и пустые бетонные коробки нарастали друг на друга, будто струпья на больном теле, сыплющаяся штукатурка и взметавшаяся в воздух пыль становилась его отшелушенной кожей, циркулировала по трубам чужая кровь вместо воды, разглаживая глубокие морщины. Сделка оказалась настолько проста, что не было нужды озвучивать вслух её условия. Люди в этом месте – под вечной защитой высоких душных стен, холодного электрического света, с животами, набитыми лапшой. Их дом – ад живых, вязкое болото. До чего задёшево продаётся человек – всего-то за четыре обшарпанных стены, голых, сыпящихся краской, за крышу над головой, да плошку с рисом, даже не горячим, липким, только чтобы наполнить желудок.

Люцифер позволяет ей пройти вперёд, и она подходит ближе; стук каблуков по грязному бетону звучит издевательски громко. Громадная масса тела обрастает деталями, и только когда Ева подходит совсем близко, смотрит внимательно, чуть склонившись, то видит ясно, насколько безобразен демон Коулун. Её присутствие ему неприятно. Он не вздрагивает, когда она кладёт руку ему на плечо, наклоняется ещё сильнее, тянет губы в мирной улыбке: «Приве-е-ет».  Но он и не смотрит, не поворачивает головы, дышит надсадно, через силу. Люцифер был прав, когда думал, что Еву Коулун не тронет, но это не значит, что ему не хотелось бы. Она бессмертна, но всего лишь человек.

Сама же Ева знала: если он попробует откусить от неё кусочек, как от дерева из райского сада – тот встанет ему костью в горле, демон захлебнётся вязкой слюной, некогда грозный, некогда величественный, теперь превратившийся в вечно голодный ком живого мяса.

– Здесь праведник, – говорит Коулун, облизывая липкие, блестевшие жиром губы. – Здесь. Я чувствую его... как чувствую всех остальных.

Медленно, будто каждое движение причиняет ему боль, демон Коулун опускает веки. Ева может почувствовать, как тяжело, с натугой, он дышит, как медленно поднимаются и опускаются его плечи. Убежище у него – зловонная темнота, неверный свет, прорезанный решётками, чувство, будто со всех сторон на тебя наступают стены, будто в любую секунду каблуком наступишь на вспухшую гнилую плоть. Может быть, именно здесь Ева увидит подростка, умершего вчера от передозировки героином; к нему приходят его братья и говорят, что он смотрит на них своими слепыми глазами; никто до сих пор его не достал.

– Помогите мне, хозяин, – говорит демон-город, – я заплачу любую цену.

+1

10

Бесплотное воинство Его, эти ангелы с позолоченными крыльями в белоснежных одеждах, одинаковый ужас наводящие и на грешников, и на праведников не нуждались в воде и не просили пищи и хлеба насущного, не ведали усталости, не смыкали глаз - словно люди, попавшие в рабство на китайские фабрики, стоящие у конвейерной ленты, каждое проходящее мимо из Его рук изделие проверяя на брак, бесконечные, не имеющие окончания, смены, пока не подкосятся колени под тяжестью благих вестей и золотых нимбов. Демоны же, демоны не могли долго голодать - они рвались на землю, чтобы там саранчой проходится по крупным городам, чтобы набивать себе брюхо и рот, как делают американцы на круизных лайнерах у включенного в стоимость буфета, демоны жрали и жрали в два, три, четыре горла, обсасывали грехи на вкус, как посасывают мозговые кости, каждый имеет свой запах, что-то горьковатое, терпкое, что-то сладкое, как жвачка из автоматов за десять центов, что-то кислое, как маринованные огурцы в банках, это была их природа; даже в аду отрывали они куски от зажаренных до черных корок душ и жевали, не чувствуя вкуса, голодая, они пожирали себя, а потом стесывали чудовищные пасти о камни, но даже самый голодный демон, медленно переваривающий самого себя в уксусном токсичном соке, никогда не тронет праведника.

От праведников демоны бегут, как черт от ладана. Праведник способен испортить даже самое отборное паршивое стадо. Праведник это не безгрешность, это не отпущение грехов (в Средние Века бумагами под названием индульгенция торговала сама церковь - словно базарная баба долго спорила за каждый грех, сбивая цену, во сколько ты оцениваешь бессмертие своей души?), не молитвы, произнесенные из униженной коленопреклоненной позы, со сложенными лодочкой ладонями - это истинная вера, освещающая грязь неприятным золотым светом, это протянутая рука падшему и чумному, это чудеса, которые случались и в Содоме, и в Гоморре и в других городах. Люцифера нервно передергивает в плечах, он трет кончиками пальцев угол глаза, растирая белок в воспаленное лопнувшими капиллярами пятно, прежде чем спросить без оттенка смеха, без единой ноты безудержного лихого веселья, которое заставляет дьявола вечно танцевать:

- Ты сожрал праведника? - молчит Коулун, опустив жирные складчатые веки; сидящая в своем вечном коконе больная бабочка, Гусеница из "Алисы в Стране Чудес", облаченная в гнилое мясо с опрелостями и пролежнями, давно потерявшая свой мягкий перепончатый покров, от того с трудом шевелящий даже шеей. Люцифер наклоняется к нему, уперев ладони в колени, жестоким ребенком, думающим, не раздавить ли насекомое форменным ботинком, он не моргает. Насколько же нужно было обезуметь от собственной жадности, чтобы тут, в этом проклятом городе, среди тысяч и тысяч подчиненных, послушных, глубоко грешных и не видящих небо годами людей найти одного, кто сейчас выжигает внутренности Коулуна изнутри, кто сейчас вызывает острую боль в том, что можно считать канализационными кишками, кто способен его убить, если Люцифер откажется? Демоны, жалкие твари, считающие себя равными ангелам, детские уродливые каракули по сравнению с божественным шедевром. - Он сожрал праведника. И теперь этот единственный человек есть причина его жутких мук. Посмотри, любовь моя, какой он жалкий.

Когда ангелы пали, сокрушенные Михаилом, демоны подняли восстание - оно закончилось быстро предательством Амаймона. И тогда герцоги, маркизы, короли и графы ада ползли к его, Люцифера, ногам, выпрашивая о снисхождении. Пожалейте нас, хозяин, мы будем верны Вам, хозяин, проявите милосердие, хозяин, хозяи-и-ин, когда демонам нужно было что-то, они обещали все и больше, их голоса были слаще самых сладких земных яблок, они демонстрировали покорность и готовность быть наказанными, мягко переворачиваясь на незащищенное брюхо... Агриэль тогда казнил несколько сотен тысяч, железной рукой оттаскивая их подальше от Люцифера на раскаленные камни, и именно тогда, когда его ангельские одежды стали черными от грязной крови и потускнел ангельский клинок, он и стал Белиалом. И эту историю он однажды рассказывал Еве в городе, похожем на этот, шепотом, на ухо, как страшную сказку про ангелов и демонов.

Лицо Люцифера становится жестким (можно представить, как брезгливо вырывал он из умоляющих когтистых лап свой плащ). Сейчас они говорят о деле, о любой цене, которую опрометчиво обещает Коулун, не зная, насколько жестоким - как заигравшееся дитя - может быть его новый хозяин:

- Тебе нечего мне предложить, ты, жалкое подобие демона, у тебя ничего нет. - он наклоняет голову на бок, продолжая рассматривать чужое белое тело, с интересом, словно желая подсчитать, сколько у Коулуна толстых коротких гусеничных лап. - Ты сам загнал себя в эту ловушку, так и выбирайся из нее сам.

Люцифер смотрит на Еву, абсолютно бесстрашную, ничего не боящуюся, защищенную знанием и абсолютной вседозволенностью своего покровителя (где бы она ни была, в лагерных борделях, в горящих городах, среди плачущих женщин, в постели королей, с ней делали только то, что она сама позволяла). Они вернутся в свою квартиру, вновь включат музыку, и дьявол будет шептать на ухо: может быть, Шанхай? или советская Москва? маленький белый американский пригород? чего ты хочешь?

Но Коулун приподнимается на своем месте, умоляет их спины: "Прошу тебя, смилуйся. Смилуйся, мать рода людского, первая женщина, смилуйся надо мной" - Люцифер щелкает языком, закатывает глаза, смотрит на Еву, зная, что она его попросит об этом без слов, одним взглядом, не потому, что ей жалко страдающий город, а потому что интересно поглядеть любопытной зевакой, случайным свидетелем. Он поворачивается на каблуках с коротким: "Хорошо. Я помогу тебе" и добавляет чуть тише "Только ради тебя, Ева" - и Коулун дрожит вздохом облегчения, как человек, верящий, что его смертельную болезнь скоро исцелят.

Люди Коулуна ведут их по тонким каналам и проходам, запутывая еще сильнее. На серых низких сводах наросли сталактиты грязи, стены были покрыты слизью, под ногами тихо умирала превращенная в ручей подземная река. Люцифер знает, куда они идут, но не портит Еве сюрприз. Они идут в желудок Коулуна, где медленно переваривается поглощенная им пища. В неожиданно сухом и чистом коллекторе люди лежат прямо на холодном каменном полу, на плитах, в странных позах, застывшие, как мумии, едва дышащие - сотни людей, которые исчезли с улиц города безвозвратно, которые никогда не вернутся домой, потому что стали жертвой Коулуна, подношением ему. Женщины, дети, старики, мужчины, любой мог оказаться праведником, каждый мог попасться на жадный зуб демона, стать его следующей желанной целью, никто не был в безопасности в Коулуне.

- Он уже не может поглощать пищу так, как делал раньше. Теперь он питается чужими снами. Только кто-то из этих людей не спит. - Люцифер снимает тонкий свитер, кладет его на пустое пространство между телами (мертвых, или пока все-таки просто спящих?), садится, отдернув ткань на брюках и протягивает Еве ладонь в молчаливом "Хочешь со мной?".

Слуги города-демона уже держат в тонких худых пальцах бокал с сероватой гнилой водой.

[icon]https://i.imgur.com/tVd04Xn.png[/icon]

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » a city of nightmares