ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Попробовать не молчать


Попробовать не молчать

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Annie Leonhart & Mikasa Ackerman & etchttps://i.imgur.com/6nw8xDR.pngПОПРОБОВАТЬ НЕ МОЛЧАТЬ


Я ей вопрос — она не отвечает.
Я рассказала уже всё, как есть.
Смотрю в упор — она не замечает.
Похоже, это её месть

+2

2

[indent] Пальцы скользят по чуть влажной стене. Она сковыривает ногтём молодую поросль плесени, что с жадностью захватывала стены её камеры. Со стороныне видно, даже если долго присматриваться в поддёрнутую сользкими сумерками, сквозь которые едва просачивается свет факела, но на ощупь легко понять, что живёт она в камере не одна, да и соседи её появились здесь намного раньше и нравиться это место им куда больше. На душное, подвальное, сырое помещение, воздух в котором нагревается огнём так, что не сохнет, а лишь уплотняется, теплеет и торопит мягкость гниения, даже у плесени права намного существенней. Чужая даже в собственной камере. Но хотя бы здесь не такая одинокая. Её соседка пушистой влагой оседает на кончиках пальцев и закрадывается маслянистым напоминанием под ноготь. Почти интимная близость. Единственное бурление, пусть и крохотной, неразумной, но всё таки жизни доступное ей под землёй. Не самый худший вариант. Возможно плесень это и вправду тот собеседник, которого она заслуживает. Не врёт, не требует ничего в ответ. Ей не нужна эмоцеональная отдача, она не осудит, хоть и не простит. Примет любое твоё решение. Перед ней не должно быть стыдно. Чего ещё можно хотеть? На что ещё есть смысл надеяться, в её то положении? Энни надеялась на что-то вподне конкретное, что-то осязаемое, звучное, тёплое и светлое как яркое весеннее небо. Понимать бы только на что и ради чего  С надеждой, очевидной в своей робости она поднимает взгляд на дверь, стоит где-то в далеке корридора разлететься гулкому эху тяжёлых сапог. Было бы так здорово научиться различать их всех по шагам, тогда приятного, сладкого самообмана было бы намного меньше. Страная пытка, отсуществовании которой знала одна лишь она. Вечное ожидание и вечное, совершенно закономерное разочарование. Форма обезличивает не только внешне. Деревянные солдатики разведки звучат все одинаково. Оловянные солдатики Марлии различаются лишь повязками. Ах да, некоторые ещё и размером. Иронично. Она будто бы оказалась в клетке за отличия.
[indent] По загнивающему, плотному воздуху пробегает стук тяжелых шагов. Это уже не эхо, вполне чёткое, неизбежное наступление, но на него Энни никак не реагирует. Когла сбоят биологические часы, помогает звонкий караул. Время к отбою, у них пересменка и её сторожа тоже меняются. Формально, фактически это всё одни и те же полые головешки, уже не проявляющие к ней даже любопытства. Энни не против. Она не из тех, кто будет навязчиво искать разговора или интереса к собственной, по её же меркам, скучной персоне не заслуживающей вообше никакого внимания. Здесь уже всё обо всём знают. Она пленник, которого ещё не придумали как продать подороже. Капризной родине или ехидной судьбе, самой Жнни уже всё равно. В заперти одиноко и скучно, но по сравнению с яркой, трескучей лесом и ветками под ногами, искрящейся солнцем воле свободе она не скучает. В её состоянии несомненно есть одно, почти не ощутимое для большинства её однополчан по обе стороны окопа, размером с океан, преимущество - покой, долгожданная передышка. Если не мучать окружающих и себя вопросами о будущем, то наконец-то можно расслабиться, выдохнуть, подумать какого это, так просто жить, спать, просыпаться каждое утро, есть, хоть и скудно, но не под обстрелом и расписанию. По меркам Марлии просто санаторий. Скучно только. Но иногда, совсем иногла, ей рассказывают сказки. Энни слушает их жадно, едва приоткрыв рот, так глупо, по детски удивляясь и радуясь счастливым, совсем не похожим на правду, концам. Любящие матери перед сном так успокаивают детей, тепло целуют лицо малышам, заботливо укрывают и задувают дрожащую от дыхания свечку. Энни не помнит матери, скучает по холодному, отчужденному и требовательному отцу и ищет, ждёт, жаждет успокоения. Пусть только звучного, тихого, лишенного стыдом и страхом ласки, но всё же успокоения. Но время уже к отбою, так что сегодня глупо на что-то расчитывать. Как и вчера было глупо, как глупо будет и завтра. Но она всё равно будет.
[indent] На пол перед ней падает тень, что едва вздрагивает рябью от света. Тень будто бы отличается от всех предыдущих и Энни осторожно склоняет голову на бок, пытаясь разгадать странную загадку уже сейчас, не рискуя поднять взгляд выше, избегая разочарования.
- А, это ты.

Отредактировано Annie Leonhart (2021-11-10 08:07:46)

+1

3

Скоро эти стены опустеют от чужого заключения, а посему в редком дежурстве не будет надобности, если только вдруг ещё кто-то из вражеской стороны вдруг не окажется в руках разведчиков. Время шло, час обмена подходил тихими шагами, а волнения в обществе нарастали с каждым часом отказа. Как только правда стала достоянием общественности, люди словно с цепей посрывались, требуя возмездия. Их подогревал военпол ведомый Закклаем, считавший, что логичнее будет скормить виновницу стольких бед кому-нибудь другому.
Возможно так они бы и сделали, прорвались в стены разведчиков, не боясь наткнуться на защитников титана, совсем потеряв головы, да обезумив, от получаемой мощи. Только вот здравый смысл пока имелся. И Закклай совсем не дурак, чтобы настраивать против себя не только целый корпус, но и саму королеву.
Решения так не принимаются. Нужно просчитать все и увидеть варианты со всех сторон, а не просто решить и двинуться по одному пути, который наверняка приведет не просто к гибели части солдат, а к полному захвату острова.
Слишком часто они ошибались, слишком много уже погибло и погибнет ещё.
Микаса застегивает ремни на бедрах, стоя у небольшого зеркала. Сегодня её очередь сидеть в камерной сырости до самого утра. Совсем скоро в дверь постучит Конни, знаменуя этим самым окончание своего дежурства. Они уже утром выяснили, что сегодня с вечера очередь дежурства Аккерман, правда та занятая тренировками с капитаном, который сдирал с нее по три шкуры в день, уже запуталась в днях и отчаянно считала, что сегодня выходной, а не проклятая среда, по которым и проходит её ночная вахта.
На столике кружка с водой и небольшая коробочка с лекарствами, которую выдала Ханджи, после маленьких жалоб на яркие приступы мигрени. Микаса залпом выпивает таблетку, прячем остальное в личную тумбу, ставя на нее и пустую чашку, которой займется уже завтра утром.
Он скоро придет, поэтому Микаса решает не задерживать свои сборы. Накидывает на плечи белой рубахи плотную ткань куртки, на спине которой ярко выделяются крылья. Тянется к аккуратно сложенному алому шарфу на тумбе. В комнате нет ничего лишнего. Две постели, которая на данный момент пустует, но ждет свою хозяйку, которая патрулировала лес вместе с Армином и Жаном. Высокий шкаф с минимумом одежды двух девушек, зеркало, да небольшой стол, на котором обычно писались отчеты, если приходилось подолгу задерживаться на миссиях, а бумажки следовало сдать ещё вчера.
Алая ткань плотно прилегает к коже, тонкие пальцы слегка растягивают её у основания шеи, забрасывая один край назад. Проведя по волосам, убирая отросшую челку с глаз, да заправляя несколько прядей за ухо, Микаса решает встретить парня на пути, чтобы лишний раз не оставлять заключенную без внимания.
Делает несколько шагов в сторону двери, резко открывает её и слышит болезненный стон, за которым следует целая волна обрывающихся ругательств. Конни свалился на землю, схватившись двумя руками за лоб, сморщил лицо изображая картину самого несчастного на свете человека.
- А, прости, - голос искренний, она правда не хотела причинить ему боль, это ведь простая случайность, ничего более, - Я не слышала твоих шагов, тебе очень больно? – она протягивает руки вперед, тянет парня, помогая ему устоять. Удар не должен был быть сильным. Микаса, конечно, могла перестараться, но чтобы так.. нет, - Пошли зайдем на кухню, тебе нужно приложить что-то холодное, Конни, - решая хоть как-то замять тяжесть своей вины, предлагает помощь. Ей ведь правда не все равно. С каких-то пор радиус заботы расширяется и в него уже входят не просто два человека. Их больше. Для личного понимания жёстко выстроенного мира под темно синими грозовыми облаками, через которые едва проглядываются последние лучи уходящего солнца.
Он долго отказывается, пререкается, говорит, что все в порядке, но Микасе не надо объяснять силу удара деревянной двери о голову. Скоро появится шишка, а затем синяк. Благо у парнишки не было сотрясения.
Они доходят до кухни. Запахи давно закончившегося ужина тают на языке пряными специями. Повар сегодня расщедрился на разнообразие вкусов. У него же они просят что-нибудь холодное, и, удостоверившись, что парень находится в надежных руках, Микаса забирает винтовку, и движется в сторону темных камер сырых подземелий.
Проводить там время не слишком приятная затея. Сжатый воздух давит на легкие, сжимает виски, но и к этому привыкаешь быстрее, стоит пару раз нарушить устав и попасть в карцер под острый прищур капитана, которые воспитывает своих подчиненных только в том варианте, который устраивает его самого. А Микаса слишком часто шла наперекор, ведомая чужой защитой, чтобы нервировать невысокого мужчину чаще, чем это следовало делать вообще.
Поэтому ей несложно.
Несложно спускаться по узкой каменной лестнице, держа в одной руке лампу, а другой придерживая ремень винтовки, перекинутой через плечо. Пустые помещения запоминают каждый её шаг, не давая возможности даже попытаться скрыть присутствие от чужих ушей. Стук сапог бьется о камень, эхо расползается по стенам, увеличивая звук в разы и разбивая его дальше по длинному коридору старой темницы.
Микаса не часто задумывалась о другой жизни. Её в принципе все устраивало, и пойди она в стены королевской стражи, в которую её определили по число полученных рекомендаций, было бы не так. Определенно не так. Розы расползались колючими стеблями по спине, а крылья свободы в кровавых ошметках красовались на чьей-то чужой спине. В жизни разведчика есть свой смысл, который неведом другим.
Нужная камера совсем близко. Тусклый свет освещает части темного помещения, а идти дальше уже почти не надо. Ещё несколько шагов и Аккерман застывает у железных прутьев, сквозь которые замечает невысокий силуэт.
Голос у неё привычно без эмоций, так всегда Микасе казалось, такой она вечно видела нелюдимую Леонхарт. Тихая, с каменным выражением лица, словно отражение её собственного, лишнего слова не скажет. Так забавно, что на самом деле, совсем не смешно. Хочется сразу спросить себя – а ты не такая?
- Ждала кого-то другого? – вопрос в тон чужого голоса, ладонь тянется к старому деревянному стулу у другой стены. Глухой звук ударяется о стены, стоит ей небрежно поставить мебель прямо перед камерой, усаживаясь следом, - Сегодня я твой гость, Леонхарт.

0

4

[indent] Ждала.
Ждала?
[indent] Энни не знает. Энни не уверена. Энни запуталась. Энни не хочет разговаривать. Энни крупно повезло, что сегодня ночью с ней будет Микаса. Единственный настоящий демон грёбанного острова. Именно про таких им рассказывали, такими пугали, к таким готовили, с такими не хотелось бы встретится на поле боя. Бездушный, молчаливый призрак, что тенью таскался за Эреном, судорожно повторял его имя, нарушал любые приказы, когда дело касалось его жизни. В то время, как на спинах разведчиков красовались крылья, будто бы ангелов хранителей, за плечами Йегера молчала ангел смерти. Звучит ужасно, со стороны выглядит ещё хуже. Но кто она такая, чтобы осуждать выбор чужих смыслов? Может у них тут вообще так принято. Хотя, Армин ведь смотрит на неё совсем не так. Не торопиться убивать и умирать во имя неё да и взгляд этот Энни уже где-то видела и от этого что-то странно сжимается там, под рёбрами, колет укоизненной иглой, вынуждая не скулить, но плотнее стискивать губы, что бы не выпалить что-то… Сама ещё не решила что, но никому от этих слов не будет хорошо и хоть сколько-нибудь приятно. На неё так тоже смотрели. Беззвучная пытка. Каждый раз, как удар в затылок. Или же болезненное, тягучее нажатие на синяк или едва зарубцевавшуюся рану, так сильно, что открывается снова, позволяя гнойникам вскрыться, а затянувшейся по краям корочке болезненно кровить. Было ли Микасе от этого взгляда так же тошно и стыдно? Расходились ли швы, на её колото-резанных, рваных ранах? Навряд ли. Эта сучка куда более толстокожая, непрошибаемая. Энни почти уверена, что Аккерман даже не замечает. Ей даже не всё равно. Ей примерно никак. От чего-то думать об этом обидно. В каком-то смысле завидно. Хотелось бы так же, чтобы проще, легче, свободнее что ли. Миксасса был тем, кем Энни только притворялась. Стыдно, обидно, до белёсых обкусанных губ. Мыслей слишком много. Она запуталась. Разговаривать  - последнее чего хотелось. Благо, что и Аккерман не из болтливых.

- Ты мой сторож. - Леонхарт усмехается и небрежно поправляет, так называемую гостью.
[indent] Смешно конечно. Они таскаются сюда, по очереди. Шушукаются, но последнее время молчат потеряв всякий интерес. Те, что с ней ближе, из едва знакомой, прежней жизни, они боятся встречаться глазами, избегают камеры и очевидных слов. Пленник. Заложник. Предатель. Нежничают. Осторожничают. Берегут. Делают вид, что её. На самом же деле исключительно себя. Стараются не лезть грязными руками и скальпелем, в едва зажившее, затянутое белой, портяжной нитью, которую ещё рано срезать. Смешно. Ещё цеплятся за тёплые воспоминания, когда всем было не так страшно. Хотя нет, не всем. Энни страшно было ещё тогда, когда высаживались на берег, но с этим чувством давно смирилась, оно привычное, знакомое. Жить со страхом, смирением, в этом есть что-то нормальное. Хотя смирения в ней всегда было больно, в них всех. Да и бояться, за себя, было не принято, по крайней мере откровенно, только если по тихому, в ночи, кусая собственную подушку или срываясь на товарищах. Райнеру и Бертольду от неё доставалось и плевать, что ниже обоих на голову, а то и две. Им тоже было страшно. По этому в итоге они все злились и прятались. Кто-то за отчуждённым молчанием, кто-то за новой ролью, кто-то за придуманными себе чувствами. Сладкий, дурманящий самообман, куда надёжнее стен и окопов. У неё одной на это не хватило ума, действовала старыми привычными способами. И вот в итоге Энни здесь. Огрызается единственной дьяволице с острова и от чего-то так горько ей завидует. Выдержке, непробиваемому хитину, которым обрасла не смотря на окружонное пусть и извращённой, но всё же заботой и любовью детство. Чем там занималась эта девчонка в свои двенадцать? Леонхарт от чего-то была уверена что не разведкой в тылу врага.
- Ага, всей марлийской кавалерии и пехотных войск. Колоссальных и Бронированных.
[indent] Смешно, горько на вкус. Чудно. Последнее время всё чаще думает о том, что действительно хотела бы увидеть этих идиотов. Хотя бы так, попрощаться, на всякий случай.

+1

5

Микаса смотрит пристально и никак не реагирует на эту игру чужих эмоций. Энни странная. Всегда странной казалась, и, в тоже самое время, виделось в ней что-то отдаленно знакомое, словно в ночной тишине пытаешься всмотреться в старинное зеркало в каком-то полуразрушенном доме, где давно остыли призраки чужой жизни.
А ещё, все это может быть не правдой. Чужой выдумкой, коей обросла легенда о Энни Леонхарт за годы на острове. То, что она сама придумала про себя, то, что разбилось острыми осколками того самого зеркала. Пролилась чужая кровь, закипели реки ненависти в чужих сердцах. Вот, что оставила после себя эта девушка. Вот, что видела сама Микаса, когда зашел разговор про женскую особь в подземельях разведки.
Отдаться воспоминаниям? Подумать о прошлом? Сколько азиатка себя не помнит, то в паре с Леонхарт работалось как-то проще. Тоже хладнокровие, та же точность действий. Они не сговаривались – просто делали.
А потом.
А какие чувства испытывает Аккерман сейчас к этой странной невысокой девочке по ту сторону железных прутьев? Голову наклоняет, чувствует, как графитные пряди щекочут бледные щеки, как они проходятся по ресницам. Ненависть ли это, злость, что засела глубоко и царапает своими острыми когтями душу, заставляя говорить, делать, думать. Что испытывала сейчас азиатка, смотря в глаза женской особи?
Отвечать не хочется. Как и хочется спрашивать себя, почему вдруг не вложила больше силы в удар мечами по Райнеру и Бертольду. Она же могла снести им головы в один миг. Что произошло в ту минуту?
Что произошло, Микаса? Ты упустила свой шанс.
- Как угодно, - тишину разбить не трудно, пустыми словами, никому ненужными ответами. Микаса прекрасно знает, что никто из них говорить не хочет. Найти общий язык совсем непросто, особенно когда не знаешь, что на самом деле стоит за человеком напротив тебя.
На языке обрисовывается слово – сторож. Забавно становится, да только на губах не играет полуулыбка, легкая усмешка или отголоски смеха. Интересно, только ли ей принадлежит столь четкое определение? Мысли касаются Армина, его взгляде, странных реакциях, которые
понятны азиатке не были. Он тоже сторож? Или же он гость?
Неважно, чем обрисовывают его походы. Не важно, что думает об этом он сам. Пока его жизнь находится в безопасности – все в порядке. И не важно, что над островом зависла угроза помасштабнее. Проблемы следует решать по мере их поступления, и пока, нужно подумать о том, что перед носом.
- А-а-а, - выдыхает, пытаясь понять, действительно хочет ли понять эту девушку впереди, - Все ещё их ждешь.
Не понятно. Правда не понятно, после всей той мрачной тайны, который приоткрылась в темном подвале Гриши. Не понятно, после всего того, что было узнано. Этих солдат готовили специально – убивать. Убивать не просто других воинов – убивать невинных людей, матерей с их детьми, стариков, простых торговцев хлебом, обычных фермеров или учителей. Хладнокровно, совсем не раздумывая о последствиях, совсем не ставя себя на чужие места. За что они боролись? За собственную шкуру? Или в этом был грандиозный принцип Марлии?
Сколько проживет эта девчонка, прежде чем её не передадут в руки нового владельца? Куда канут её воспоминания дальше?
Микаса отворачивается в сторону, смотрит в темный коридор, едва подсвеченный тусклым светом огня в лампах. На стуле чуть съезжает, ноги вперед вытягивает, чтобы было удобнее сидеть, долго ведь пробудет, точно не один и не два часа.
- Ты бы хотела прожить другую жизнь, Энни? – вопрос внезапен даже для самой Микасы, она не до конца уверена, что голос идет из её уст и не совсем понимает, зачем вообще спросила. Но в душе рожденный силами неизвестными интерес, такой крохотный, но горячо светящийся, что вдруг хочется открывать рот и говорить. Ответит она ей или же нет – важно лишь то, что скажет Леонхарт.

+1

6

[indent] Бертольд. Смешной, долговязый нескладный. Никак не может справиться со своим ростом, из-за него чувствует себя неуютно и вечно сутулится, тянется куда-то пониже, на уровень всех остальных, что бы смотреть не на макушки, а в глаза, хотя бы касаться взглядом кончиков ресниц. Но всё бестолку, он так далеко и высоко, что ей приходится задирать голову, от этого болит шея. Энни предпочитает не разговаривать с ним не только по этому, но если и говорит, то так, что несчастному приходится сложиться вдвое, иначе никак не услышать - слишком тихо, под самый нос. Глупый, дурацкий, такой далёкий Бертольд. Райнер на его фоне совсем не кажется скалой, хотя старательно пыжиться, так возвышенность, холм. Курган из надежд и чаяний. Он раздражает её одним своим видом. Нарочито громкий выскочка, что лезет нарожен и нуждается во внимании, поощрении, чужом присутствии. Энни понимает это как слабость и никак иначе. Глупый, трусливый Райнер, что несётся вперёд сломы голову, уверенный в собственной толстой шкуре, которая по итогу оказалось мягче чем крабье брюхо, проведи острым ноготочком и тут же разойдётся, обнажая некрасивые алые внутренности, в них хочется запустить пальцы. Отвратительные. Жалкие. Слабые. Она скучает по ним, прекрасно понимая, что скорее всего уже никогда не увидит. Ждёт ли? Надеется ли? Глупости. Конечно нет. Энни Леонхарт не свойственен оптимизм, да даже надежда обычно обходит её стороной. Они все были обречены, ещё до того как попали на дьявольский остров. Надеется ли она? Конечно же нет. Уже давно ни на что и ни на кого. Ждёт ли? Ни в коем случае. Кто она такая, что бы за ней являлась вся королевская рать? Хотя, Марлия ведь изгрызёт себе локти, если лишится женской особи. Не просто потерять титана, а отдать его врагу. Равносильно стрельбе по собственным коленям. Выжить конечно можно, но уже с большими трудностями. Она не ждёт, но подлое рациональное, холодное, практически как тот самый камень, в луже которого наконец-то смогла сделать первый вдох за столь долгое время, даёт ей какую-то глупую надежду. Энни это злит, глупо думать о чём-то подобном, она и не думает. Так, сама как-то иногда находит. Так жалко, трусливо. Слабо. Уродливо. Стыдно.
[indent] Обнимает себя за плечи она совсем не от холода или тоски, а лишь в попытке спрятаться, заковать себя в ещё одну клетку, из собственных пальцев, жёстких, холодных, за время заключения отощавших настолько, что даже кольцо с драгоценным крючком-лезвием свалилось на пол и предательски укатилось, прямо в руки к невольникам. Убого. Энни игнорирует вопрос. Ответ на него очевиден. Никто никого не ждёт, ни на что не надеется. Хотя, это ведь и не вопрос вовсе, так, вывод сделанный на основании её глупой насмешки. Понять бы только над кем. Судя по всему над самой собой. Ждать, у неё нет права на такую роскошь. Из возможностей давно уже осталось только смирение.

- Другую жизнь? - Она звучит бесцветным эхо, что тут же отражается от стен и обнажает всю наивность, глупость вопроса. Дурацкие детские фантазии. Были ли они у Энни Леонхарт? Конечно же нет. На них просто не хватало ни сил ни времени. В детстве она, кажется, мечтала только о том, что бы перестало быть так невыносимо больно от бесконечных тренировок, что бы её наконец похвалили. Хотя бы один чёртов единственный раз. Один чёртов раз.
[indent] А вот у Микасы судя по всему такие мысли были. Иначе откуда бы взяться этим глупым, практически детским вопросам? Вот значит что ты прячем под самой кожей, зацем-то пуская под неё чужие лезвия. Всё видимо с детским любопытством, не пониманием границы дозволенного. А может просто легче, когда это делает кто-то посторонний. Чужой, да не совсем. Знакомый хотя бы призрачно, силуэтно имеющий привычную форму. Пусть и с единорогом на плече, а не крыльями. В этом есть что-то жалкое.

- Какой в этом смысл? В другой жизни. Там ведь мы бы были уже не мы. - Жестокая очевидность. Энни как всегда не выбирает слова, предательски по делу, в самые слабые точки. - Что, уже эта так не мила?

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Попробовать не молчать