ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » не вечные


не вечные

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Моризоно Агни & Такеру Данма
где прекрасные, опасные, беспечные, не вечные
https://i.imgur.com/coQTnFZ.pnghttps://i.imgur.com/5nQR6ml.pnghttps://i.imgur.com/ndtzUJ1.png
— НЕ ВЕЧНЫЕ ДРУЗЬЯ МОИ


• ангел, золотые глаза, крылья за спиною,
посиди со мною
• жалко, что нельзя рассказать самое смешное,
самое больное

Отредактировано Takeru Danma (2021-11-16 09:54:42)

+2

2

— Блядь, опять?

В тишине хриплый голос Агни звучит особенно отчаянно, болезненно. Слова короткие, отражаются эхом от потрескавшихся стен, проваливаются в дыру в полу, падают на первый этаж и разбиваются об острые углы обвалившихся бетонных глыб.

— Только не снова.

Моризоно ведь еле оторвался от этого дерьма, оставил его позади, несколько километров прошёл по мёртвому пустому городу, оставляя за собой неприятный шлейф. Он ведь убедился, что идёт один, что его никто не преследует.

Наверное, от галлюцинации так просто не избавиться. Сколько бы он следы не путал, не плутал между разрушенными зданиями, образ Такеру преследует его, будто приклеенный. Моризоно смотрит вниз в обвал посреди коридора, и, вздохнув, разворачивается назад.

Нет сил смотреть на другую сторону обвала, нет сил разглядывать Такеру, пока тот не начнёт снова расплываться перед глазами, как это было вчера. Агни несколько часов простоял, упрямо глядя на своего мёртвого друга, на своего единственного друга, на единственного, о чьём убийстве Агни жалеет. Агни стоял и не двигался с места, пока силуэт не исчез, не растворился в мыслях, в потоке злобы и самобичевания. Позавчера Такеру сдуло к чертям, когда Агни заорал на него. То ли ему рёв раненого зверя не понравился, то ли он не захотел слушать о том, что Агни должен был сделать то, что сделал.

Это лицемерие. Агни и самому противно находиться в собственном обществе. Он лицемерная мразь, он сделал лишь половину из всего, что было необходимо, – именно это Такеру, появившись после пожара, стал ему втолковывать. И он прав.

Агни выстрелил ему в грудь, сжёг его детище дотла, уничтожил чудовищную утопию Такеру Данмы собственными руками, все его труды, все старания стёр с лица земли. И, что обидно, Агни ведь сделал это для того, чтобы привлечь внимание Такеру. И привлёк. Тот действительно пришёл, явился, как только пылающий Пляж пал. Не удивительно, ведь эта махина так много значила для Такеру. Он пришёл и спросил:

— Почему ты остановился, Мори-чан? — усмешку Шляпника воображение Агни рисует досконально, интонации по памяти восстанавливает, от оригинала не отличить.

Агни струсил, вот почему. Он не может пустить себе пулю в лоб. Он цепляется за отчаянное желание сохранить хоть толику гордости и чести, что делает его ещё более жалким в глазах Такеру – тот ясно дал это понять своим смехом, мёртвым пустым смехом, режущим уши и сердце.

— Разве раньше ты был двуличным ничтожеством, Мори-чан? Всё ещё думаешь, что Пограничье изменило только меня? — Агни проваливался в забытие и просыпался с голосом Такеру в своей голове, видел его, но никак не мог прикоснуться, он сходил с ума, это очевидно, но спорить с неосязаемым Такеру всё равно не хотел.

Сумасшествие это или, наоборот, самое кристально чистое откровение, самое яркое прозрение, он уже никогда не узнает. И какая по сути разница? Здесь, в Пограничье, где нет ни времени, ни законов, ни морали, ни справедливости, нет никакой разницы.

Был ли Такеру святым или психом, тоже, в конце концов, не имеет значения.

Он просто уже не был тем, кем был. Он был чудовищем, каким стал и Агни теперь.

И низко, подло, бесхребетно не закончить собственное существование. Агни собирается это исправить. Он обязательно всё исправит.

А пока он заходит в квартиру. Это было когда-то чьей-то квартирой. Сейчас это лишь половина, лишь обломки, сквозняк, грязь, лужи, которым неоткуда взяться, ведь в Пограничье не было дождя уже… никогда?

Вторая половина квартиры – по ту сторону обвалившейся части здания. Здание разваливается, будто на куски порезано как именинный торт. Если повезёт, то этот торт станет надгробной плитой Агни. Если не повезёт, то Такеру вдруг окажется по эту сторону обвала и начнёт голосом тихим шептать что-то на ухо, доводя до исступления. Но Такеру остаётся по ту сторону. 

— Я устал и хочу спать.

Агни знает, что ему не с кем говорить, знает, что Такеру существует только в его голове, знает, что разговоры с ним до добра не доводят, он ничего хорошего не сказал за те дни, что они провели вместе, один на один, без права на уединение. Агни всё знает, но разговаривать с Такеру продолжает. Он благодарит высшие силы за каждую секунду, когда боль отпускает и он забывается, забывает, что Такеру лишь плод его агонизирующего сознания.

Пытаясь уснуть на полу разрушенной комнаты, Агни лежит несколько минут, игнорируя реальность. Но запах пробивается сквозь стену самоубеждения. Невыносимый запах. Агни невольно принюхивается к своей одежде, к коже на руках.

— Подгоревшее человеческое мясо. Пахнет хуже, чем от Сёго после драки. Не засну.

Агни смеётся, объясняя Такеру, почему вдруг бросает попытки заснуть и садится у стены напротив обвала. Очевидно, нужно подождать. Скоро его просто вырубит, сил у него действительно больше нет, так что бодрствовать недолго осталось.

— Что ж… Тогда, выходит, выбора не остаётся. Что на этот раз? Отъебёшься ты от меня или нет?

Агни даже глаз не открывает, голос хриплый не повышает, Такеру ведь всё равно только у него в голове. В первом ряду его сумасшествия, видит весь неприглядный грим и слышит каждую строчку его коряво написанного текста. В таком случае не имеет смысла напрягаться.

+1

3

Шляпнику хочется раскинуть руки в своём привычном шутовском жесте, склониться в полупоклоне, растянув лицо улыбкой от уха до уха: «Сюрприииз!»

«Что, не ждал? – да я сам охуел, честно-то говоря».

Шляпнику хочется смеяться, так громко, как только он может, а может он громко, и весело, и заразительно, чтоб на весь клуб, на весь отель. Чтоб все люди вокруг, даже самые мрачные, пусть с неохотой, сквозь гримасу неудовольствия, но усмехнулись, не в силах противостоять его веселью. Чтоб все признали, что, ну, да, глупо всё это вышло, конечно, и неприятно, но зато – как смешно. Что бы и не посмеяться, как в старые добрые, не закатить вечеринку по поводу счастливого воссоединения, устроить праздник поправших смерть. Всё ведь хорошо закончилось – ну, окей, может, не очень хорошо, но в целом-то. Все живы, это главное. Ну, допустим, не все. Да и как сказать «живы»…

Шляпнику хочется улыбаться, одобряюще, ярко, с ослепляющими солнечными бликами в глазах. «Эй, Мори-чан, ты чего, будто призрака увидел». Ну да, проебались, оба, - так в первый раз, что ли? Не в их привычках долго грустить, мучиться виной и стыдом. Лучше уж выпить. Заняться любовью. И найти новое занятие, ещё интереснее и веселее прежнего. Прошлое умерло и пусть лежит там себе, гниёт, остывает, развеивается по ветру – что хочет, а им нужно жить дальше.

Шляпнику очень хочется жить дальше. Но тут такое дело.

Он ведь мёртв.

Ан, конечно, другое говорила. Она умница, эта Ан; знала, что делать. И тело куда оттащить, и как кровь остановить, и где Чешира найти, и как при операции ассистировать, и при ком молчать, и как скрывать, и как выхаживать. Много всего знала, и Данма бы всё, что угодно, ей доверил, и всему бы сказанному ей поверил. Но «Ты живой», сказанное с усталой яростью, в крови, дрожащее, пропахшее почему-то гарью, – оно было очень правдоподобным, да. Жаль, что неправда. Ан страшно, до неприличия умная, но у неё, скажем так, устаревшие сведения.

Шляпник мёртв. Он уже был мёртв, когда прижатые к его шее пальцы нащупали пульс. Он был мёртв, когда пуля пробила его грудь, а тело рухнуло вниз. Он был мёртв на той последней игре, и на предыдущей, и пока пил, танцевал, трахался, смеялся и вещал со своего балкона, и отдавал приказы, и плёл интриги, и убивал.

Где-то там он умер, так ничтожно и жалко, что это не заметил никто, даже он сам. Где поставить символическое надгробие? В той комнате на Пляже, из которой людям под началом Агни пришлось вынести шесть трупов, пока он тщетно пытался выскрести кровь из-под ногтей? На пороге отеля «Seaside Paradise», поверх вывески которого было выведено «Пляж»? Ну, там теперь тяжело будет место найти.

А может, он помер в тот самый момент, когда попал сюда. Теория о том, что Пограничье – это загробная жизнь, всегда казалась ему слишком скучной, но оно уже успело доказать, что существует не ради его развлечения. Что-то случилось в самый обычный рабочий день в Токио, и он проснулся, разбуженный фейерверками, – и погиб. Но, упрямец, даже после смерти ещё пытался что-то из себя строить.

Или он умер в то утро, когда на Пляже, том, первом ещё, нашли под потолком хоста в петле. Или ещё раньше, и потому-то его и преследует смерть, посылает к нему всё новых и новых гонцов, чтоб он пропитался насквозь трупным запахом, перестал уже бегать, погребённый под грудой тел?

Когда умер Такеру Данма? В одно роковое мгновение или медленно, год за годом? И почему так отчаянно, так издевательски тянется его неживое существование, которое он всё никак не может окончить, ни саморазрушением, ни Играми, ни даже самым подлым самоубийством в мире? Казалось бы, ну уж последнее-то должно было поставить точку. Никогда ещё до этого Агни мимо сердца не промахивался. А Ан вообще патологоанатом, и это, блядь, это так смешно. Ну или судебный эксперт, чёрт с ней, как она себя там называет. Окружил себя солдатами с дрожащими руками, исследователями-любителями и студентами-медиками, и удивляется, почему ни один его план не может нормально претвориться в жизнь.

И вот снова жива эта оболочка, теперь и с до слёз выжигающей болью в груди, мешающей спать, двигаться и думать, прогоняющейся только таблетками – теми самыми, которые он спрятал от Пляжа, сказал, что закончились, приберёг на крайний случай. Он запивает их водой, потому что ещё недавно от ничтожной пары глотков джина его тут же на месте и вывернуло. Шляпник никогда не был таким слабаком. Шляпник бы пил, даже если бы в нём была дыра размером с пушечное ядро. Шляпник бы разодрал голыми руками любого, кто заподозрил его в слабости, а он – дышит тяжело, с хрипом, передвигается медленно, ноги его едва держат, а в голове – ни одной путной мысли. Впрочем, это не новость.

Шляпник бы встретил Агни, словно ни в чём не бывало, так, словно ничего и не было; нашёл бы все нужные слова и если бы и не исправил всё, то скрасил этот день тем не менее.

Очень жаль, что Шляпника больше нет. Надо думать, им обоим.

Он придвигается к самому краю обрыва, ложась на бок, укладывая локоть под голову и задумчиво глядя вниз. Того, что остатки пола могут рухнуть вместе с ним вниз, уже нечего бояться: не с его везением. Они тут с Агни, видимо, просто зацелованы госпожой удачей так, что живого места не осталось. Счастливые совпадения на каждом шагу.

- Что теперь? – повторяет он, тихо и глухо, безжизненно. Ни отблеска былого веселья, ни тени прежней усмешки, которой он бы скрасил этот вопрос раньше. У марионетки кончился заряд, а теперь ещё и пробит блок питания, чёрт знает, на чём она ещё работает. Но по какой-то жестокой привычке заткнуться он тоже не может. И отъебаться тоже.

- Раз мы оба не спим, видимо, придётся говорить. Ты первый.

Отредактировано Takeru Danma (2022-02-08 13:36:17)

+2

4

Он никогда ещё так много не говорил, как в последние дни. Губы Агни двигаются в усталой, некрасивой улыбке, за которой не скрывается ни одной эмоции. Он не разлепляет веки, тяжёлые, бесконечно сухие. Чёртов Такеру Данма всё равно стоит перед ним в ворохе цветных невесомых волокон, – в идиотском халате и в очках несмотря на то, что в разбитом здании достаточно темно и пустынно, чтобы ни яркость, ни тупость внешнего мира не лезла в глаза. Мертвецам свет вряд ли режет глаз. Что же до глупости живых – Агни наверняка скоро узнает, претит ли она мертвецам. На собственном опыте обязательно выяснит.

В любом случае, прикид Такеру как всегда неуместен. Особенно дыра в груди. Именно она заставляет Агни открыть глаза и уставиться на другого Такеру, – он не истекает кровью, и Агни благодарен ему за это. Ему и немного собственному больному воображению.

Он никогда ещё так много он говорил, а Такеру требует продолжить разговор. Никогда ещё Такеру так долго его не слушал. Других – да, ведь это часть его работы. Но слушать Моризоно имело смысл только в том случае, если хотелось насладиться тишиной.

Агни задумывается, считается ли разговором беседа с мёртвым человеком? С воспоминанием, с галлюцинацией, с пустотой, с собственным разбитым сердцем? Агни всматривается в расплывающийся перед глазами силуэт Такеру Данмы, стараясь заставить его исчезнуть. Нужно на него заорать, раньше это помогало. Но сил на крик нет, а сам Такеру почему-то не исчезает.

Сегодня ты упрямее, чем обычно, — думает Моризоно и недовольно хмурит брови. Его лицо, изредка демонстрирующее эмоции – это единственное, что выдаёт в нём живого человека, тогда как руки безвольно лежат вдоль тела, а дыхание такое спокойное и медленное, что издалека может показаться, что он и вовсе не дышит. Как прилежный актёр массовки.

Молчать сил тоже нет. В молчании голос Такеру звенит в ушах, шёпотом разрывает остатки сознания. Голос Такеру был слышен издалека, а теперь громким эхом отдаётся в голове. Слова меняются в полёте.

Придётся говорить. Хотя можешь снова выстрелить. Это ведь единственное, на что ты способен, — чувство вины говорит голосом Такеру Данмы, родным голосом, которому Моризоно привык – приучен – верить.

Агни может и выстрелил бы, но в этом мире всё ещё важно не растрачивать патроны зря, они ему пригодятся.

— Первый… Иронично. Но чего ещё от тебя ожидать, — раз уж Агни вспомнил про Сёго, то не может проигнорировать тот факт, что на самом деле он остался один, последний. Такеру присоединился к длинному списку мёртвых друзей. А Моризоно – он последний остался в живых, если его состояние вообще можно назвать жизнью, конечно.

Агни не развивает свою мысль вслух, трёт лицо руками, включаясь резко, как заводной солдатик, и выключается так же, – руки рваным движением поднимает к лицу и опускает обратно. Горелой плотью воняет невероятно.

Этот запах рано или поздно превратится в одно болезненное воспоминание, будет преследовать Моризоно, даже если ему удастся где-то найти душ или чистую одежду. Впрочем, Агни не стремится ничего такого искать. Он ищет только смерть.

— Не знаю, правильно ли я поступил… Мне стоило остаться на Пляже? Мне стоило остаться там… Было бы символично, если бы всё, что ты создал, подохло разом… — Моризоно усмехается, снова прикрывая глаза. Ему не нравится безжизненный тусклый Такеру перед глазами, Такеру в неуместном халате и с кровью на груди хотя бы выглядит так, как Агни помнит, – неуместно хорош.

— Ты прав, ты прав в этом… Не знаю… Какого чёрта ещё дышу, — Моризоно продолжает вчерашний диалог с Такеру. Или утренний? А, может, об этом они говорили полчаса назад? Агни не помнит, не понимает, не может уследить за потоком своих мыслей и за появлениями Такеру.

Этот диалог он ведёт с Такеру с тех пор, как стоял на набережной несколько дней назад и смотрел на горящее здание Пляжа, на поглощённые пламенем остатки империи Шляпника. У Агни много аргументов, но сейчас он хочет сдаться, хочет, чтобы Такеру его добил, и знает, что так оно и будет. Ведь Такеру всего лишь плод его больного воображения, воплощённое саморазрушение, в самой приятной форме из всех возможных. 

— Самое время завести свою шарманку, — в голосе Агни появляется возмущение, прошло несколько долгих секунд, а голос Такеру так и не стал забивать гвозди в его гроб, и, чёрт возьми, Агни ужасно оскорбляет тот факт, что даже грёбанная галлюцинация в виде Такеру не способна ни разу ему подчиниться. На кой хрен ему этот непрошенный спутник вообще сдался, раз он такой же невыносимый как оригинал?

Моризоно подбирается, возит ладонями по шершавому грязному полу, подбирая какие-то мелкие камешки, пыль, ошмётки штукатурки, и раздосадовано кидая мусор в сторону Такеру. Не добрасывает, не особо-то и старается – знает, что старания напрасны, он уже пробовал и камни, и ветки, и кулаки, – всё пролетает сквозь этого невыносимого придурка.

— Сегодня ты молчишь? Конечно, блядь, кто бы сомневался… Мне тебя ещё раз пристрелить, чтобы ты перестал меня бесить?

+1

5

- Правильно? – эхом отзывается Данма, устало моргая вместо всего того фонтана мимики и жестикуляции, которым привык раньше отмечать все свои слова. Чтоб точно не пропустили. Чтоб услышали, увидели, прочувствовали всё, что он скажет, как самое ценное. А теперь нет никакой цены ни у одного его слова, никто бы платить не стал. – Правильно ли поступил?

«Ну охуеть, Агни, ты же убил меня. Захватил власть на Пляже, спустил с поводка всех бешеных псов, отдал приказ всех убить, типа, вообще всех, сложил целый костёр из трупов и уж конечно весь пропах насквозь! И сжёг Пляж! Сжёг мой Пляж!»

Шляпнику почти удаётся улыбнуться. Лицо едва озаряется лишь идеей улыбки, проступающей сквозь неподвижные губы и медленно движущиеся зрачки. Свет давно погасшей звезды, да и тот мигнул и пропал.

«Да не, ты всё правильно сделал. В основе каждой антиутопии должна лежать утопия, и Пляж был когда-то красивой идеей, но вышло-то очень так себе в итоге. Царство гедонизма превратилось в Содом, всё извратилось, всё прогнило – изнутри. Прямо с ядра. Сразу надо было догадаться, что король-то ебанутый, стоило пристрелить его ещё на пороге, и спалить этот чёртов отель ещё до того, как кто-то решит его переименовать. Всё верно, Мори-чан, ты всё сделал именно так, как надо».

Тело, не привыкшее терпеть ни малейший дискомфорт, отзывается усталостью в плече: уже отлежал. Хочется перевернуться на спину, но лень. И сложно. И тогда не будет видно Агни, а если не смотреть на него, и не слушать, то тогда один только запах от него и останется.

Но, правда, Такеру не слушает. Как обычно; от дурных привычек и со смертью не избавиться, душа, может, у него и не бессмертная, но эгоизм – определённо неубиваем. Всё перебивают собственные мысли, глупые, умные, но в основном глупые, противоречивые, бьющиеся друг с другом, орущие изнутри барабанных перепонок, лезущие друг на друга в гигантскую постоянно распадающуюся кучу – Агни бы заебался стольких людей убивать и сжигать. А вот Такеру ничего, справился, постепенно, не за одну ночь же. За несколько. Хотя сжигать их казалось как-то чрезмерно, и так гнили себе, никому же не мешали. Один только Моризоно на запах и жаловался, и с каких пор такой чувствительный к ароматам?

Мысли дробятся и крошатся, падают в разлом, и собирать их во что-то целое нет никакого смысла. Шляпник всегда знал, что сказать, потому что всегда знал, чего хотел. А сейчас не хотелось ничего. Только смотреть на Агни тысячу лет. Или помереть наконец уже окончательно. Или вина. Вот только каждое из этих желаний – для живого человека, так что свою привилегию желать Шляпник уже исчерпал.

Агни говорит что-то, что цепляет сознание, царапается, мешает думать, и Такеру смотрит на него в жестокой привычке следить за тем, кто как себя чувствует вокруг него. Какое ему теперь дело до того, что чувствует Моризоно. Какое ему дело до всего остального. Как вообще может чувствовать себя человек, устроивший массовую резню и величайший пожар в истории Пограничья? Как вообще может чувствовать себя человек, убивший своего самого близкого, самого дорогого друга? Глупые вопросы для глупых ответов. Такеру, кажется, со смертью даже смотреть разучился: сидящий напротив Моризоно кажется усталым и недовольным, а он же всегда таким был, прямо вообще всегда.

«Что, неужели его это даже не поменяло никак? Эй, а как должен себя чувствовать человек, убивший самого Такеру Данму?»

Вероятно, этот вопрос стоит адресовать Такеру Данме. Жаль, что тот вне доступа, даже сообщение на автоответчик не записал, только ворох безвкусных пережёванных и выплюнутых мыслей вместо гудков.

В подделку вместо Шляпника, - неумелую совсем даже, так, скомканные подушки под одеялом в форме человека, отец бы и в темноте такое за сына не принял, даже если б имел привычку проверять, не смотался ли тот через окно пить, драться и трахаться всю ночь, - летит какой-то сор, осыпает сверху невесомым дождём, отскакивает и летит вниз, застревает на ресницах, ну блин. Такеру пытается его сморгнуть, но в итоге всё же приходится высвободить руку, протереть глаз, ну и перелечь на спину, раз уж начал двигаться. Чего на этого дурака смотреть, который ни пулей, ни камешками попасть нормально не может.

«Вечно-то я тебя бешу, а, Мори-чан? Что, даже убийство не помогло? А ты разве ещё раз сможешь попасть или снова промажешь?»

А может, попадёт? Может, второй-то раз не промахнётся?

- Ну попробуй, - соглашается Данма, раскидывая руки и устремляя взгляд в слои потолков, сквозь которые проглядывает небо. Не особо яркое. Утро или вечер? Есть ли разница? – Рано или поздно-то получится.

Наверное. Может, это какое-то их особое проклятие Пограничья. Одному на роду написано стрелять и промахиваться, а второму, ну, клевать его печень, или что обычно в навечных проклятиях делать приходится.

Говорить не хочется. Жить не хочется даже ещё сильнее. Шляпник бы со скуки помер, останься он на несколько минут без действия и звука собственного голоса – ну, кроме тех минут, часов и дней, когда он сидел неподвижно, глядя в одну точку в своём королевском люксе, намертво погрязнув в своём трупе. Но необходимость говорить его бы разбудила. Агни его бы разбудил.

Такеру закрывает глаза, но заснуть не может. Мысли, сожрав друг друга, медлительно перевариваются в тишине, и остаётся только думать мысли Агни, зацепившиеся, застрявшие.

- А ты бы пристрелил меня снова?

«Ты жалеешь, Мори-чан? Тебе не жалко меня, Мори-чан? Ты бы убил меня, Мори-чан? Снова?»

«Ты бы не пошёл на ту улицу, где мы встретились, если б знал? Не кинулся бы мне на помощь, когда, как его там звали-то, Токуяма, что ли, ножом махал? Не стоял бы спиной к спине в драках, не пригибаясь, не подставляя мой затылок под удар? Не стал бы хватать меня за руку там, на мосту, когда я чуть было не сорвался? Не увёл бы меня с Кабуки-тё, когда я почти уже был готов сцепиться с якудзами? Не стал бы играть со мной здесь? Не стал бы защищать меня и мой Пляж от всех?»

- Ты бы спас меня, если бы мог?

+1

6

Такеру Данма всегда был тем голосом, который заставлял себя слушать. Такеру Данма всегда был солистом, лидером. Даже если приходилось читать по губам, – слова Такеру Данмы всегда были громче любых сомнений Агни. Сейчас голос Такеру – скупое эхо, а голос потерял насыщенность. Не удивительно, ведь этот Такеру – ненастоящий, вымышленный; этот Такеру – не стоит того, чтобы жить в этом дерьмовом зазеркалье.

Агни смотрит на Такеру, и видит как кровь растекается по его груди, видит как темнеет его лицо. Агни больше всего на свете хочет закрыть глаза и перестать видеть эту картину, но она возвращается из раза в раз, окрашивая его сны безысходностью и кровью.

Ничего страшного. Ничего такого. Скоро всё кончится. Может, он даже пользу этому миру принесёт, а может быть и чудо какое-нибудь небывалое случится, и перед смертью он сможет себя простить. Впрочем, избавление от призраков Такеру будет уже достаточно положительным результатом смерти.

— Я попробую, дай только выспаться… — обещает Моризоно, внимательно всматриваясь в того Такеру, который почему-то не истекает кровью.

Сколько раз Агни вот так вот смотрел издалека на Такеру, восхищаясь им? Сколько ночей они провели на крышах, рассматривая чёрное небо Токио? Не так уж много, по правде говоря, слишком мало, сейчас Агни это особо остро понимает – у них всего было недостаточно. Жизни было непростительно мало.

Такеру прерывает мысли Агни, прерывает так, будто и вправду не является частью этих мыслей, их порождением.

Агни не смог бы нажать на курок снова. Он уверен, что не смог бы. Он хотел бы спасти Такеру, спасти себя, он хотел бы, чтобы всего этого не было. 

— Конечно, — на выдохе удивлённо, поспешно, горячечно отвечает Агни, срываясь в то отчаянье, которое родилось в нём в момент, когда тело Такеру упало на грязный пол. Его кровь была такой горячей, а потом засохла на руках, под ногтями, конечно, Агни бы всё отдал, чтобы изменить это. — Конечно.

Агни тяжело опирается на руку, когда поднимает своё непослушное тело с пола. Он едва ли не на четвереньках подходит к обвалу, к пропасти, отделяющей его от Такеру. Это могла бы быть черта между миром мёртвых и живых, если бы Агни не был так же мёртв, как и Такеру.

Опускаясь рядом с Такеру, напротив него, свесив ноги в пропасть, Агни слышит как мелкие камешки, кусочки бетонных перекрытий, падают вниз, пролетая несколько метров прежде, чем шлёпнуться в лужу внизу.

— Но я не спас. Я смотрел, как ты превращаешься в это… я даже не понимал, что ты умираешь. Идиот. Прямо у меня глазах, – что за идиот. Или понимал, но не хотел верить? Я не спас тебя, и мне пришлось выстрелить. Такеру. Мне пришлось. Я бы сделал это снова… это был не ты. Тебя уже не было, — Агни кажется, что Такеру осязаемый, но тянись, не тянись – дотянуться до него всё равно не получится, Агни это выучил, а поэтому даже не пытается. Агни даже смотреть на Такеру не может, не хочет видеть кровь, не хочет видеть мёртвые глаза, не хочет слышать его безжизненного голоса.

— Тебя нет больше, — Агни смотрит на руки Такеру, на одежду странную, задумываясь о том, из какого-то тупого каталога его воображение вытащило этот образ. Думать о всякой херне гораздо проще. — Тебя нет так давно, — говорит Агни, и одиночество ликует внутри него, получив признание устраивает праздничный банкет, вгрызаясь в рёбра.

Ему не жаль, что он застрелил ту тварь, в которую превратился Такеру.

— Прости, но я убил бы тебя снова.

Ему жаль, что он потерял Такеру гораздо раньше.

Агни не чувствует себя собой, извинения, не впервые произнесённые им с тех пор, как он нажал на курок, не ощущаются чем-то естественным.

— Стоило всё-таки научить тебя прикрывать спину… — Моризоно усмехается, ему не нужно объяснять шутки своему подсознанию, Такеру с пятном на груди и в идиотском халате зло смеётся, подхватывая эту тему, упрекая Агни в предательстве. — Не пришлось бы сейчас разговаривать с самим собой, — теперь Агни недовольно смотрит в пустоту, в пространство, в котором только он один видит окровавленного Такеру.

Агни едва ли не вырубается, но Такеру издевается, каждое сказанное им слово высмеивает, истекает кровью, жестикулирует, ходит из угла в угол, не обращая внимания на пропасть посреди комнаты, не обращая внимания и на второго Такеру. Мир Агни никогда ещё не казался ему настолько такеруцентрированным.

И пары секунд не проходит, как чёртова полуобнажённая галлюцинация выводит Моризоно из себя. Выводит настолько, что Агни сгибается, едва ли носом в колени не утыкается, закрывая глаза ладонями, то ли выдавить Такеру из мыслей пытается, то ли глаза из глазниц. Он беспомощный, он омерзительный. Такеру орёт на него, давит, потрошит как рыбу, вываливая все его внутренности наружу. Моризоно будто и не помнит уже, что сам всё это выдумал. Он и не помнит уже, откуда Такеру знает о том, что собственная кожа, обожжённая сигаретой, совсем не так воняет, как десятки сожжённых тел. Реальность исчезает, рушится, искажается. 

Но Агни это уже проходил, проходил не один раз, он не отвечает, не хочет с призраком состязаться, уговаривает себя язык прикусить, ведь споры с собственным отражением, с искалеченным подсознанием никому ещё на пользу не шли.

— Зачем ты позволил убить себя, — это должно было бы вопросом, но он устал задаваться вопросами, на которые у него нет ответов, — почему позволил мне всё уничтожить. Я хотел бы доиграть эту игру вместе с тобой.

+1

7

«О», – говорит старый Шляпник, тот, который мерцает в неоне клубных огней, наливает себе виски в бокал, качает его с безразличием на лице. – «О. Ну ладно. А я думал, что я тебе нравился».

Данма хрипло выдыхает в подобии смеха, даже пытается засмеяться, действительно делает это усилие, напрягает диафрагму, дёргает уголками губ. Смешно же: он ведь почти готов был поверить, что Агни скажет, как сожалеет, что всё это было одной большой нелепой ошибкой. Он принял бы за правду слова, что они могли бы всего этого избежать, всё исправить, и – да ладно тебе, Данма, серьёзно? Как можно захотеть тебя убить, как можно застрелить своего лучшего друга, ты чего, ты себя видел вообще?

Он бы зубами вцепился в эту соломинку, до иронии мёртвой хваткой. Пусть это бы ничего не изменило, хоть на миг опьянеть от самообмана, конечно, он не убил бы – тебя. Именно тебя, лежащего под небом, затягивающимся тучами, с хрипами в груди при каждом вдохе, с волосами, спутанными в воронье гнездо. Именно ты, ты, бессильный, неживой, пустой кокон, из которого должна была вылететь бабочка, а выползло и издохло нечто совершенно иное, - ты ему ещё дорог, на тебя он смотрит, когда его голос прерывается.

Такеру с усилием поворачивает голову, смотрит невидяще: Агни во взгляде расплывается, точно за мутным стеклом, подрагивает, прежде чем превратиться в пятно. С чего бы это.

Сейчас бы на Пляж-клуб, к влюблённым дамам, мягкому льстящему освещению, множеству зеркал и приятной неге чужих рук. Сейчас бы обратно к целой толпе желающих его прижать к груди, обласкать и утешить, завалить подарками, убедить, что он – самый лучший из всех, никогда ни в чём не виноватый. Льстивые хосты под боком, дорогой разбавленный алкоголь на полках и хорошие крепкие двери, чтобы за ними в грохоте музыки не слышать, как кому-то ломают пальцы в тёмных углах Синдзюку. Цветные таблетки; блёстки, забившиеся в трусы; где-то в полдень, посреди похмелья, – шелест подсчитываемых купюр и сообщение от Моризоно, что связь наконец появилась, он живой, если получится – приедет на следующей неделе на пару дней. Хорошо же было.

«Не было», – свистом в груди отзывается дыра. – «Уже тогда сидел по ночам, уставившись в потолок, вспоминая, как был завязан узел на петле. Пальцы за дверями ломали твои люди и твоим людям, и Агни ломал, и тебе бы сломали, если б вовремя не убежал в свой отцовский магазинчик, делать вид, что жизнь так хороша и беззаботна под тенью шляпы». «Не ты ли с каждым глотком и каждым поцелуем всё сильнее хотел отплеваться, как же хотелось, чтобы всё заново, с чистого листа, с пустого Токио? Ты бы в этот раз сделал всё правильно, ты ведь знаешь, как нужна людям вера в то, что всё будет хорошо, - её обязательно будет достаточно? И тебе самому тоже?»

- Стоило, - соглашается он, и сам не верит своему голосу, такому надломанному, высокому, плаксивому. Будто разрыдается сейчас, как живой. Словно жар от углей Пляжа не высушил его труп как копчёную рыбину.

Стоило, наверное, ему больше слушать Мори-чана. Спину там учиться прикрывать, и чему ещё он его учить пытался. Жить нормально, наверное, перестать нести и творить хуйню, с уважением и бережливостью относиться ко всем дарам судьбы, которыми та его заваливала. Готовиться к плохому, быть начеку, думать наперёд.

- И проверять, заряжен ли пистолет, да? – говорит его губами старый Шляпник, засунувший руку в обмякшую куклу и не обжёгшийся от яда, текущего из неё. – Стоило.

А вместо этого он учил Агни – как жить легче, ступать мягче, хмуриться меньше. За собой за руку таскал, валился на него с пьяным хохотом, целоваться лез. И чему выучил в итоге, привычке твёрдой рукой наставлять на друга пистолет и смотреть с неверием: где закончится игра? И что начнётся после неё?

Щека, вжатая в бетон, горит огнём; если закрыть глаза, можно представить, что это он так и остался на Пляже, забытый на столе в импровизированном морге, чтобы превратиться в запах, въевшийся под кожу Моризоно. Только глаза щиплет не от дыма, и мокро как-то. И горячо по-живому горящей коже.

Зато слеза, выжегшая короткий след на его коже, не застилает больше взгляд, и становится лучше видно Агни – да только смотреть ещё больнее. И слышать – невыносимо.

- Нет, - шепчет он, вдруг понимая, что голос совсем его подвёл, что горло сжато тисками и голова кружится, и сейчас сделай он усилие – и его слова разорвутся у него внутри. – Нет, нет, нет, Мори-чан, что ты такое говоришь…

Он привстаёт, дрожа, тянется вперёд, и под его рукой в пустоту падает бетонная крошка. И приходится качнуться назад, почти испуганно – нелепо; потому что нельзя ему падать, не оборвав Агни, не заставив его разогнуться, не выдав шёпотом до тошноты горьким –

- Позволил? Нет, нет, - он шепчет сам в себя, тревожно баюкая вновь застонавшую дыру: «Позволил, ведь он хотел, он бы убил тебя снова, он думал о том, чтобы убить тебя, тебе нужно было не позволить ему, бороться с ним, зарядить тот пистолет…», - нет. Я ведь заставил тебя, Мори-чан? Я вынудил тебя?

Это не должно было быть вопросами. Он вынудил, он заставил, разве не так? Это же очевидно. Моризоно должен быть просто в ярости, что повёлся на такой дешёвый, но безотказный трюк. Конечно, он бы убил его снова, этого безумца, параноика и маньяка, который смотрел на него с такой жестокостью в последний раз – у него ведь не было иного выбора. Но голос, подскакивающий с каждым ударом сердца, превращает всё в вопросы; тело Шляпника даже после смерти не может позволить ему взять вину на себя, признать ошибки – о нет, нет, Агни, скажи, что это не так, что тебя никто не заставлял и никто тебе не позволял, был у тебя выбор, это всё ты, ты один…

- Это ведь я всё уничтожил? Это ведь я убил…

«себя» вдруг обрывается, соскальзывает, беспомощно цепляется за губы, кривя их, - и срывается вниз, в бездну, и нитки дёргаются вверх, руки взлетают в воздух, к щекам, и под пальцами так жгутся слёзы.

- Нас?

Отредактировано Takeru Danma (2022-07-15 23:07:21)

+1

8

Неудобная мысль колется, тихонечко, почти незаметно тычется туда-сюда, пытаясь привлечь внимание Моризоно. Что-то не так, – мысль несмелая, потому что рядом уверенно стоит давно и не раз подтверждённый факт: в Пограничье всё постоянно дохера странно, неправильно и «не так».

Иногда кажется, что они тут даже дышат как-то не так. Не так как надо и не так как раньше. Будто им и не нужно здесь дышать, будто это какой-то атавизм, бесполезная привычка, от которой просто недосуг избавиться.

Так что Моризоно не замечает этот неприметный голос разума, его заглушает горе, его затаптывает безумие. Что-то не так, но что вообще так? Смысла нет тратить силы и время на то, чтобы разбираться в новых странностях, в тенях, в чужом непривычном голосе, в ужимках, которых раньше не было, в жестах, которые никак не клеятся с образом Такеру, который Агни столь рьяно хранит в своём сознании, что этот образ обнаглел и вылез наружу.

— Что?

Агни подрывается на ноги раньше, чем вспоминает, что сил у него на это нет. Что это вообще такое? Сколько сотен раз он повторял одни и те же слова, задавал одни и те же вопросы, и Такеру с одинаковой насмешкой реагировал на все страдания Агни – идеально реагировал, именно так как Агни считал должным реагировать. И Агни не удивлялся. А сейчас Такеру умудряется сделать Агни ещё больнее, чем обычно. Умудряется шокировать его, что вообще-то сложно для нынешнего Такеру, ведь он всего лишь плод воображения Агни.

Агни хмурится. Куда уж больше, но у него получается помрачнеть, побив все свои рекорды мрачности. Хотелось бы верить, что он над этим посмеётся когда-нибудь, но это было бы наивно. Во-первых, потому что он вообще когда в последний раз смеялся? А, во-вторых, вряд ли случится какие-никакое «когда-нибудь». Агни и не хочет, чтобы оно случалось.

— Исчезни, а? Мне тот, – с дыркой, – нравится больше, — Агни даже скупым жестом вырисовывает у себя на груди кружок, описывая след от огнестрельного ранения на груди у другого Такеру. У того, который почему-то подозрительно молчит последние пару минут.

Всё потому, что в голове Агни не укладывается сказанное. Разве это ответственность Такеру? Разве тот хоть раз всерьёз говорил о таких вещах? Что-то не так, — Моризоно продолжает упрямо отталкивать эту мысль, отмахивается от неё, потому что не до неё сейчас.

Неужели это то, что ему нужно было? Неужели все эти фокусы его подсознания всего лишь для того, чтобы он мог переложить ответственность с себя на своего мёртвого друга? Моризоно казалось, что он уже на дне, но сейчас он даже слышит треск, с которым падает на этаж ниже. Или это под тяжёлыми неровными шагами Агни камешки откалываются от дыры в полу и буквально летят на этаж ниже?

В глубине души Агни, конечно, злится на себя не столько из-за того, что пытается каким-то коварным способом избавиться от чувства вины. Он злится на своего воображаемого друга и за то, что тот озвучил одну очень неприятную истину. «Их» больше нет, потому что нет Такеру. И для Агни, не знающего одиночества, не помнящего уже жизни без Такеру, это резкое и мерзкое осознание. Такеру всегда рядом. Может быть, он где-то далеко, но всегда в центре сложного мира, в котором живёт Агни. Будь Моризоно в какой-нибудь Ливии, изнывающий от жары и песка на зубах, или будь он на своей половине кровати, уставший бороться за свою подушку, Агни всегда держал Такеру в поле зрения, цеплялся за него, ориентировался на него.

«Они» – это константа.

Да, Агни выстрелил единственному важному для него человеку в сердце. Да, Агни помнит это. Даже если бы хотел – не забыл бы, ведь окровавленная галлюцинация не позволит. Но даже смерть их не разлучила, – так он думает, в этом он уверен. Смерти это не подвластно.

И вот, Агни оказывается в точке времени и пространства, когда его подсознание излишне бледными устами Такеру говорит, что «они» мертвы, убиты, обескровлены, оставлены тлеть посреди заброшенного клуба в пыли и грязи.

Это херня, которую Агни не собирается прощать себе.

— Такеру, которого я помню, — Моризоно говорит так, будто тот умер вечность тому назад, и сам от этого кривится, — он не стал бы такого говорить, — не «ты», потому что ни один из тех, кто перед ним сейчас, не его Такеру, — Зачем ты это говоришь, почему ты… — Агни ведь никогда не хотел ничего такого, и сейчас этот внезапный ход его подсознания его порядком бесит.

Да как он вообще может о таком думать? Одно дело – сходить с ума, и совершенно другое – не знать больше кто ты и чего хочешь.

— Надо поспать, — говорит Агни, потому что определённо – это всё из-за усталости. Непослушные и неконтролируемые галлюцинации у выспавшихся людей разве появляются? Разве мерещатся на свежую голову слёзы единственного друга?

Агни хочется стереть этот разговор из памяти, ему не нравится, когда Такеру такой?.. Он может быть ненастоящим – да пожалуйста, ради бога, у всех свои недостатки, – но сломленным, сломанным, неживым… Нет.

— С нами всё будет хорошо, — акценты Моризоно расставляет так, что нет другого прочтения его слов – хорошо не будет. Хотя в его представлении помереть вслед за Такеру – очень даже хороший финал. Всё лучше, чем утешать собственный глюк.

Разговор Агни продолжать не собирается – не хочет и не может. Он в курсе, что от Такеру простой точкой в разговоре не избавиться, надо бежать, надо загнать себя, чтобы галлюцинация не поспевала за ним. Но вот беда – он уже в состоянии, в котором даже резервов не осталось, ни второго дыхания, ни третьего нет. Он даже по обрубленной обвалом комнате круги наматывать не может, его заносит то к стене, то к какой-то дряхлой пародии на шкаф.

Есть и плюсы. Вдруг стакан Моризоно становится наполовину полон, невиданный оптимизм проявляется, когда он замечает лишь один силуэт Такеру рядом. Тот появляется и исчезает в своём дурном халате и с кровью на груди, стоит только моргнуть, и он меняет местоположение. И, если не разворачиваться к пропасти, у которой обосновался второй Такеру, то его будто бы и нет. Только дыхание слышно. Здесь даже призраки дышат, да? Ёбанное Пограничье, здесь всё странное, всё не так.

+1

9

Такеру трёт глаза до боли, такой, что даже остановиться приходится в неверии: телу и правда страшно навредить им, и без того воспалённым. Казалось, смысла нет беречь бусины-глаза сломанной марионетки, вывалятся – и честнее будут зиять на их месте дыры, открывая пустоту внутри. А то была в нём одна дыра, но ту зачем-то заштопали, затянули нитками без заплаты, так, что он сморщился весь, скривился на одну сторону, и левая рука вечно согнутой теперь будет, тянущейся к пробитой груди.

Но и казалось, что нет в нём влаги, как нет и жизни, а глаза настолько иссушённые, что слёзы из них могут только песком посыпаться. Но нет ведь, нашлись откуда-то, катятся. Шляпник кривит губы в уродливой улыбке, по привычке смеяться над собственной слабостью, сразу и скрывая её, хоть от себя самого. Когда он в последний раз плакал? Он вообще хоть когда-нибудь плакал, золотой мальчик, которому судьба всё дала, чтобы он всё разом заглотил и отравился от собственного яда?

Он вспоминает, как когда-то совсем давно отчаянно сдерживал слёзы при Агни, старался казаться таким крутым и неуязвимым – а Агни наматывал на него бинты, и не смотрел на дрожь в глазах, и, видимо, правда верил, что Данма крутой.

Шляпник размазывает слёзы по щекам и смотрит на грязные разводы на ладонях – страшно представить, что у него теперь с лицом, и без того опухшим, а теперь и с боевым раскрасом. И, по-мальчишечьи шмыгнув носом, наконец, смеётся. С идиотскими всхлипами, с обречённостью. Ну, раз расплакался, то уж будет рыдать. Нашёл ещё, что вспомнить, о детстве. О том, как тепло было от взглядов и прикосновений, о том, как ещё не успел ничего испортить, только-только наметил место на шее потоньше, чтобы потом вцепиться в него клыками и никогда не отпускать.

И сейчас бы так, а? Чтоб Агни взял за руку, промыл рану, замотал её бинтами накрепко, чтоб волновался и утешал неумело, чтоб верил, что он, Данма, и правда крутой, и правда неубиваемый. За этим он и пришёл – за жалостью? Больной и жалкий, неумытый даже, вот же ничтожество, с вопросами своими тупыми, со слезами. Не хватало только чтоб дождь пошёл, и он тогда сможет сидеть и мяукать, как брошеный котёнок. Манипулятором жил, манипулятором помер, и даже после смерти только на чувства давить и умеешь, Шляпник.

Но Агни, по всем канонам того мелодраматического сериала, в котором они накрепко застряли ещё с ранних лет, реагирует на возвращение блудного опустившегося любовника как полагается. Презрением и сообщением, что у него есть другой.

«Нихуя себе», – говорит старый Шляпник.

- Какой тот-то? – удивляется мёртвый Шляпник. И внутренний зверь, саркастично скалившийся изнутри, с хохотом ловит и разгрызает пополам кинутую кость: «Конечно, идиот, он тебя не любит и не любил, сколько можно повторять? Он предатель, они все предатели, а ты был слишком туп, чтобы не заметить, что он пытается занять твоё место, забрать твои карты, переманить твоих людей, убить тебя, ты слышишь – убить тебя! Он окружил себя своими людьми, не подчиняющимися тебе, он отдалился от тебя, он спорил с тобой, он нашёл себе кого-то, с кем сговорился, и он уничтожил тебя и всё, что у тебя было, он вышел победителем!»

А круг на груди он изобразил – это, видимо, медаль за актёрский талант, прошёл высший уровень сложности, получил золото, ну логично.

Данма ничего не понимает. Продрогший котёнок в недоумении от закрывшейся перед носом двери принимается за единственное, что остаётся, – намывать морду. Такеру запускает пятерню в волосы, пытается их уложить, оставляя телу его бессмысленные привычки. Как будто он ещё может прихорошиться перед видом всего этого безбрежного пиздеца.

Всё, вроде, понятно, все точки были поставлены, пусть и очень неровной рукой. Шляпник мёртв, Агни тоже не жилец; конечно, он тому раньше нравился больше, и конечно тот злится, что Такеру даже извиниться не может и несёт какую-то самоутешающую чушь. Но что-то не складывается, словно не хватает кусков диалога, и их разговор давно превратился в комедию абсурда, а они вдвоём упорно произносят свои реплики, не замечая этого.

- Сколько уже дней прошло? – бормочет Такеру, тянется в задумчивости пальцами к губам, но вовремя себя останавливает. Только ещё на губах сажи не хватало. Это пока его единственный вариант: он что-то упустил, пока Чешир упражнялся над ним в некромантии. За это время Агни успел захватить Пляж, сыграть в червы, ну как сумел, и триумфально проебать и карты, и Пляж, и нормальную одежду, судя по виду. И, очевидно, что-то ещё случилось, но что?

Мертвецкая апатия и безразличие на одном конце, привычные любопытство и стремление засунуть свой нос во все не свои дела на другом, а посреди этого каната, в затягивающейся петле, – Шляпник. Задыхающийся от вариантов, уставший от слёз и боли, уже даже и винить себя ни в чём не хочется. Какой смысл.

Сказано же тебе – всё будет хорошо. «С нами».

- С нами – это с кем? – интересуется он, наконец, в голос, не бормоча под нос, с чётко оформленным желанием услышать ответ. Потому что чувствует себя не только мёртвым, сломанным и жалким, но теперь ещё, в довесок, и тупым, а это уже как-то неромантично. Он соглашался только на романтичное саморазрушение. Пограничье его, конечно, в пулевое отверстие имело с его согласием, но если в их трагичной истории затесались ещё какие-то люди, - ну, помимо всех этих трупов, кто их считает, - он действительно хочет об этом знать.

Отредактировано Takeru Danma (2022-08-25 16:00:01)

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » не вечные