ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » strange hungers


strange hungers

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/l5e0JYD.png

люцифер и белиал, прага, декабрь 2013 // the old gods conceal from men the happiness of death, that they may endure life.

[icon]https://i.imgur.com/oqMPI9J.png[/icon]

Отредактировано Lucifer (2022-07-02 23:59:00)

+2

2

Он помнил его еще Агриэлем, ходящим по кровавому полю, засеянному человеческими телами, с тем же непроницаемо-равнодушным выражением лица, с которым он сейчас коротким движением ладони отпускает официанта. Окровавленные руки поднимаются вверх, сломанными пальцами пытаются удержать небесно-белое оперение крыла, произносятся молитвы - некоторые из братьев добивали обреченных из жестокого милосердия, считая, что так приближают встречу грешной души с Богом, другие уродливо издевались, заставляя вспоминать псалмы и священные писания, и были подобны демонам. Кто-то плакал, исполнив Его волю, закрыв лицо ладонями, скрыв скорбный лик. Кто-то смотрел высокомерно, ступал по вязкой красной земле брезгливо. И только Агриэль был завораживающе сосредоточен, не наслаждаясь и не гордясь своей работой, не жалея и не ненавидя - просто ангел божий, проверяющий собственную работу, одним взмахом крыла рушащий стены, разбивающий камнями головы, ломающий пыточными машинами кости. Маленькие языческие племена, спящие деревни, погрязшие в разврате и пороке города - если Отец хотел, чтобы грешники падали на колени и молили истово и искренне, Он отправлял Агриэля -

И не было никого из бесплотного воинства небесного, кто лучше выполнял эту работу.

Люцифер складывает острый подбородок на свою ладонь, скучающе гоняет по бокалу крупные кубики льда. Он смотрит прямо на Белиала широко распахнутыми голубыми глазами, не мигая, выжигая кусок кожи на его виске. Смотрит, как он делает глоток кофе, как листает свежие чешские газеты, кричащие крупными заголовками, как появляется глубокая морщинка между бровей, без лишней спешки, не обращая никакого внимания на детскую попытку разозлить (липкий взгляд - как насекомое, раздражающее прикосновение четырех, восьми, двенадцати мелких лапок). Они - единственные гости во всем пустом ресторане, официант, который их обслуживает, раздражается надсадным болезненным кашлем, его очень скоро и тихо съест пневмония, у него пустые мертвые глаза - когда он пытается вышколенно улыбнуться, то улыбается только рот. Он смотрит на Люцифера этими темными глазами-пуговками, и тот щелкает резиновым пузырем жвачки.

Лицо Белиала - маска. Мертвое и торжественное, как у ангельских фигур в храмах и церквях, одинаково взирающих и на похороны, и на крещения. Нельзя было определить, только угадать, был ли он доволен, что Прага (а вместе с ней и вся Центральная Европа) замерзала насмерть. Влтава превратилась в грязный лед, трескались леденцами окна, лопались водопроводные трубы, оставив Прагу 9 и Прагу 8 без воды. В серый бесснежный траур погрузился город, людей, умерших прямо на улицах, не было кому найти и отпеть - даже хоронить, ведь земля превратилась в камень, ломались черенки лопат, до гнили чернели пальцы. Воздух был свежим и разряженным, полупрозрачным и резким, колко холодил легкие, стоило сделать глубокий вдох, будто зима дышит в чужой приоткрытый рот. Люцифер пил коктейль со льдом.

Он скучающе развалился в мягком кресле, не реагируя на короткие замечания. Отвечал то, что отвечал уже много раз, обиженно растягивая слова, катая по небу алкогольную горечь Маргариты:

- Я тебя тоже просил не убивать Йормунганда. - как ребенок, Люцифер затыкал ладонями уши, бил о дорогой мрамор каблуками и повторял без паузы: "Ты убил Йормунганда". Сотни раз, не сбиваясь, пока не чувствовал печать чужих губ на своих, пока тонкий змеиный язык Белиала не вылизывал мягкую изнанку щек и по ряду зубов, прикусывая рот не до крови, а до куска вырванного мяса. Персонал Four Seasons считал, что у бизнесмена из Англии, который занял Президентский Люкс с видом на Пражский Град, очень истеричная жена, но никто из улыбчивых девушек со строгими прическами за высокими стойками в лобби не мечтал занять ее место. Люцифер рассматривал их сквозь светлую отросшую челку, и со скуки представлял каждую из них в ролике на порносайте в разделе extreme bdsm.

После завтрака они возвращались обратно в номер, где высокие окна покрылись полупрозрачными узорами снаружи. Пражский Град стоял гнилым выступающим зубом, яркие крыши, которые так нравились туристам, в сером мертвенном свете казались кусками старого ржавого металла. Сейчас было так тихо - Прага больше не кричала торговцами, не говорила туристическим стрекотом, - что даже сквозь закрытые окна был слышен бой Пражских Курантов. Каждый день показываются фигуры 12 апостолов, сменяя друг друга, а за этим следят только каменные ангелы.

В номере Люцифер снимает туфли, включает телевизор, падает на безупречно чистую постель (ее меняют каждый день, к следующему утру горничные торопятся закончить в Президентском Люксе быстрее, не обращая внимания на черные пятна крови, по белому тканевому холсту, которые отстираются только специальными средствами с щелочью). Скучающе смотрит новостной репортаж о волне самоубийств, которая охватила город, без интереса, как делают люди, чтобы занять время или не разговаривать друг с другом.

- Ян Палах сжег себя на Вацлавской площади в Праге в знак протеста против оккупации Чехословакии. - говорит Люцифер внезапно, подбирая под себя ноги, когда Белиал протягивает ладонь, чтобы широко провести по голому колену. (На тех полях, что были засеяны костями, только Люцифер знал, кто там лежит, знал каждого по именам - Агриэль же считал тысячами) - Они посвятили ему несколько мемориалов и памятников. Один из них называется House of the Suicide and House of the Mother of the Suicide.

И повторяет упорно, отворачиваясь от еще одного прикосновения:

- Зачем ты убил Йормунганда? - и добавляет с горьким вздохом коллекционера. - Он был уникален, таких, как он, больше не осталось.

[icon]https://i.imgur.com/oqMPI9J.png[/icon]

+3

3

Свет, серый от отсутствия солнца, сочится сквозь прозрачные занавески. Хрустит газета, когда Белиал складывает её пополам; в воздухе запах кофе смешивается с горечью свежей типографской краски. В этом ресторане больше никого нет: только он, Люцифер и официант, чех средних лет, от которого из угла периодически доносится тяжёлое, надсадное покашливание, словно воздух с трудом просачивается сквозь глотку, а набрать его в грудь побольше – спасительного, успокаивающего – не позволяет этикет. Впаянные в потолок лампы рассеивают жёлтый, как тёплое подтаявшее масло, свет, но этого недостаточно, если сидеть у окна: лицо Люцифера обретает нездоровый мертвенный оттенок, и Белиал сейчас мало чем отличается от него. Отпивая кофе, он держит маленькую тонкостенную чашку так, как это делают частные предприниматели, менеджеры средней руки, дипломаты, американские туристы, яппи в идеально отглаженных пиджаках: зажимая ручку двумя пальцами, со скучающим видом, с деловым оценивающим взглядом. Свет ложится на него бледной маской и резко очерчивает сухое, ничего не выражающее лицо. Кажется, что и дёрганность Люцифера мало его беспокоит, его капризное, исходящее из пор кожи недовольство. Звенит, бьётся о стенки бокала лёд, лопается пузырь жвачки, стучит острый, но тяжёлый каблук о гладкий пол: от Люцифера доносится много маленьких, раздражающих звуков, зудящих, как укус комара или подступающая зубная боль, но Белиал только сдержанно замечает:
– Я тебя просил этого не делать.

Всё идёт не по плану. Белиал бы радовался, что Прага, в прежде туристический месяц, замерзает насмерть – если бы ангелы и демоны умели радоваться. Влтава покрылась льдом, будто слоем белого жира: кажется, что можно срезать его ножом и увидеть застывшую, тускло блестевшую воду, недвижимую и мёртвую, как люди, мёрзнувшие в своих постелях, падавшие в обморок на улицах от холода, вскрывающие себе вены и прыгающие с мостов, чтобы захлебнуться во льду. За последним Белиал наблюдает равнодушно, с воистину ангельской выдержкой: вот этот не попадёт в рай, а этого не примет ад, все эти души, вместо того, чтобы питать отлаженный механизм, уходят к кому-то другому. Прага кажется ему копией копии, ногтем на пальце Европы, которая вся скроена по одним и тем же меркам: выйди в центр города – и увидишь одни и те же здания; одни и те же слова перетекают изо рта в рот между гидами и туристами, только в этот раз центр города пустует, люди бросаются из окон и Белиал недоволен, потому что это не его работа.

Он бы убил не только Йормунганда. Не потому, что его раздражает одно только существование полузабытых божков, которым теперь никто не приносит жертв и не возводят капища.

А потому, что каждый должен занимать своё место.

На ресепшене, сквозь высокие прозрачные окна, свет тоже холодный. Бесстрастный вид Белиала сменяется вежливой улыбкой, когда он под руку ведёт Люцифера, быстрым пожеланием хорошего дня: он знает, что значит быть человеком, и с чем людям было бы приятнее столкнуться. Ему улыбаются в ответ, обнажая сероватые зубы, потом смотрят в спину и думают: у него, конечно, много денег. Но как хорошо, что он – там, а я – здесь.

Наверху, в номере президентского люкса, свет выпивает краски, лишает обстановку роскоши: всё становится выхолощенным, стерильным, как белые простыни на кровати, куда Белиал очень часто, стоит переступить порог, толкает Люцифера. Где часто снимает пиджак, разводит стройные женские ноги. Люцифер мог не издавать ни звука, пока Белиал был сверху, сжимая в пальцах простынь до треска, вдыхая запах чёрной его крови.

Он вздыхает, почти одновременно с Люцифером, когда тот спрашивает: зачем ты убил Йормунганда?
Отвечает вопросом на вопрос:
– Хочешь, заведём тебе новую зверушку?

Пиджак ярким чёрным пятном выступает на спинке глубокого, белоснежного кресла.
Золотые запонки, которые Белиал снял с рукавов своей рубашки, тускло блестят на тумбочке рядом с кроватью.

Он берёт Люцифера за запястье, бесцеремонно тянет на себя, пока он не падает на спину, и у Белиала не появляется возможность упереться коленями в матрас по обеим сторонам от него, нависнуть тяжёлой, бесцветной тенью.

– Найдём тебе новое развлечение. Воскресим Яна Палаха. Заставим кости в Часовне Всех Святых петь по ночам. Снимем кожу с Чернобога. – Белиал говорит вполголоса, с английским акцентом, касаясь дыханием лица Люцифера, и на последней фразе странно улыбается. Затем говорит: – Я убил его ради нас. Однажды он бы непременно доставил проблемы.

Белиал не говорит: я убил его и спрятал козырем в рукаве.

[icon]https://i.imgur.com/UtalVnL.png[/icon]

+1

4

Ему всегда хочется другого: когда на белых дорогих простынях, в богатом запахе тяжелого люкса (ароматы замши и сандала специально распыляют в воздушных шахтах, от того он оседает намертво на скатертях, салфетках и кончиках волос), то мечтает о трущобах Мумбаи и голодной нищете. Когда в абсолютной тишине, то о многоголосной какофонии военных госпиталей, эпицентров землетрясения или грязных сербских сквотах, где каждую ночь устраивают визжащие, лопающие барабанные перепонки рейвы. Ему всегда хочется то, что с Белиалом не получить, от того он и начинает капризно кусать собственный рот, говорить нехотя, поддерживая разговор только из осторожности, ищет пути спастись, как пленник осматривает границы собственной тюрьмы и дергает за решетки, испытывая те на прочность. Люцифер старается не переходить черту - если долго закатывать глаза, то можно лишиться этих глаз; они будут вместо льдинок в вечернем бокале дорогого виски.

Куда бы ни шел Белиал, там люди вспоминают о своих грехах. Люцифер наблюдает за тем, как меняется персонал отеля, как просыпается в них убаюканная, успокоенная богобоязненность, как становится тоньше и слабее атеизм, как руки больше не тянутся к порно, сигаретам или к воровству из отельной кладовой. Горничная, что постоянно убирает их номер, с библейским именем Мария, в воскресенье пошла в церковь впервые за много лет, поставила свечку и прочитала что-то вроде молитвы, скороговоркой, смешно и неумело, как человек, не умеющий ничего просить. Где Белиал, там люди начинают хорошо выполнять свою работу, закрываются, застегиваются на мелкие крючки и пуговицы, ловят себя на неуместном сравнении - не потому ли в Праге так холодно, что в Президентском Люксе живет господин с ледяными глазами? Не он ли принес с собой эту мертвую стужу? Но это - от Бога, ответ на молитвы, холод борется с болезнями, убивает скверну, завораживает ересь на кончиках языка. Дьявол заставляет их танцевать, дергает за тоненькие ниточки, но даже у него замерзли и стали нечувствительными кончики пальцев, и своих кукол бросил он со скуки.

Если переключать каналы, можно увидеть, как сильно любит своих детей Господь Небесный. Он давит их землетрясениями и топит цунами, он будит спящие вулканы и сдвигает тектонические плиты (а вот лесные пожары - от адских искр, от того так долго и не гаснут, пока не уничтожат все на своем пути). Белиал внимательно читает новости, потому что считает души - Люцифер тянет рот в сладком зевке, вежливо прикрывая тыльной стороной ладони. Люцифер заботится только о грешниках, которые ему кажутся интересными, пусть его старший брат держит в голове тысячи других. Люциферу интересен только вор-повар с кухни, извращенка со стойки приема и размещения, тоскливый до белой плесени портье, нечистый на руку генеральный менеджер, но сейчас никто не танцует (слишком холодно), и от того дьявол умирает со скуки.

Мертвый Йормунганд встает костью в горле. Это не вопрос трогательной, почти человеческой привязанности (тем более, обезображенный обрубок все равно долго бы не прожил, а кормить его с рук быстро надоело), это вопрос их договоренностей, которые Белиал перестал соблюдать. Люцифер фыркает на предложение завести нового (часть его медово довольна, что старший брат предложил заменить сломанное):

- Если у тебя нет в запасе других огромных змей, то мне неинтересно. Он принадлежал мне. Мы договорились, что ты никогда не забираешь мое. - Люцифер следит за тем, как медленно Белиал снимает пиджак (вещь слишком дорогая, чтобы обращаться с ней так небрежно), без спешки справляется с запонками. Ожидание того, что будет, доставляет сладкую и очень человеческую боль; так ждешь, когда наконец заметят и накажут, и это скручивает внутренности внизу живота у тех, кто любит, когда наказывают. Не нужно торопиться, можно еще медленнее, растягивая ожидание, как на дыбе, заставляя страдать и корчиться. - Он был безвреден. После того, что я с ним сделал, у него годы бы ушли на регенерацию. Смешной уродец.

Как Богу известны все пути Его, так только Белиал знает, зачем они настолько задержались в Праге. Любопытство - еще один порок, - мягко грызет Люцифера изнутри, еще немного - заставит на коленях клянчить, чтобы старший брат всему ему рассказал. Или может быть нет никакой причины, и князь ада оставил свою работу только для этого - для того, чтобы всю усталую злость и раздражение вбивать мясными мощными ударами в мягкое податливое тело Люцифера много часов подряд, заставлять открывать рот и глотать, быть послушным и тихим. По непроницаемому лицу Белиала ничего не прочитать: люди с даром слепнут, дешевые гадалки обжигают руки о карты у себя в руках, даже Люциферу сложно угадывать его желания, и от этого он великодушно озвучивает их вслух.

Его тело сверху - это тюрьма. Даже у человека, запертого в металлической клетке, есть шанс дождаться, пока металл заболеет ржавчиной и устанет (если человеку будет дана настолько долгая жизнь). Белиал не применяет настоящую силу (иначе раскрошил бы Люциферу запястья), только ту, что положена ему согласно выбранной гендерной роли - Люцифер в ответ не сопротивляется по-настоящему, лежит тихо, хлопая длинными ресницами, и только упоминание славянского бога заставляет его дернуться и попытаться встать, и Белиал жестко укладывает его обратно, не позволяя:

- Чернобог здесь, в Праге? Ты ведь запретил ему покидать Урал. - и Ян Плаха, и кости из Часовни Всех Святых, и Чернобог, все это Белиалом используется как успокаивающее обещание, какое используют, чтобы угомонить ребенка. Возбуждение гаснет в голосе Люцифера, как спичка на ветру, когда он бесцветно говорит то, что Белиал хочет услышать. - Ты делаешь мне больно.

[icon]https://i.imgur.com/oqMPI9J.png[/icon]

+1

5

– Запретил, – спокойно подтверждает Белиал, – но он меня не послушал.

В номере очень тихо. Не доносятся звуки с улицы, не слышны вздохи, стоны и крики из соседних комнат. Белиал выдёргивает ремень из шлёвок брюк, и звон пряжки кажется очень резким, бьёт тишину, как пощёчина, свист кнута, стук каблуков по камню или бьющееся стекло. Белиал делает вдох. Люцифер неподвижно лежит под ним, слабее его в этом теле, и не может вырваться, когда Белиал усиливает хватку – ровно до того неосознаваемого, строго отмеренного максимума, чтобы удержать, но не вывихнуть запястье. Его лицо становится ближе. Чувствуется запах металла и застывшего на окнах мороза.

– Это хорошо, – говорит он ровным, чистым от любых эмоций голосом. Всё, что выдаёт его предвкушение на таком же ровном, безэмоциональном лице: движение языка по губам, схожее со змеиным. – Сейчас будет ещё больнее. Кричать нельзя.

Белиал говорит это так, словно раздаёт инструкции: с абсолютно непроницаемым выражением, с интонацией, в которой можно угадать только ожидание полного подчинения. Не успевает Люцифер что-то ответить, как раздаётся удар о голое бедро.

На чужой коже остаётся красноватый след, и единственное, что затем делает Белиал – потуже натягивает ленту ремня на ладонь. Следующий удар оказывается сильнее; с другой стороны по ноге Люцифера течёт кровь, раскрываются раны, окрашивается алым гладкая белая кожа, и если бы на месте Люцифера был человек, тот бы уже выл сквозь сжатые зубы, дышал через силу, боясь выпустить лишний воздух из грудной клетки, вмиг ставшей чересчур тесной. Белиал не единожды такое видел. Большинство людей боятся боли: стоит надавить посильнее, надрезать, рассечь, как они начинают метаться, плакать, кричать, размазывать по лицу слюни и сопли, умоляют остановиться. Каждый раз одно и то же, никакого разнообразия. Люцифер же всегда молчит. Дыхание у них обоих остаётся ровным и глубоким. С секунду Белиал смотрит, как по бедру сползает струйка крови, затем отбрасывает ремень в сторону.

У него достаточно времени, чтобы подумать и над участью Чернобога, и над собственными дальнейшими действиями.

Пока что он хочет расслабиться.

Движения у Белиала всегда точны и выверены: в них нет спешки, какая обычно свойственна людям в порыве страсти. Он не рвёт ткань, оставляя скатившиеся пуговицы и выдернутые нитки, напоминающие волокна пережёванного мяса. В его движениях есть что-то выхолощенное и до зубного скрежета правильное. Он притягивает Люцифера к себе, сжимая запястья до лиловых отметин. Одним движением Белиал переворачивает того, кому служит, на живот, сам по-прежнему нависая угрожающей глыбой; волна светлых волос ударяет его по лицу и слабо пахнет ванилью. Никакой спешки и никакой медлительности: Белиал спускает бельё, свободной рукой хватая светлые пряди и оттягивая назад. Диким зверем он впивается в тонкую шею, оставляет на коже влагу и жар от языка. Человеку давно стало бы больно – будь на месте Люцифера человек. Но когда Белиал движется в его теле, не останавливаясь ни на секунду, единственный звук, который можно уловить в этом номере: сбившееся дыхание и очень тихие, почти робкие стоны. По внутренней стороне бедра стекает чёрная маточная кровь; она капает на простыни, пахнет женской утробой и сырым мясом.

– Потерпи ещё немного, – шепчет Белиал на ухо Люциферу, с интонацией мужа, насилующего жену до таких же кровяных выделений. – Я хочу сделать тебе сюрприз. И тогда ты поймёшь, ради чего я это сделал.

Люцифер с Йормунгандом напоминает ему ребёнка, у которого отняли любимого игрушку. Иногда Белиал думает: даже князям ада порой невдомёк, что и любимыми игрушками приходится поступиться. Договорённостям приходится поступиться. Ради кое-чего гораздо большего. 

[icon]https://i.imgur.com/UtalVnL.png[/icon]

+1

6

Белиал не любит людей; смотрит на них с брезгливым презрением инсектофоба, безжалостно давит каблуком дорогих оксфордов, стряхивает с них налипший на них хитин, развороченные взрывами или испорченные наркотиками, внутренности, перебитые висельными петлями шейные позвонки, расплющенные автоматные пули, превращенные в липкую массу таблетки, их слабые оправдания и слезы, а души отправляет в бесконечную топку горнил, превратиться в визжащий, умоляющий, бесформенный сплав, из которых можно построить адские жернова - как и мельницы Господни, мелют мелко, мелют верно. Дать ему волю и время, убьет всех, на кого Люцифер посмотрел, кому улыбнулся призывно, кого пустил в себя, подбросит щепой, чтобы продолжали двигаться инфернальные машины, чтобы все работало так, как должно - Белиал не ведает усталости, от того идет все рутинно по мельничному кругу. Остается в земле или сжигается в печах тело, плавится грешная душа под собственный крик, становится частью ада, служит верно, не переставая кричать... От того в аду лопаются барабанные перепонки: их протыкают чужие имена, мольбы на всех языках, обрывки молитв, гомон стоит невыносимый, как на бешеном, вышедшим из-под контроля рейве. Люцифера передергивает от омерзения; Сатана, который не хочет быть в аду.

Белиал не любит людей, но все же не отказывает брать от них все самое лучшее. Ему, бесстрастному (даже когда был архангелом - единственным архангелом, которому не возносили молитвы и не строили храмы, даже на старинных фресках не найти его лика, его имени по золотому нимбу на устаревшем языке), плевать было, чем набивать утробу, какие страны стравливать между собой, в каких нациях распространить гордыню, как заразу,  но секс... Горячая, доступная, дешевая похоть, готовая кончить от желтого от автозагара живота. Та, что объединяла стареющих миллиардеров и спрятанных в квартирах отшельников. Липкий, сладкий на языке, тошнотворный, хорошо продающийся секс, в котором князь ада себе не отказывает - проститутка взяла бы с него по двойному тарифу за требование лежать мертвым и бесчувственным телом, любовница бы думала о кольцах от "Тиффани" и сумках от Chloe, жена бы назвала извращенцем и отсудила детей; Люцифер же знает, что это необходимо, не всегда приятно, но нужно, как долг, который требуют вернуть.

Белиал не любит людей, но все же находит среди них любопытных для себя и подражает им. Обычно это самые черствые, самые жесткие и бесчувственные представители рода человеческого, бизнесмены и безжалостные дельцы. Он носит такие же костюмы, какие носят они, обращается с персоналом тем же пустым ледяным тоном, что и они, даже раздевается так же, как и они - медленно, не торопясь, и бьет с долгой чувствительной оттяжкой, что Люцифер следует приказу не кричать, но тихо шипит от боли, хочет зализать пощипывающую рану, подуть на нее, чтобы перестало так болеть. Боль подобные им чувствуют только от прикосновения ангельской стали, от сокрушающей силы, способной схватить и ударить их об землю с высоты вавилонских башень, от разреза проржавевшим копьем судьбы (такая даже не затянется со временем, будет кровить, гноить, питать мелких насекомых и червей) - Люцифер научил себя чувствовать ее, чтобы было веселее. Не все же разбивать себе лицо в сокрушенной гордыне.

Слишком много света (люди предпочитают для этого греха ночь, словно Бог при наступлении темноты выкалывает себе глаза и не видит то, что они делают, не видит членов не в тех дырах, секс-игрушек и однополых партнеров), он безжалостно укажет на все недостатки, на закатанные недовольно глаза, на жесткие мышцы, на скучающее выражение лица. Этот секс похож на препарирование, Люцифера разворачивают, прогибают гибко в спине, начинают трахать без прелюдий, больно оттягивая за волосы - жестко фиксируя позу, гася собственные толчки, методично, глубоко, давая прочувствовать плоть внутри тела, через час ощущения меняются, становится влажно и все онемело, включая локти, внутренности снова сминаются от каждого толчка, это почти забавно, дыхание Белиала даже не сбивается, оно идеально ровное, рассчитанное, и будет таким, пока он не подсчитает, что достаточно.

Это может продолжаться днями, он может вытерпеть и больше, но Люцифер сейчас слишком нетерпелив. Ногти начинают царапать простыни, пытаясь найти новую точку опоры. Мышцы деревенеют судорогами. Он дает своему телу вести себя, как человеческое, только женщина на его месте уже рыдала бы навзрыд. Он пользуется коротким мгновением, чтобы выкрутиться, перевернуться обратно на спину, отползти чуть дальше, к изголовью кровати, лукаво посматривая из-под влажной налипшей на лоб челки. Кровь под ногами Люцифера выглядит отвратительной дешевой бутафорией.

- Сейчас. - звучит по-детски. - Я хочу сейчас.

У Белиала всегда есть план; про Отца говорили, на все Божья воля, а Агриэль был нелюбимым, но старательным сыном. Он так похож на Бога сейчас, искаженный ледяным бешенством из-за того, что Люцифер его остановил - что тот встает на мягкий матрас коленями, обвивает старшего брата руками за его шею (ни горячей испарины, ни бисеринки пота, только горячее жесткое мясо и кожа под прикосновениями), и заглядывает ему в глаза:

- Что мы на самом деле делаем в Праге? - тянет на себя, к себе, на постель, между разведенных коленей. - Почему ты захотел меня именно здесь?

[icon]https://i.imgur.com/oqMPI9J.png[/icon]

+1

7

[icon]https://i.imgur.com/UtalVnL.png[/icon]

Люцифер слишком сильно любит людей: проводит с ними куда больше времени, чем в аду, да и что в аду теперь делать, когда тот давно уже превратился в гигантскую, исправно работающую машину? Нет ни одного уголка на земле, где хотя бы раз не воплотился Люцифер, но верно и наоборот: там, где все кричали о происках дьявола, люди отлично справлялись сами. Люцифер изучал человечество с интересом энтомолога: посмотри, какие они милые, посмотри, на что они оказались способны. Он идёт туда, где людей всегда много: в метро, переполненные душные города, чумные сквоты, уродливые, как опухоль, пристройки, один город в другом, в которых люди сбиваются в стайки муравьёв. Люцифер с интересом копается в их ранах и гнойных язвах, слушает, как у них бьётся сердце и как переваривается в желудке еда, гладит их по голове, когда они жалуются на неразделённую любовь, и сворачивает им шеи, едва проявляют непочтительность за собственную душу, проданную по той же цене, что и бумаги на фондовом рынке. Люцифер умиленно вздыхает, когда люди открывают вещество, которое позже применят для создания ядерной бомбы. Хлопает в ладони, глядя на что они оказываются способны в тесном пространстве среди чумы и скорби: насколько отчаянные, дикие пиры устраивают бывшие короли, считавшие, что их кровь – самая чистая и благородная. У всего этого есть объяснение: всё началось с Евы, человеческой женщины, которая подняла взгляд от земли только после того, как Люцифер оплёл ветку с самым ярким греховным плодом в райском саду. Где бы она сейчас была, если бы не он? Белиал всегда с усмешкой выдыхает эту мысль вместе с густым и плотным сигаретным дымом. Забавно, что демон, который сильнее всех так не любит людей, слишком сильно же на них похож.

Только сейчас в нём проявляется нечто противоестественное, нездешнее. Безупречное тело освещает яркий, колющий и жёсткий свет из окон – этой зимой даже солнце казалось слишком холодным. Единственный раз, когда дыхание Белиала сбивается (немного, совсем чуть-чуть, почти незаметно) – когда Люцифер резко отстраняется от него, перекатываясь на противоположную сторону кровати, близко к изголовью. Белиал тяжело вдыхает запах тёмно-рубиновой крови, снова водит языком по губам, движением быстрым и мажущим, глядя на растёртые по бёдрам следы.

– Ты вынуждаешь меня испортить то, что я долго тебе готовил, – шепчет он в приоткрытый рот Люциферу, целует на секунду, таким же мажущим движением языка проведя по пухлой нижней губе. Запускает ладонь между бёдер, чувствуя на пальцах кровяную вязкость. – Чернобог здесь. И он объединился с Хель.

Несильно, почти ласково Белиал обхватывает пальцами шею брата. Если бы он захотел – то проломил бы её насквозь. Если бы захотел – впился пальцами и смял хрящи в гортани.

Но пока что он выглядит, как человек, который не терпит отказов. Смотрит в глаза Люцифера пронзительно, нависает над женским телом уверенно и тяжело.

– Все эти души, – говорит Белиал, слизывая с пальцев кровь, – уходят не туда, куда следует. Чернобог долго не хотел идти со мной на контакт. Пришлось убедить его в серьёзности моих намерений.

От ощущения разгорячённой плоти тело очень по-человечески пронзает дрожь. Так может длиться бесконечно долго, не только часами, но днями, пока от прежних мягких белых форм не останется ничего, кроме лиловых кровоподтёков и уродливого оголённого мяса. Белиал двигается ещё несколько раз, грубо и жёстко, прижимая Люцифера к кровати, надавливая на шею со строго отмеренной силой. Со стороны они выглядят как пара трахающихся животных во время сильной течки. Будь на месте Люцифера человеческая женщина, то непременно бы решила, что Белиал сидит на стимуляторах. Если бы к этой секунде в ней ещё осталась бы способность думать.

Он замирает только чтобы сказать:
– Чернобог тоже стал слишком похож на людей. Надеюсь, на встречу он не опоздает. А теперь дай мне закончить начатое.

+1

8

soundtrack

Они все стоят у Святого Престола, бесплотное небесное воинство, питающееся восковыми облатками с Его рук, наблюдают за миром - миниатюрные церкви и еще не разрушенные языческие храмы, кресты на Голгофе, оливковые рощи, костры и могильники, - сквозь дымку ладана и через торжественные литургии, с этой высоты людей не видно, только то, что они строят своими маленькими ручками, до чего доходят своими маленькими умишками, Люцифер радуется Вавилонской башне, пока Отец не велит ее разрушить, тысячелетиями позже уже дьяволом он нашепчет на уши секреты крепких конструкций и точных инженерных наук, под руку, секретом, поощряющим смехом любовницы, и они сначала построят три этажа, потом пять, потом двадцать, потом семьдесят, потом сто шестьдесят три, и на шпиле Бурдж-Халифа можно будет заглянуть Отцу в глаза. Он говорил - не трогайте, у них есть скрижали и заветы, не касайтесь руками, поэтому ангелы приходили к людям только карать или с благой вестью, но первое - чаще. А еще они приходили к язычникам и их идолам, не для того, чтобы договориться, а для того, чтобы пнуть каменных или деревянных истуканов, нарубить из них камней для фундамента церквей или дров для горнила кузниц, где отливали колокола.

В самом начале все эти так называемые боги указывали на свои святилища и говорили, что это все принадлежит им, никогда их люди не примут чужую веру. Они сидели на своих Олимпах, девяти мирах на древе, в своей русской Нави и думали, что они самые умные, что Он сойдет со своего престола и спустится к ним, займет место еще одного, такого же, как все, слабого, потерявшего свое влияние и свою силу, та война была быстрой, не успело даже упасть перо с крыльев Михаила, как они все были повержены, унижены, пинком отправлены в свои святилища, где уже догорал их огонь, как заканчивалось их время. Они были захватчиками, они убивали, грабили, глумились, брали мелких богов в рабство, заставляя их ползти на коленях до тех пор, пока божественная плоть не слезала с божественных костей - бесплотное небесное воинство наконец-то спустили с цепей. Когда Люцифер отрубал руки и ноги Йормунганду, он не видел в этом ничего такого; он брал свое по праву силы просто потому, что захотелось, потому что стало скучно, потому что мировой змей забавно извивался и мягко льнул Люциферу под руку.

Ему совсем не жаль, что он испортил сюрприз. Бледный бескровный рот округляется, долго тянет задумчивую, но многозначную: "О-о-о", но все равно Люцифер смотрит на старшего брата исподлобья, из влажной налипшей на лоб челки, никакие далеко идущие, тщательно просчитанные - Хель не пришла на помощь брату, когда он лежал в земляной яме и Люцифер держал сигарету, чтобы он мог покурить (не уходил, потому что загоревшимися глазами хотел посмотреть, как мировой змей отращивает отрубленные части тела), напевая ему попсовые прилипчивые песни, ногтями ковыряя запекшиеся линии сруба и задавая неудобные вопросы о семье, выползла двуликая только тогда, когда с костей Йормунганда слезло просоленное мясо, выползла, чтобы мстить, - планы не должны были касаться того, что принадлежит Люциферу. Но злится перестает, радостно заглатывая наживку, обещание чего-то другого, взамен.

Белиал - не Он, Белиал разрешает трогать, пробовать на вкус, трясти, выбрасывать, ломать, о, ломать ему нравится больше всего, сломанное еще какое-то время дергается, как человек в петле, как небоскреб с рухнувшими опорами, а потом затихает. В бесцветной чистоте глаз Люцифера, которыми он смотрит на брата снизу вверх, загорается и тут же гаснет веселый, предвкушающий огонек. Еще пару минут назад выкручивающийся, нетерпеливый, он лежит тихо под нечеловеческим весом Белиала, жертвой синдрома длительного сдавливания, колено брата давит ему на живот, деформируя и лопая внутренние органы, заставляя выдыхать открытым ртом.

- Только не делай мне больно. - он просит его, как жертва, голосом чужим от боли, сорванным, плачущим, полным сухих всхлипов, и это звучит приглашением. Лицо Люцифера при этом безмятежно, послушно открывается рот, не отрезанный язык проговаривает правильные, приятные даже сильнейшему из павших слова. Это неизбежно, но Белиал любит эти маленькие игры, привычные им двоим, не успевшие ему наскучить (чтобы ни предлагал он брату, Белиал неизменно выбирал это).

Пока есть холодная минута между и между, Люцифер приподнимается всем телом, удерживаемым на дрожащих передавленных мышцах, за еще одним поцелуем. Руками оглаживает мощные плечи, лезвия лопаток, на которых нет больше тяжелой ноши ангельских крыльев, расслабленное мясо на остове, мягкое, под которыми угадывались волокна косых и живота, он даже не прилагал и четверти усилий, не натягивал на колки жилы, он только начал - строгое "дай мне закончить" продолжилось долгими часами, пока Белиал не решил, что пока этого достаточно - Люцифер даже заплакал, чтобы его порадовать, тихо, жалобно, закрывая лицо ладонями, посматривая бесстыдными глазами сквозь некрепко сжатые пальцы.

Девушки в отеле - с обручальными кольцами и без, - смотрят хищно, осматривают и оценивают каждого, запускают на пробу улыбку, ответит или нет (и если да, то сколько можно получить); цинично, без любви, выбираются мужья, взвешивается, кто сколько может дать. Люциферу говорили, что от Михаила он не получит ничего, что придется отдать последнее, перья с крыльев, зубы, волосы, ногти, разбить лицо в молитвах, вдавить в череп красивый нос. Агриэль же даст ему все - Люцифер смотрит на себя в зеркало, поднимает вверх волосы, открывая изуродованную шею, и думает, что брат знал, что "всего" будет недостаточно, поэтому дал еще больше, с лихвой, чтобы подавился.

- Теперь я выгляжу изумительно. - на Люцифере только черные кровоподтеки и нижнее белье, он ходит на цыпочках, потягивая мышцы, выбирает туфли. За окнами промерзает Прага, в которую пришла набить бездонную утробу Хель. - Как мне одеться?

Он забирается между телом Белиала и стеклом, голой спиной прижимается к ледяному окну, мешая брату изучать оцепеневшие пустые улицы невидящим далеким взглядом. Пальцем показывает на свое лицо, на места ударов, оставшихся тенью, теперь он почти такой же, как и Хель с ее мертвой половиной лица, покрытой струпьями и яйцами насекомых.

- Оставлю себя так. Ты доволен?

[icon]https://i.imgur.com/oqMPI9J.png[/icon]

+1

9

[icon]https://i.imgur.com/UtalVnL.png[/icon]

Это такая игра.
Немного грязная, немного уродливая, вычурная и обыденная: игра в людей. Белиал сжимает руки до выступов костей, слышит, как они трещат, будто сухие ветки в костре, давит на плоть, такую восхитительно-мягкую, давит, пока не доберётся до мягких слизистых тканей, пока не потечёт кровь: горлом, между ног, из рваной глубокой раны на животе. Белиал играет в мужчину, Люцифер – в женщину, и всё происходящее выглядит как нечто, свойственное только людям: он долго, с остервенением еë насилует на безупречно белой кровати, заламывает руки, ставит к себе спиной (мужчины любят говорить женщинам: на колени, сучка, любят грубо толкать, ставить раком, засаживать до горла), и единственное, что выдаëт их жуткую, нечеловеческую природу – чëрная кровь на простынях, восковое лицо Люцифера, который так старается ему угодить, но всё равно видно, что он притворяется, и голос его, мягкий, плачущий, просит то, о чём женщины просят мужчин, сломленные и униженные, уставшие бороться, уставшие себя защищать, уставшие бояться, те, кто в какой-то момент просто решили: лучше закрыть глаза и представить себя где-то в другом месте. У Люцифера это всё понарошку, всё сквозь спрятанную в просвете между пальцами улыбку, слёзы у него льются из горящих жадным «Дай!» глаз.

Белиал не любит людей, но любит играть с Люцифером в их маленькие, грязные игры.

Потом, когда всё заканчивается, Белиал стоит, лениво потягиваясь, выпрямляя будто бы затёкшие мышцы, глядя, как за прозрачным стеклом раскинулся город, Stará Praha: с красными крышами, мёртвой на зиму, замёрзшей рекой, с витринами и тускло горящими за ними огоньками на каменных площадях, где нет туристов. Нынешнее Рождество – со вкусом старой пережённой бумаги, в цвете чёрно-белых довоенных фотографий, где застыл воздух в ожидании катастрофы.

У них под окнами, с видом, за который тоже платят, как за свежее бельё каждую ночь, горячий завтрак  утром и ароматный крепкий кофе, тишина, простирается непрозрачная дымка, и только Белиал всевидящими своими глазами, всем своим существом видит, как в этот момент с Карлова Моста бросается прохожий, как лопаются трубы в многоэтажном доме, как зябко кутаются люди в квартирах, выдыхая из своих ртов облака пара. Становится холоднее, потому что Хель не знает пределов своей жадности. Белиал погрозил бы ей пальцем, с заботливым отеческим видом, прицокнул языком укоризненно и сказал бы, прежде чем убить: жадность – один из семи смертных грехов.

Белиал видит, как старый чех, вспомнивший о своих украинских корнях, вдруг начинает задаваться вопросом, кем были его предки, во что верили, каким богам молились, когда христианство ещё не было распространено на этих землях. Этот человек верит, что сможет добраться до истины, ставит у себя дома купленные на прошлогодней летней ярмарке фигурки божков и чувствует отклик, на который не рассчитывал. Белиал видит много других таких людей – которые «вспоминают», «интересуются», «жаждут», «ищут», неожиданно, без причины.  Белиал представляет Чернобога, спешившего на встречу с Хель, и как легко его оказалось убедить сменить сторону – достаточно было зарубить морского змея. Теперь он хочет посмотреть на Хель, на её лицо, заглянуть ей в глаза и бросить под ноги срезанный пласт змеиной кожи. Пора платить за свою жадность.

Ему никого из них не жаль. Фригг, Йормунганда. Хель, Чернобога. Всех других мелких божков, которые только занимали место и путались под ногами. Часть из них исчезла даже без его, Белиала, непосредственного участия – достаточно нашептать нужное людям и они с готовностью побегут исполнять сказанное, вырезая целые деревни, уничтожая чужие культы, растаптывая чужие святыни, увозя с собой рабов из далёких пряных земель, уверенные, что совершают богоугодное дело, что им открылась истина от ангелов или от самого Господа.

В конце концов, это всегда его забавляло.

Он смотрит на Люцифера, изучает взглядом его бледное, в синих кровоподтёках лицо, берëт за подбородок, склоняется ближе, говорит прямо в губы:
– То, что надо.

Целует зло, с азартом, со вкусом, с трудноуловимым предвкушением. Отстранившись, добавляет на грани шёпота:
– Надень самое лучшее платье. Но ты можешь пойти и так. Нам необязательно как-то выделяться, чтобы показать, что мы собираемся их убивать.

***

Чернобог сидит один, в самом дальнем углу, закинув ноги на скамью, на которой сидит. Зал освещает только слабый, дрожащий свет от свечей; с одной стороны от входа стена заросла плотным слоем воска. Это место называли «самой аутентичной средневековой таверной» – и Белиал усмехается, когда видит выставленную напоказ клетку; в былые времена на неё указывали пальцем любопытным туристам и говорили, что это одно из пыточных орудий: якобы сажали туда тех, кто впадал в немилость королю, подвешивали над ямой с крысами и раскачивали так, что пленник мог в любую минуту туда упасть. Говорили, что пытку эту придумал король, чьё имя не сохранилось в летописях. Кто знает. Возможно, это просто придумали.

Белиал садится напротив Чернобога и, бросив быстрый взгляд на Люцифера, усмехается.

– Говори.

Чернобог курит очень крепкую сигарету. На фоне местного интерьера он выглядит невзрачно, как один из многих, и только глаза – странные, очень тёмные и блестящие, как спинка жука – смотрят внимательно и будто бы оценивающе.

Jižní Město. Сегодня ночью там планируется массовое ритуальное самоубийство.

+1

10

soundtrack

Бог никогда не пачкает своих рук, белоснежных своих одеяний, имени своего, которое не надо произносить всуе, нельзя - шепотом, запрещено просто так, не в молитве (дьявол никогда этого не запрещает, чертыхайтесь, сквернословьте, изрыгайте богохульства, подзывайте, как кис-кис-кис для бездомных кошек, ближайших к себе чертей, которые всегда рады урвать кусок чьей-нибудь души). За Бога другие выполняют самую тяжелую, самую неблагодарную работу - ангелы пугают грешников, как монстры детей, демоны выполняют тяжелую работу по вечным непрекращающимся мукам, сплавляя грех в то, из чего создаются запреты, куются цепи, пишутся священные тексты, князья, маркизы и графы в мелких столкновениях вычищают с мира всю языческую скверну, потому что никто не хочет делиться с этими мелкими божками, собирающими вокруг себя коммуны и секты. Отцу действительно стоило сойти с небесного престола, но не для того, чтобы признать Чернобога, Зевса, Одина и прочих, им подобных, возглавляющих уничтоженные забытые пантеоны, а для того, чтобы уничтожить их, прочь с христианской и исламской земли. А ведь есть еще те, чье имя уже забыто, но остается божественная сущность, дарованное и закаленное молитвами и человеческими жертвами бессмертие, но Он сам забывает о том, что говорил: Господь — царь навеки, навсегда; исчезнут язычники с земли Его.

Как плохой отец, Он никогда не сдерживает свои обещания. Слово Его - ничто, как вафельная восковая бумага - не плоть Иисуса, а дешевое церковное вино - не его кровь. Не вера, а балаган, показывающий бродячими артистами фокусы со стигматами, видениями и благодатным огнем, использующий войну как огромную афишу для того, чтобы обратить в свою веру (а если не хотят - загнать пинками, массовыми казнями, униженным рабством), двигающийся дальше, когда представление окончено - Люцифер может, как школьник, старательно перечислить, сколько великих культур обратилось в прах, лишившись истинной своей веры и приняв одного Бога. Великий Рим, Русь, викинги... Юпитер, Чернобог, Один предпочли трусливое существование бою, дотянули до этого момента, как смертельно больные выторговывают еще один день, и еще, и еще. Люцифер закатывает глаза, когда слышит, что Чернобог решил предать Хель для того, чтобы обменять ее на еще немного времени, на десятилетие или столетие, в зависимости от щедрости.

Чернобог еще больший дурак, чем Люцифер думал, если он полагает, что сможет договориться с Белиалом.

(Среди ангельского воинства шла молва, что когда Господь посылает одного единственного архангела, то грешники падают оземь, разрушаются города, рушатся сами языческие капища, еще до того, как явится посланник божий с Его приговором; грешники отправлялись в ад, в алчные демонские руки, города и языческие капища сравнивались с землей, и земля та засеивалась зубами и костями, и ничего не росло на ней)

Это выглядит так жалко. В лучшие свои годы они могли подчинять целые континенты, напоминая людям об их месте, о том, что нужно кровь и вино подношениями, а теперь сил Хель едва хватает, чтобы выстудить один единственный город, заставить только часть, мелкую горсть жителей обратиться к другой вере, снять крестики, выбросить Библии, заткнуть уши на зов звонящих колоколов. Прага замерзала, синела, как труп, покрывалась изморозью, просила о помощи у властей, над пражским небом перестали летать самолеты, чтобы не упасть вниз замерзшими птицами, новостные репортажи использовали слово "аномалия", потому что не было другого объяснения - холодный фронт пришел, замер над городом и не двинулся дальше, и люди оказались бессильны перед ним. Человек вообще ничего не может сделать против лопающихся лавой вулканов, дрожащей земной коры, огромных волн, града размером с куриное яцо, выходящих из своих берегов рек, только молиться.

Люцифер выбирает платье под цвет кровоподтеков - какое-то уникальное, дизайнерское, сшитое вручную человеком, который потом сошел с ума, - и свистяще, недовольно, выдыхает, когда становится понятно, что разоделся он так для туристического "У Паука", в котором в другое время толпились туристы, жадные до размытых нечетких фотографий и всего, что имеет в описании слово "историческое" (как ни странно, корчма безнадежно работала, ожидая хоть кого-нибудь, хотя туристический сезон был заменен чрезвычайным положением). Он накинул на себя шубу из искусственного меха (потому что сейчас только белые, богобоязненно ходящие в церковь каждое воскресенье республиканцы убивают животных на охоте, а их жены таскают на себе освежеванные трупы), не засстегивая на платиновые застежки, не запахиваясь тепло, вышел на абсолютно пустую улицу. Плоть мгновенно становится воспаленно красной, а потом бледнеет, промерзают ступни в туфлях, Люцифер поднимает вверх руку и на его ладонь ложится снежинка, похожая на женское лицо с изуродованной половиной.

"У Паука" кажется Люциферу удивительно безвкусным, он с брезгливым любопытством рассматривает многослойные подтеки воска, которые были тут повсюду, свисали сталактитами с огромной круглого, как ярмарочное колесо, светильника. Чернобог - единственный посетитель, перед ним стоит бутылка нетронутого "Старопрамен" и стопка с густой травяной "Бехеровкой". Странно, улыбается дьявол уголком рта, что старый не пьет водку, как делают это все русские. Люцифер выпил бы сейчас холодную колу в стекле.

Чернобог не оказывает им никаких почестей. Он не двигается с места, продолжая смолить сигарету такую крепкую, что Люцифер ведет носом, чтобы не чихнуть. Кажется, с славянскими божками они последний раз сталкивались в войну, когда мертвых русских стало едва ли не больше, чем живых. Именно тогда Белиал отправил их за Урал, пригрозив, что в следующий раз живыми не уйдет никто.

- Ты, значит, решил предать Хель. - Люцифер щурится, чтобы получше рассмотреть острое неинтересное лицо. Перун выглядел, как крестьянин. Мокошь была полной и сдобной. Велес был рыжим. Для Чернобога не находилось никаких слов. От табачного дыма слезились глаза, словно листья были пропитаны ладаном.

"Неподкупная моя, вовремя предать - это не предать, а предвидеть" говорит он наконец, едва удостоив Люцифера взглядом.

Люцифер расцветает улыбкой, полной живого любопытства, угадал-не угадал:

- Ты только что процитировал мне какой-то советский фильм, да? Да? - но Чернобог теряет к нему интерес, теперь смотря только на Белиала. Он говорит про массовое самоубийство, и Люцифер давит широкий зевок, убирает невидимую пылинку с рукава пальто Белиала и бросает презрительно, обожающе смотря на князя снизу вверх:

- Мелочевка. Каких-нибудь двадцать-тридцать душ. Не стоит твоего времени.

[icon]https://i.imgur.com/oqMPI9J.png[/icon]

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » strange hungers