жан-пьер — «Champigneulles»?? J'espere que tu es serieuse, car je me sens vraiment mal! reponds! – Польнарефф глазам своим не верил, таращась на ровные темно-синие, бежевые и бронзовые бока пивных банок за стеклом холодильника в жопе мироздания, именуемой Порт-Судан. До египетской границы, в принципе, всего ничего, но опять какие-то проблемы с пограничниками, и вот, чтоб оно – всё – они тут застряли. Опционально – на день или два. читать далее

эпизод недели

освальд + эдвард

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » MAX FREI | межфэндомные отыгрыши » мы так и не смогли обрести покой


мы так и не смогли обрести покой

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Death & Vaerminahttps://i.imgur.com/i8uhR9p.gifМЫ ТАК И НЕ СМОГЛИ ОБРЕСТИ ПОКОЙ


Спустя века бесконечных и бессмысленных поисков любой потеряет веру, и, не обретя покой, им вновь суждено встретить друг друга.

+1

2

В низкое небо смотрят глазницы
Улиц пустых и гулких дворов.
Медленный вихрь листает страницы
Воспоминаний, мыслей и слов.

Время должно затягивать раны, притуплять боль воспоминаний. Время должно подхватывать тебя бурным потоком, уносить дальше, но все же затягивает в воронку травмирующих мыслей, которые как тысячи и тысячи осколков впиваются в сердце. Их не вытащить, не выжечь. Вермина может забирать воспоминания у других, стереть же себе память не в силах. В руке обтянутая кожаным ремешком печать - та самая, что отдал Смерть во время последней встречи. В ушах - их последний разговор. На губах - прощальный поцелуй. Мысли на исписанных впопыхах страницах, в них не найти ни начало, ни конец, будто записки сумасшедшего, который пытается постичь тайны неизведанного. На столе стопки книг, большая часть из них открыта, сухие страницы глухо шелестят в ночной тишине, но на них невозможно найти ответы. И теперь, сидя в лесном доме, холодной осенней ночью она почти сдалась.

Несколько веков Вермина искала, переворачивала камни, выбивала из других знания, игнорировала зов Обугленного Совета, не отвечала на призывы других Всадников. Что она могла сказать братьям и сестре Смерти? Извините, ваш брат прыгнул в Колодец Душ, чтобы восстановить равновесие, извините, я не смогла ему помочь. Сплошные извинения перечеркивались обещанием - Госпожа Кошмаров не лезла, лишь наблюдала со стороны. Видела, как Ярость и Раздор помогают выжившим людям, как оберегают их после того, как воительница разрушила твердыню Совета, принцесса даэдра даже завидовала. Плетельщица созерцала, как после жертвы Бледного, человечество оправлялось, становилось на ноги, сначала едва покачиваясь, а теперь уверенно и твердо шагая. Каждый в своих мирах... Технология, наука, медицина - абсолютно все прогрессировало довольно быстро, даже слишком. А Вермина лишь искала, порой находила новых культистов, иные источники для укрепления своей мощи, но не использовала, будто чего-то ждала. Уже несколько веков ждала.

Плетельщица злилась, а теперь злоба прекратилась в тоску. Сначала ей хотелось вытащить нефилима из Колодца Душ, отвесить смачную пощечину, назвать идиотом и эгоистом, а потом своими руками столкнуть обратно в бездну. Смерть, конечно, интересно придумал - вскрыл ее душу, обнажил сердце, заставил запомнить его, а после шагнул в пропасть. Молодец, очень заботливый Всадник. Пожалуй, одной пощечиной не отделается. Королева Ужаса вздыхает и запускает пальцы в свои волосы. Несколько ритуалов не сработали, будто магия ушла в никуда, в пустоту, в небытие, без отдачи, как подарок, сделанный от всего сердца. От сердца, которое продолжало саднить боль.

- Бесполезно.

Она хочет бросить поиски, уйти обратно в Квагмир, и, может, еще через несколько веков перестанет испытывать горечь потери. Он был близко, каждый раз, когда Вермина закрывает глаза, она ощущает чужое дыхание на своих губах. Причудливая игра сознания, самая сладкая пытка, отдающая ознобом во все тело. Плетельщица закрывает книги, сжигает записи - их никто не должен видеть, смотрит на бледно-голубое пламя даэдрической свечи. И все так же не понимает, как этот нефилим смог так прочно поселиться в ее голове, почему она переживала за него, почему хочет помочь оставшимся без лидера Всадникам. И ни на один свой вопрос Вермина не может найти ответ, лишь смотрит в одну точку, играя с печатью, которая молчит. Уже несколько веков молчит, превратившись в кусок причудливого металла.

Земля сотрясается, принцесса даэдра приподнимает бровь. Что-то она не припоминала, есть ли на этой части суши землетрясения, но потом в сознание бьет знакомый магический поток. Вермина вздрагивает, осознает, что это не сон, не страстная иллюзия, не обман. Выбегает из дома, ступая на холодную землю босыми ногами, и замирает, не веря своим глазам.

- Смерть, - тихо произносит она и бросается на его шею.

Вермина думала, что он исчезнет, когда она подойдет слишком близко. Растворится туманом в тенях леса. Но нет, ее руки крепко сжимают чужую шею, а лицо утыкается в чужое плечо. Плетельщице не хочется сейчас ругаться, называть Смерть последними словами - она этим занималась несколько веков, лишь убедиться, что он - это он.

+1

3

У вечности и пустоты одно лицо. Мглистая россыпь бытия, утекающая в безвременье, оставляет осколкам жизни последний миг дыхания. Оно взращивает новые побеги, вместе с обезличенной темнотой, забирающей густую, мерцающую душу. Дыхание, рожденное жнецом погибели, дыхание, отданное во славу жизни, дыхание, хранящее в себе прикосновение сладчайшего сна, что так терпко коснулся его в последний раз. Побеги стремятся ввысь, по жилам земли, в недрах молчаливых гор, забираясь под барханы песков, смыкаясь волнами в толще океана. Жертва отдана, цена уплачена, человечеству дан еще один шанс.

Вздох. Криками боли собирается по жилам и венам, по вдруг бьющемуся сердцу, давно забытая жизнь. Собирается из частичек небытия, скованная цепями желаний, просьб и ненависти и любви, в приказном тоне приказывая жить. Собирается, дабы снова вспомнить что такое дыхание. Агония сминает кости до терпкого хруста, выламывая из них мольбы о существе, рожденному для того, чтобы умереть. Сиплая ярость, куцая жажда, червоточина извивистых пучин, воткнутая в новообретенную грудь копьем воскрешения. Треплет остов мироздания столь сильная тяга чужой силы - живи, живи, восстань, вернись, приди, не смей оставаться мертвым. Душа воет, беснуется, целостная вновь, собранная и высосанная из жил, из гор, из волн, из песков. Больше нет ничего, но есть все.

Выбрасывает тело из вод темноты, будто плод, коему пришло время созреть и распахнуться цветами. Ад на кончиках пальцев густеет свежей кровью и капельками осязаемой боли. Яд, вопреки завету, собирающийся в темных жилах. Темень дрожащих крыл бьет о каменные плиты, поросшие травой, забытые во времени, стертые из памяти всех и каждого. Они шуршат по прохладной тишине извивистыми плетьми. Будто выброшенная на берег рыба, забывшая как дышать.

Существо сворачивается в болезный комок, прикрываясь тенью туманных перьев. В висках: как же больно смотреть; как же больно думать; как же болезненна эта боль. Жар и холод. Страсть и гнев. Покой и безразличие. Беспамятство и память. Беспощадные вспышки ярких и чужих, чуждых воспоминаний. Калейдоскоп из набора лиц и крови, металла и ужаса, теплоты и нежности, прикоснувшейся губами к губам. Он вспоминает лунное лицо с бесконечно темными глазами. Вспоминает смех, дарящий забвение и снимающий боль. Он должен ее найти. Кого ее, зачем ее, не имело значения. Найти. Найти. Найди!

Цепь дергает мертвеца за шею, заставляя закричать. Ногти ломаются и впиваются в землю и камень. Свежая кровь новорожденного старца. Тьма дребезжит над своим повелителем как трепетная лань над мертвым чадом. Кажется, будто вот-вот втопчет его голову копытами в милосердную тишину. Темень его обитель. Он хватает ее не помня, но зная, хватает за горло чутко и нежно, смыкая на пальцах чужой приказ. И тени забирают его в потаенную глубину, дабы выплюнуть в пожухлые листья осколком падающей звезды, оседающей полукружием оплавленных пород. Босые ступни вдруг узнают теплоту черноземья.

Лунный лик возникает перед ним так же резко, как он оказывается в покрывале лесного духа. Лунный лик, который вдруг набрасывается на него сонным раем, вдруг так терпко пахнет умирающими розами, вдруг так сладостно прижимается к его дрожащему телу, оседая на коже мертвеца тихим словом. Обрывки памяти стучат в голове барабанами, будто пытаются собраться в одну картину, но все рассыпаются на осколки. Он дрожит, будучи изваянием, могильной плитой своего прошлого. Слабое тело и не менее слабый разум. Но.

Его зовут... Смерть.

- Вермина. - Тихо хрипит он, дрожащей рукой не то обнимая, не то опираясь на богиню кошмаров. Ладони следуют по спине, по плавному изгибу, пальцами ощущая бархатистость и пламя, сокрытое в аккуратной фигуре прекрасной принцессы. Он тяжелеет телом, памятью, разумом, силой, тяжелеет так, что утягивает Вермину за собой, вниз, на землю, на хлад и покой. И притягивает ее к себе еще ближе, лишь чудом удерживая себя на коленях. Туманные крылья нефилима накрывают их плащом покоя, отрезая от окружающего мира текущими языками мрачного пламени.

Он не успел еще справиться с болью. Не успел до конца вспомнить себя. Но уже помнит ее. И их единственный поцелуй, который сейчас он повторяет вновь. И вновь. И вновь.

+1

4

Не передвинешь- названы сроки,
И не возьмешь с собой за порог
Писем забытых желтые строки
В траурных лентах старых дорог.

Она не может вымолвить ни слова. В груди нет привычной злости и горя, только лишь теплится надежда, которая из маленького огонька превращается в бушующее пламя, когда Смерть называет принцессу даэдра по имени. Он прижимает ее к себе, тянет вниз, обессиленный своим воскрешением, испытывая ужасную боль. Эта боль знакома Вермине, именно ее испытывает Плетельщица каждый раз, когда восстанавливает свою смертную оболочку, чтобы перестать быть сизым сгустком кошмара и ужаса, клокочущей чужими воспоминаниями и страхом энергией. Стать осязаемой, настоящей, способной подхватить его, стать опорой.

Ее сила - разрушать, развращать, искажать, но сейчас она - поддержка. Нечеловеческая сила, способная уничтожить города, теперь оплот, который поможет не упасть. Вермина пытается предложить Смерти пройти в дом, ведь там уже поставлена магическая защита, которая поможет избежать лишнего внимания, но слова не успевают сорваться с уст, ведь Всадник, наполненный страданиями, не прекращает целовать свое сновидение. Госпожа Кошмаров чувствует его слабость, его растерянность, слышит, как воспоминания упрямятся и не хотят возвращаться к своему хозяину, ощущает дрожь в чужом теле, к которому прижат ее облик. Королева Ужаса ладонями обхватывает лицо нефилима, заставляя остановиться.

- Смерть, тише... - она действительно обеспокоена, - Тише, дорогой. У нас будет время, а теперь надо зайти в дом. Идем.

Вермина с радостью бы продолжила сидеть здесь на земле, всем телом прижавшись к Всаднику, но никакое удовольствие не оправдает риски, на которые они пойдут, если останутся в лесной мгле. Плетельщица змеей уходит в сторону, закидывает могучую руку на свое плечо, заставляя Смерть подняться на ноги, и с огромным удивлением замечает, что нефилим вернулся в весьма откровенном виде. Извращенное чувство быстро прикусило язык и спряталось в темном углу сознания, решив вылезти в более подходящий момент. Сейчас не время и не место давать оценку внешним данным Всадника, пусть принцесса даэдра никогда не сомневалась... Вермина шумно выдыхает и чуть ли не силой тащит Бледного в дом, иногда останавливаясь, чтобы дать ему немного перевести дух.

В человеческом строении кухня да комната, одна кровать, слишком узкая для двоих, но вполне сгодиться для того, что бы Смерть лег. Или хотя бы сел. Вермина задумчиво смотрит на шкаф и понимает, что там, среди старых вещей, нет ничего, что подошло бы Всаднику по размеру. Что ж, придется пока ему обойтись одеялами да простыней. Оставалось надеяться, что упрямый нрав нефилима не станет после воскрешения так быстро показывать свои клыки, иначе без ссор и возможного разрушения пока единственного безопасного жилища не обойдется.

Она хотела забрать Смерть в Квагмир, в свое царство снов и воспоминаний, но Всадник пока слишком слаб, а Вермина не собирается рисковать. Только не его здоровьем. Еще одной потери она не перенесет, будет уничтожать саму себя раз за разом, лишь бы вновь не чувствовать терзания. Плетельщица укрывает нефилима одеялом, целует, нависая над ним, заставляя лечь, прижимает своим телом, изгоняя из своей головы мысли о чужой оголенной плоти. Не место, не время, чтобы позволять себе такую слабость, но как же это было притягательно... Одна мысль о том, что бы, скинув с себя одеяния, юркнуть под одеяло, прижавшись своим обнаженным телом к чужому, и наконец-то уснуть без тяжелых дум, дрожью отзывалась где-то внизу живота. Вермина отстраняется, укрывает еще одним одеялом чужие ноги, смертные никак не рассчитывали, что в их доме появится такой великан.

- Тебе надо поспать, - тихо шепчет принцесса даэдра нефилиму, - Я посижу с тобой.

Вермина не уйдет, не сбежит, будет держать чужую руку, пытаясь забрать хотя бы часть боли, которую испытывает Смерть. Она заберет ужасные сновидения, будет охранять его сон, не даст никому причинить вред нефилиму. Пусть сейчас он ослаблен и понимает это, Плетельщица не позволит себе даже взглядом его упрекнуть в этом. Он не виноват, просто... Принцесса даэдра хмурится. Ни один ритуал не сработал, все магические изыски были напрасны, но Всадник почему-то вернулся. Неужели, он откликнулся на ее зов? Неужели он действительно испытывал нечто схожее с чувствами самой Вермины? Госпожа Кошмаров сжимает огромную ладонь Смерти своими иллюзорно слабыми пальцами, прикусывает губу, чтобы из уст не вырвался стон.

Отредактировано Vaermina (2022-04-09 17:17:11)

+1

5

Только что исторгнутый из вечной пустой утробы - тело дрожит еще в конвульсиях, вспоминая предсмертную агонию, ставшую в посмертии единственной яркой точкой, на которой он когда-то растворился в небытие. Он вспоминал, что эта лебединая песня была значима, что шаг в пропасть отождествлялся с чем-то священным и правильным, что оставленный за порогом времени, он грезил о спасительном забвении. Но сладость женских губ казалась ему причиной отвергнуть любое священное и правильное, эгоистично возвысив давно забытые желания в оболочку истинной важности. Одна единственная женщина сумела воплотить в нем все его грехи и утопить в них без права на второй шанс.

- Вермина. - Снова хрипит он, будто и забыл другие слова. Но отчего-то только ее имя срывается с его губ, только ее имени удается быть произнесенным сквозь потоки агонизирующего рассудка. Заклинание, дарящее на краткий миг ощущение освобождения от этой боли. Как же трудно быть воскрешенным, как же невыносимо быть рожденным вновь.

Каждый шаг - хождение по осязаемым страданиям. Дороги, пути, мысли и слова, движения и ощущения бархатистого плеча божественного сновидения, все это подобно потокам режущих струн, звенящих в каждой жилке нового и в тот же момент, такого привычного и старого тела. Ветер вбивает в лицо запахи, звуки и прохладу, сквозь топкое болото мучений он внезапно чувствует это как глоток спасительного воздуха. Мысли бросаются грызть мозг, непонятные и непонятые чувства насильничают глубоко в груди. Он не замечает как оказывается в кровати. Пахнет не то соломой, не то подгнившим деревом. А еще снова пыльными розами.

Лицо Вермины возникает перед глазами - тусклое, замыленное окно расцвечивает мраморный лик теплом заходящих лучей. Она как закатное солнце в обрамлении блестящих локонов космической пустоты. Он сжимает ее руку не то в мольбе, не то в требовательной просьбе. Каждый миг отвлеченный на нее дает ему что-то сокровенное, откровенное, отвлеченное и правильное, спокойное, вечное. Обезболивающее для его сломанного разума.

- Мне не нужен сон. - Вдруг глухо выдыхает он, отбрасывая одеяла. - Мне нужна ты.

И снова ладонь к щеке, снова слишком близко, снова поцелуй. Но на этот раз он вкушает ее не беспорядочно в приступе, но глоток за глотком, тягуче испивая божественную амброзию ее дыхания, смыкая на губах невысказанную просьбу. Дай мне себя, Вермина. Сюда я пришел за тобой. Ты подаришь мне покой. Помоги мне. Шепот движений, объятие горячих ладоней на хрупких плечах. Сухие губы нефилима, скользящие по коже богини, спускаясь поцелуями к острой ключице, так сладко преодолевая пульс голубых вен. Сквозь боль приходит боль другая и она заглушает агонию возрождения, переполняя дух мертвеца пылкой тяжестью желания. Клин вышибает клином, особенно если самому нарваться на острие. Подрагивает ласками его тьма, обуяв любые сомнения и скованность, порожденные цепями принуждения. И так нагло, так эгоистично он пьет не только вкус ее кожи, сладость ее тела, но и жизнь ее могучей души. Тянут плети его тьмы за ее сновидениями, однако же, даже сейчас, эта наглость его осторожна, ему необходимо совсем немного, чтобы освободить свой разум и снова стать собой.

Потом, он уже знал, будет ненавидеть себя за сделанное. Он ненавидел брать, не желал использовать ее вот так, но... цель оправдывает средства.

Смерть пылко хватает госпожу кошмаров, опрокидывая на себя. Скользят пальцы по лопаткам ее спины, забираясь под тонкую ткань, чуя столь трепетную нежность. Ее изгибы впиваются в его напряженное тело своей мягкостью, порождая хриплый стон путанной просьбы. Жнец покрывает поцелуями столь совершенное тело принцессы, касаясь плеч, очерчивая осторожными прикосновениями полную грудь, будто он рисует ее эскиз пальцами, дабы после запомнить каждую линию тела и более никогда не забыть. Боль отступает и с очередным рывком, нефилим подминает свое сновидение под себя, оказываясь нависающим сверху. Трещит по швам одеяние, такое ненужное, такое мешающее, такое отвлекающее. Телом к телу, душа к душе. Темный взгляд мертвеца глубинным "хочу" реет над богиней, жадно хватая взглядом каждую ее частичку. Он вздрагивает от очередного приступа боли и снова тьма целует сновидение, дабы забыться в ее прохладном отдохновении и чувствовать лишь только сокровенное наслаждение.

+1

6

Вермина долю секунды удивленно смотрит на Смерть, а после отказывается в его объятиях. У Всадника на любую ситуацию есть свое мнение, но сама принцесса даэдра ничего не имела против. Может, завтра она будет ругать Всадника за такой опрометчивый поступок, а себя за то, что не смогла отказать. Сильные руки подхватывают, прижимают, исследуют ее тело, а Госпожа Кошмаров послушно отвечает на поцелуи, шумно вдыхая, будто ей не хватает воздуха. Ему же не хватает сил, чтобы прийти в себя. Вермина готова пожертвовать, подарить, вручить нефилиму частичку себя, лишь бы он перестал ощущать в своем теле боль воскрешения. Она рисует тонкими пальцами причудливые узоры на его коже.

Их страсть - смешение боли и нежности, грубости и ласки. Острые ногти Вермины царапают кожу Всадника, а через секунду принцесса даэдра проходит поцелуями по плечам нефилима. Ей мало, хочется большего, она видит в глазах Смерти желание, и отвечает ему тем же, жадно целуя, раздвигая свои ноги, притягивая к себе. В них нет стеснения, будто это далеко не в первый раз, будто они уже тысячелетиями изучали тела друг друга. Плетельщица стонет, когда Всадник рывком входит в нее, запрокидывает голову, пальцами впиваясь в чужие плечи. Непривычно, немного больно, но все растекается мягкой волной наслаждения по всему телу. Принцессе даэдра нравится сила Всадника, нравится его жажда держать все под контролем, его неуемная энергия, будто он вожделел ее тело давно, но лишь сейчас позволил себе очередную слабость.

Грубые толчки сменяются нежными, прикосновения то требовательны, то умоляющи. Смерть и Вермина не дают друг другу расслабиться, заскучать, они дают друг другу шанс вкусить новые эмоции, яркие, горящие, трепетные и всепоглощающие. Они сливаются воедино вновь и вновь, позволяя друг другу дышать, но не давая возможности охладеть. Пылающее безумие наслаждения, стоны, нервные, резкие движения, украшенное шрамами и рунами мужское тело, что повидало множество битв, и бледное, преступно слабое женское, которое непременно должны сломать, уничтожить, сплетаются в один комок. Танец вожделения на старой кровати в маленьком домике в лесу. Танец двоих, которые не должны были слышать эту музыку, не ощущать на себе прикосновения друг друга. Танец боли, которая в итоге должна или притупиться, или исчезнуть, испарившись в крепких объятиях.

- Смерть, не останавливайся, - она умоляет его, просит дать ей еще чувств, дать ей себя.

Чужое каменное сердце - загадка. Чужой разум, к которому нельзя было прикоснуться из-за клятвы самой себе, - запретный плод. И теперь, ощущая на себе его прикосновения, его поцелуи, его член в своем лоне, Вермина думает, что все было не зря. Он был первым, к кому Госпожа Кошмаров не испытывала эгоистичный интерес. Она действительно хотела помогать нефилиму, пусть словом, ведь тот не принимал протянутую руку помощи, а теперь пытался раствориться в ее объятиях. Разум, отголоски здравого рассудка уже давно вытеснили эмоции и жажда. Жуткая тварь, порождение кошмара из крови Падомая и Всадник Апокалипсиса упивались друг другом, будто путники, что почти вечность шли по пустыне и наконец-то нашли свой оазис.

+1

7

У чувств есть тонкая грань пересечения, когда все нити, наконец, сходятся в одной точке, дабы расставить все по своим местам. Это похоже на взрыв сверхновой, что только что стала рождена вместе с бурей непреклонных желаний и мыслей, враз ставших настоящими и осязаемыми, перестав быть тихим шепотом подсознания. Мир рассек прошлое и настоящее, оставив преступному мигу единения чистейший поток откровения, ставший переломным моментом для новой реальности. Лишь только один сладкий стон, сорванный бутоном с ее пухлых губ - и все изменилось.

Стекает по венам первородное пламя, сворачивая кровь в хлопья густого вожделения. Царапины по коже, по костям, по нервам. Оставляя содранные следы желаний, окуная чувства в сочленения переплетенных крепко жил. Как напиваясь до бреда, до иллюзий сломанного сознания, напиваться женским телом, извивающимся под безжалостью и нежностью одурманенных ласк. Нефилим пьянеет, омываясь пенным наркотическим приступом сладчайшего безумия и эйфории. Она отдает ему всю себя так преданно и открыто, так явственно и откровенно. Сметает ее готовность недостижимо тяжелой волной, сметает так сильно, что он падает в нее, окунается в нее, густеет в ней напряженной плотью. Словно, если не сделает этого, то его разорвет изнутри на мельчайшие осколки крика, сомкнутого крепко в челюстях.

Бесподобно прекрасные мучения расцвечиваются медом страсти на очаровательном лице. Взгляд выхватывает мельчайшие детали и эмоции, как напрягается ее лоно под каждым ударом его вожделения, принимая дикую атаку обезумевшего всадника с головокружительной сластью, стекающей по бедрам невероятно притягательной богини. Ладони скользят по ее бедрам, задирая их выше, шире, слаще. Истязательство пополам с трепетом, впиваясь и вгрызаясь всем телом, не переставая.

Боль. Боль кажется глупой шуткой, дополнительным слоем ощущений, поющими в унисон с каждым ударом терпкого сердца. Красота мгновения переполняет естество всепоглощающей жаждой. Смерть все никак не может напиться, насытить себя ее удовольствием, ее стонами, ее туманным и темным, влажным от ласк, взглядом. Впиваясь губами, впивается руками в тонкие запястья, поднимая их выше, принуждая выгнуться навстречу натянутой струной, что вот-вот порвется от натяжения. Горит внутри огонь страсти, взрезая чувства стежок за стежком так, будто его полосуют плетью, будто он, с головой ушедший в райский сон, пытается умереть в нем, дабы никогда не выбраться в реальность.

Шепот, голос, требования-мольбы. Смерть хватает ее голос жадностью поцелуя, поглощая каждое желание своей богини с каждым закономерным толчком. Пение тел в унисон, звон напряженных мышц и ярость страдающей плоти. Принцесса столь нежна и воинственна, что каждое резкое движение отзывается потоком безупречной музыки дыханий и стонов, а каждое промедление, каждое замирание в моменте оказывается тягучей пыткой для обоих, ведь так сложно, так невозможно остановиться. Бархат кожи ошпаривает, поцелуи кипят варевом чистейших эмоций, а жнец снова жадно исследует тело, скованное им самим в агонизирующие тиски желаний.

Ритуал воссоединения с жизнью. Совращенный, извращенный боем с вечностью, в которую оказалась утянутой его память. Смерть сходит с ума от вкуса белопламенного сновидения, ведь в каждом движении их таких осязаемых тел, бьется в такт и крикливая эйфория их душ. Темнота укрывает покрывалом, чтобы сны стали ярче и реальней, чтобы кошмары стали прекрасной сказкой бесподобной мечты, которую захочется рассказать лишь друг другу. Он собирает кончиком языка росу с бархата кожи, нектар, стекающий по чувствительной груди принцессы дрожью дыхания. Пальцы холодят по животу порхающими прикосновения, дабы опуститься ниже, в горячий трепет ее вожделения, дабы столь чувствительное касание стало ее пиком агонии, пока он сам страдает в нежности влажных лепестков поцелуями сухих губ. Густая тяга пить ее, зависшей на его языке нектаром красоты, побуждала его подрагивать от боли и наслаждения, впиваясь в бедро пальцами, чтобы оставить на нем свои следы. Он хотел, он желал, он жаждал оставить на ней свой след. Свою... печать.

+1

8

Реальность становится сладкой иллюзией, шепчущим в густой темноте ночи. Когда сознание путается в водовороте чувств, тело само знает, что надо делать. Напряжение мышц, сбившиеся дыхание, безумный ритм сердец, которые вот-вот вырвутся из грудной клетки. Вермина стонет, извивается, едва слышно шипит, когда Смерть, опьяненный желанием, не может рассчитать свою силу. Нет, она не против, ей нравится боль, просто не хочется терять ни секунды на восстановление тела, лишь жажда продолжать, пока оба не достигнут пика. Всадник оказывается на удивление хорош, но у Плетельщицы нет ни сил, ни желания спрашивать, откуда он набрался таких знаний. Ревность едва уколола ядовитой иглой и пропала в пучине страсти, будто мимолетное видение, которое вернется чуть позже. Сейчас не время выяснять что-то, сейчас хотелось насладиться друг другом, впитать тепло чужого тела, дрожать от прикосновений. Сходить с ума от жадности, от страсти, от дыхания вернувшегося к жизни нефилима. Это их симфония, их песня, их мгновение. Плевать на мир, он подождет, им нужен шанс наверстать по собственной глупости упущенное, практически похороненное.

Тело принцессы даэдра выгибается, мышцы сковывает сладкая волна судорог, дарующих боль и освобождение. Ощущение, что легкие сжались, выдавив из грудной клетки кислород, а потом снова набрали в себя обжигающий воздух. Смерть уже должен понять, что своим черным сердцем, темной, как самая темная ночь, душой Вермина принадлежит ему. Она готова была отдать всю себя еще задолго до его последнего шага, до его возвращения к жизни, но лишь сейчас решился на такой шаг. И Госпожа Кошмаров будет требовать подобное в ответ, не даст играть со своими чувствами, желаниями, не позволит больше вновь ощущать на своих щеках мокрые дорожки слез. Страстный гнев придает силы телу, которое секунду назад жаждало лишь покоя, а теперь струной выпрямляется, захватывая и переворачивая на лопатки нефилима. Она не отпустит его, пока он пока не скажет, что сил не осталось, пока не заключит в крепкие объятия и не попросит погрузить в сладкую дрему.

Кожаный шнурок с печатью Совета, обвитый вокруг запястья, Вермина завязывает вновь, дабы в пылу страсти не потерять. Что делать с этой безделушкой - они решат позже, а сейчас она наклоняется над Всадником, своим языком проводит по его губам, покусывает мускулистую шею, и сама насаживается на его член. Теперь Королеве Ужасов надо задать темп, ей решать - ускорить приближение оргазма или еще немного помучить нефилима. По ее мнению, он заслужил небольшое наказание за то, что сделал шаг на встречу перед самой гибелью, за то, что так глубоко и крепко засел в ее разуме и сердце, за то, что она страдала из-за его погибели. Когда темная бездна поглотила Смерть, Вермина чувствовала, как часть ее самой умерла вместе с ним. А сейчас, прижав своим хрупким телом мускулистого Всадника к кровати, она лишь хотела услышать его стон страсти, почувствовать, как его орган будет напрягаться в ее лоне, толчками выпуская семя.

Женская фигура, получив свободу действий, независимость от чужих стальных объятий, начинает свою сладкую пытку, обжигая прикосновениями, дыханием, поцелуем, не позволяя вырваться мученику из тисков воплощения ночных кошмаров. Ладонью лишь накрывает место на груди, где сердце нефилима, чувствует гармонию двух сердец, что бьются в бешеном темпе. Их изъяны, их грехи, их ошибки - не важны. Сейчас - нет. Сейчас - сладострастный миг огня внутри, обжигающего лоно, сокращение члена внутри. Вермина ложится на Смерть, заглядывая в его глаза, и хитро улыбается.

+1

9

В тиши забытого леса пляшут тени наступающей ночи. Кутаясь ветром в струи звенящего шепота, они завиваются кудрями вверх, подвывая над старым потолком музыкой энтропии. Могильное беспамятство в зависшей, золотящейся пыли, вздымаемой трепетом смыкающихся раз за разом тел. Вечность бьется о края вожделения, переполняясь пылкими чувствами искренности, пока под половицами шуршит животная жизнь, пока солнце уходит с небосвода затерянного дома, чей мир заканчивается на кромке игольчатой стены.

Смерть слизывает с губ густой сок принцессы, оставшийся на нем в жадном глотке, от которого его так нагло оторвали. Падает на спину, будто в пропасть, где над ним, вместо пустоты, нависает богиня мечтаний. Ее фарфоровые формы кажется, напоминают римские статуи, медленно уходящие в ночь золотым покрывалом солнца, с пятнами тени олив на плечах. Он выдыхает жар с губ прежде, чем царица его чувств опадает вниз нежным цветком, смыкающим чувствительным прикосновением крепость его намерений. Он напрягается всем телом, чувствуя как набухшая алым, страдающая плоть режет по телу разрядами тянущей боли. И вместо того, чтобы требовательно и нагло заполнить Вермину до самого края, он резко хватает ее за бедра, медленно и нагло натягивая на себя, дабы заполнить ее не семенем, но собой, дабы до самого основания он оказался в ней, в ее мягком поцелуе терпкого бутона, в ее сласти, стекающей по коже тонкими струйками желаний. И улыбка его не менее хитрая, чем у нее.

Сердечный ритм в синхронном забеге, слабость и уязвимость тел в липкой привязанности к друг другу, восхитительная пытка ехидной богини, ставшая его последней точкой в самую глубину - он заполняет ее так, что чувствуется незримое натяжение, так сладко бьющееся в приступе удовольствия. Он смыкает челюсть крепко, выдыхая сквозь зубы горячую страсть. Пальцами целует тело Вермины, пока бедра ее то и дело вбивают кипящую дрожь. По напряженным соскам, лаская и сминая, он следует к животу, дабы в мстительный ответ вложить боль. Пальцы проникают внутрь и без того наполненного лона, прижимая и дразня столь хрупкую и меж тем, всепоглощающую сласть.

Поет радость кратчайшего мгновения, поет - будучи самым длительным и ярким мигом, который только можно себе представить. Горячее тело скользит возбужденным восхищением, в которое Смерть вглядывается с пристальностью одержимого охотника. Как подрагивает она под руками, как правит им внутри себя, пока он не то пытает ее, не то себя, а скорей их двоих. Как пламя омывает сознание, оставляя на откуп только инстинкты и жажду. Смерть скользит внутри нее, а после, срывается зверем, отталкиваясь от постели, дабы не подмять, но направить и прижать ее в себя, к себе. Усаживаясь с ней, он трепетно смыкает на ее груди поцелуи, холодя по спине легкостью прикосновений. И так становится чаще, стремительней, ярче. Он почти выходит из нее, чтобы затем опустить богиню на себя с резкостью безумного вожделения и ярости, враз ставшей непреодолимой. Слыша ее неровные, трескающиеся стоны, он лишь густеет внутри огнем. Тени его тянутся к ней сквозь плоть и кровь, проходясь по венам языком эйфории. Он требует ее страданий и удовольствий, ее стонов и бреда, жара и влаги, чувств и безжалостного притяжения.

+1

10

Естество принцессы даэдра жаждало чужой боли, чужого забвения, чужого ужаса. Поглотить, уничтожить, растворить в сладкой сизой дымке, будто ничего не было, забрать воспоминания, вытянуть из чужого сознания во время очередного поцелуя. После - исчезнуть, бросить, будто на растерзание падальщикам, но вместо этого - глаза в глаза, сердце к сердцу, чужое дыхание на коже. Неправильно, неестественно, будто они хотели разрушить мироздание, построив на его руинах новый мир. Свой мир, где пахнет могилами, сырой землей, тяжелыми кошмарами. Но вместо этого - стоны, царапины, оставленные в очередном страстном порыве, багряные следы то ли от поцелуев, то ли от укусов. Солнце почти село, а ночь - время Госпожи Кошмаров. Лицо Вермины бледнеет еще больше, глаза становятся пустыми, как у мертвецов, буквально на несколько секунд. Она упивается, поглощает, грубо впивается ногтями в плечи Смерти, выгибается, когда Всадник начинает новую игру. Фантазии ему явно не занимать, кто бы мог подумать, что под маской отрешенности и безразличия скрывается такая страсть.

Тонкие, сильные пальцы обвивают мускулистую шею нефилима, будто их хозяйка собирается задушить Бледного, но вместо этого большие пальцы приподнимают его голову, чтобы он смотрел на ее лицо. Губы растягиваются в нежной, любящей улыбке, которая превращается в кровожадный оскал. Вермина будто в ответ собирается испить Всадника, будто хорошее вино, попавшее в руки ценителя. Долго вкушать, растягивая удовольствие, а после - разбить стеклянное произведение мастеров вдребезги. Но нефилим слишком значим для Госпожи Кошмаров, слишком дорог, чтобы она позволила самой себе его уничтожить. Нет, ей не нужны его страдания, не нужна его боль, не нужны его терзания. Отнюдь, она хочет его стона, его дрожи от ее прикосновений. Принцесса даэдра сжимает лоно, не позволяя Всаднику двигаться внутри нее. Жадный недолгий поцелуй, резкое отстранение, скрежет зубов. Она будто на миг передумала, будто хочет оставить Смерть здесь в одиночестве, безжалостно прекратить сводящее с ума переплетение тел. Вермина замирает, рассматривая нефилима, будто видит его в первый раз. Она действительно видела его впервые... таким. Безумным, жадным, эмоциональным, страстным и... целиком и полностью своим. Из полуприкрытых губ вырывается дыхание ночи, которая приносит дурные сновидения, что бросают смертных в пучину безумия. Вермина же считает Смерть своим помешательством.

Она закрывает глаза, бросается в свой омут с головой, целуя свою погибель сначала нежно, а потом более страстно, грубо, прикусывая чужие губы, двигаясь в такт, заполняя себя им. Она упивается каждым мгновением близости, стонет от удовольствия, выдыхая на чужую кожу, проникает в чужое сознание, пускает свои корни в сердце из могильного гранита и льда, выжигая свое имя. Она - ревнивая собственница, которая, как змея, выпускает свой яд, чтобы нефилим даже не подумал посмотреть на другую. Королева Ужасов меняет резкие, грубые движения на нежные, чувственные, прижимаясь к чужому телу, оцарапывая его своими сосками, утыкается своим лицом в чужую шею, и, не скрывая дрожь сладострастного освобождения, шумно вдыхает аромат мускулистого тела.

Отредактировано Vaermina (2022-04-16 21:52:17)

+1

11

Под рокот древней силы взбирается по ступеням чувство глубокой сокровенности. Под крики глубинных начал сминается воля, обнажая тягучую болезнь. Под скомканным дыханием рдеет дорожка рун, кончиком языка рисуя на забытом языке всю полноту изысканных и звериных желаний. Женское тело подрагивает в руках жарким трепетом первобытных начал. Под кожей её гуляют плетьми тугие ветра, принося с собой всполохи первых звёзд.

Рывок за рывком, чтобы после упасть в ярость сонного ужаса, чтобы кошмар оплел своим сладким дымом сознание, оставив на растерзание ещё новое тело, где на обновлённом полотне первыми останутся Её следы. Бестией жадной и властной, горькой как умирающая полынь, сладкой как все муки ада и совершенной как мерцание галактик - она впивается всем телом, всем существом, заставляя скрежетать и напрягаться. Будто уязвленный, Смерть пылает мертвенно-бледным огнём, дрожа обнаженной тьмой, извивающейся в приступе пылкого безумия.

Сплетаясь в крепкий клубок игл, сметая на пути любые преграды и сомнения, прозревать стежок за стежком. Врываясь в плотную нежность соком разбитых начал. Оставляя на терпком теле чувственный богини потоки густых жемчужных поцелуев, стремящихся вглубь её напряжённой сласти. Смерть рычит сквозь зубы, ловя с готовностью и трепетом стоны беснующейся принцессы. Эйфория рвёт их двоих. Рвёт кульминацией рассвета, умирает в багровом всполохе вечности, запуская новый механизм времени. Отмеряя на до и после. На сейчас и потом. На когда-то и теперь.

Жнец осторожно сжимает в своих объятиях женщину его райской кончины. Жар бьёт в лицо запахом сладкой кожи. Он заваливается на неё. Падает, подгребая под себя, опадает на ней щитом и покрывалом. Целует искусанные губы, раскрасневшие щеки, подбородок, шею, грудь, ключицы, плечи. Целует, запоминая губами каждый миг сонного откровения. Тело дрожит усталостью, но мертвец слишком жив, чтобы обращать внимание на такие глупые мелочи. Ладонями по покатым бедрам, подхватывая её ещё густые и влажные удовольствия кончиками пальцев.

Никакая другая война, никакое сражение, никакая смерть не дарила ему столько, сколько подарила одна единственная богиня. Персонификация мечты. Пока ветер выл, пока лес кутался в тишь, пока мир остановил свое дыхание - Вермина одарила его чем-то ужасающим. Чем-то по истине беспощадным и страшным. Чем-то, с чем он не умел справляться. Наверное, имя этому кошмару - любовь.

Он обжигается об это слово, будто его резанули пощечиной. Утыкается носом в шею Вермины, пряча больной и злой взгляд. Смерть ласков, Смерть тёпел, Смерть с ней - не Смерть. И ему жаждется испробовать это чувство снова. Точней, воспылать им в её объятиях, ведь в груди его ощущение это пылает теперь постоянно и не собирается стихать.

Возрождение кажется последней предсмертной агонией, которой он вынужден упиваться в вечности и пустоте до конца времен. Вот только отчего эта мечта такая дышащая и настоящая? Такая упрямая и осязаемая. По крайней мере здесь он не страдает от боли, здесь он наслаждается удовольствием. И как бы не хотелось ему представлять, все чувства вопили что это не вымысел. Но все же...

- Вермина. - Совсем тихо. - Ты и правда... настоящая?

Отредактировано Death (2022-04-18 08:51:40)

+1

12

Хрупкие ладони на могучих плечах, мускулистое тело, что закрывает собой бледный хрупкие стан. Все должно было закончится печально, разбивая реальность в дребезги, даруя боль и разочарование, но им дан еще шанс. Шанс наверстать упущенное, шанс наконец-то сделать шаги навстречу друг другу, а пока - ощущение чужого дыхания на своем теле, крепкие объятия и спокойствие. Такое хрупкое, такое волшебное, такое желанное. Будто мир, что за стенами дома - исчез, растворился, наконец-то перестав вмешиваться в их жизнь, несмотря на то, что эти двое активно меняли ход истории.

Непривычная нежность бьет током кожу, заставляя дыхание замирать, а после жадно глотать воздух. Тело будто горит огнем, тем самым пламенем, которое жаждало вырваться уже давно, поглотить все и вся, даровать покой, не поставив точку. Это лишь начало - хотелось бы верить, но жизнь настолько непредсказуема, а они так порой беспечны и готовы понести наказание за грехи других, что остается лишь запоминать каждую секунду, будто это вновь их последняя встреча.

Не смей бросать меня, Смерть. Не смей уходить вновь.

Вермина нежно обхватывает чужое лицо ладонями, заставляя смотреть ей в глаза. Она прекрасно понимала опасения Всадника, сама задавалась тем же вопросом, а после - нырнула в бездну страсти с головой, стремясь на дно, чтобы вскрыть свои тайные желания, вырвать саму себя же из оков отчуждения и вежливости. А теперь, глядя в глаза нефилиму, она испытывать трепетную нежность, столь несвойственную Принцам. Спасти, сохранить, уберечь, спрятать, убить всех, кто протянет когтистые руки для того, что бы причинить Ему вред. Он не должен больше страдать.

- Да, дорогой мой, я настоящая, - она проводит пальцами по его щекам, - Мы оба настоящие.

В это было сложно поверить, трудно представить, учитывая начало их истории. Они пошли наперекор всему здравому смыслу, но теперь, сейчас, это казалось правильным, единственным верным решением. Новым началом после трагического конца. А пока Смерть не переставал удивлять Госпожу Кошмаров. Не стоит отрицать, что у этих двоих было много общего, но столь много различий могло вызывать определенные конфликты, и все же Всадник и принцесса даэдра обходились без скандалов, непонятным образом сглаживая особо острые углы, пока внутри у Вермины змеей извивалось желание, что через какое-то время превратилось в жажду. И сейчас, когда Королева Ужасов наконец-то получила все, что хотела, стоило уйти, но она не могла, будто приковала себя нерушимыми узами к нефилиму. Самое страшное - Плетельщице это нравилось. Сгусток хаотичной магии, чужих кошмаров, сумасшествия, боли и пыток готов быть нежным, ласковым, прощающим любые грехи. Вермина приняла Смерть со всем его прошлым, со всей его болью, душевными терзаниями, а в ответ лишь просила быть живым. Из них двоих он достоин этого больше всего.

- Я уже потеряла веру, уже не думала тебя вновь увидеть.

Вермина целует Смерть, запускает пальцы в его длинные тёмные волосы. Горечь утраты покинула сердце Госпожи Кошмаров, теперь там лишь огонёк тепла и надежды. Что делать потом они решат позже, сейчас важны лишь они сами. Это ли смертные называют любовью, и похожа ли она на то, что испытывают Всадник Апокалипсиса и принцесса даэдра друг к другу? У них есть вечность, сладкая нега бессмертия, тёмная ночь, украшенная миллионами звёзд на небосводе.

+1

13

Стены все еще дышат чуждой сластью. Их сластью. Волшебство чувств собирается капельками слегка болезненной испарины, стекая по густому пространству шепотом чуть охрипших голосов. Женский и мужской. Короткие фразы, скомканные в веках длительного молчания. Не умение говорить друг с другом, умение лишь вздрагивать в унисон собственным путанным чувствам. Они не люди, чтобы быть столь человечными. Кажется, что на миг примерили чужую роль, став смертными с их чаяниями и надеждами. Чуждая, какая-то неправильная линия, в которой они запутались как в паутине. Слова Вермины напоминают щекотку, что застывает в носу желанием чихнуть. Это заставляет его немного вздрогнуть, припоминая былое. Воздух вокруг них наполняется духом мороза.

- Веру... - Он не отводит взгляда и тот туманится осознанием. - А ведь и правда. Я же был мертв.

Каменеют черты лица, тут уж и извечная костяная маска не нужна. Он укалывает взглядом божественный лик кошмара, пытаясь найти в нем ответы на вопросы. Вопросы, которые вдруг рвут сознание на тысячи игл. Смерть вспоминает падение, тьму и то, что его сила и дух стали жилами жизни, сердцем рождения, ударом нового начала. Теперь он снова собранный в жгут новорожденного тела. Теперь он снова сам по себе. И первым делом куда привела его жажда и боль...

- Вермина. - Мягко, но укоризненно выдыхает он, нависая над ней, но не чтобы поцеловать. - Я же был мертв. Я должен был быть мертв окончательной смертью. Но что-то принудило меня вернуться, нарушая принесенный долг.

Его холодные пальцы следуют по плавным чертам лица принцессы. Обманчиво мягкое и нежное прикосновение, которое может превратиться в жестокий укус. Взгляд богини кажется таким ясным, жертвенным, невинным, отчаянным, влюбленным... Почему он стал разбираться в чувствах других, если даже в своих разобраться не в силах? Отчего-то ему так больно теперь прикасаться к ней. Так больно. Он оглаживает по тонкой шее вниз. К вздымающейся груди, напряженному белому животу.

- Я умер за человечество. И первым делом куда я приползаю не помня себя - ты. Но не от чувства привязанности. Нет. - Медовый голос густеет чем-то беспощадным и жутким в своей глубине. - Это было похоже на поводок. Поводок, сила которого могла убить меня снова, воспротивься я ему.

Мысли лихорадочно выстраиваются в линию, пытаясь сообразить какие последствия это может вызвать. Сколько лет, веков, эр он пребывал в пустоте? Что сделала кошмарная ведьма для того, чтобы вернуть его к жизни? И почему так сильно его злость и возмущение, леденеющие в темном взгляде мертвеца то и дело выскальзывают прочь, стоит только ему завязнуть в ответном взгляде? От чего же она кажется ему такой беззащитной, невинной? Всаднику хочется вытянуть из ее рта оправдания, выбить из ее очаровательной головки всю эту дрянь про привязанность к нему. Как же быстро ты сменил свое мнение, стоило тебе только прийти в себя, а, Смерть? В отличии от тебя она тебя не предавала.

Он целует ее, дабы захлебнуться в чувствах, дабы не растерзать ее на постели в приступе неожиданного гнева. Это на него не похоже. Ярость не должна затмить ему разум. Отчаяние не смеет сбивать его со следа. Он не позволит себе сорваться на необдуманные поступки прежде, чем совершится новая ошибка. Нет. Нет. Нет. Целуй ее, дурак, целуй, дыши ей. Если случилось что-то непоправимое, ты можешь умереть снова. Это у тебя прекрасно получается. Но ее трогать не смей. Даже если она обрушила мир в попытке воскресить тебя.

- Ответь мне, Вермина. Правду. - Отрываясь от искусанных сладких губ, хрипло выдыхает он.

+1

14

У него много вопросов. Вермина не осуждает, даже немного рада, что Смерть смог быстро прийти на путь логики и здравого смысла, пока сама принцесса даэдра с удовольствием ещё несколько мгновений побыла в чужих объятиях. Она слишком долго искала, успев потерять надежду и веру. Испить отчаяние из огромного кубка. Она хотела всё бросить, вернуться в свой мир, забыть произошедшее, выкинуть из головы и из сердца их последний разговор, стереть из памяти образ Бледного. Но он всё же вернулся. И теперь, когда страсть прекратила застилать им глаза, хотелось найти ответы.

- Никакой поводок не смог бы тебя вытащить, никакая магия не заставила бы тебя вернуться. Я пыталась. Тщетно.

Нет такого поводка, способного удержать Всадника Апокалипсиса. Даже Обугленный Совет не смог, что уж говорить о богоподобном создании из другого мира? Если Смерти плевать, тогда зачем он вернулся? Про его упрямство можно слагать легенды, рассказывать детям глубоко ночью перед сном. Вермина едва ощутимо прикасается к Смерти, осторожно отвечает на поцелуй, чувствуя кожей его ярость, злость, возможно, ненависть. Он имеет полное право испытывать весь этот спектр эмоций. Госпожа Кошмаров не осуждает, но ждёт своё вырванное сердце в чужих руках.

Но она помнит, как молила его вернуться. По своей воле, если захочет, если услышит, если будет согласен. Осенний воздух перестал быть пропитан свинцом именно тогда, когда Вермина обхватила шею Смерти своими руками. Стало легче, намного легче, будто тьма ненадолго расступилась, дав немного времени им побыть вместе. Совсем чуть-чуть, чтобы позволить почувствовать. Несмотря на его слова о том, что он никогда не сможет с ней разделить эмоции.

- У меня не хватило бы сил сделать это с помощью магии, а на мои просьбы ты бы ответил? Их было куда больше, чем колдовства. И если это не чувство привязанности, то какого скампа ты позвал меня тогда? Зачем пришёл сейчас? Зачем откликнулся на мою мольбу?

Она змеёй выскальзывает из чужих объятий, босыми ногами ступает на старые подгнившие доски, поднимает платье, встряхивает, наполняя ткань магией. Смерть будто плюнул на всё, что сейчас было, очернил момент, будто скверна. Вермина хмурится, прекрасно понимая, что они оба способны превратить что угодно в сущий кошмар, в пепел, в звонкий хруст костей под ногами, в багряные реки чужой крови. Любая радость будет с лёгким привкусом тления и безнадёжности. Принцесса даэдра хмурится, осознание того, что ее использовали, испили малую толику бессмертия ее души, а теперь - вот так просто, как по щелчку... Королева Ужаса скрипит зубами, дабы не причинить вред Всаднику, а тем временем злость клокочет, злость рвется, сущность даэдра жаждет чужих страданий, как плату за страдания свои.

- Надеюсь, ты насытился моим бессмертием.

Ее слова - яд, который она выплевывает, как змея. В ее взгляде нет уже той нежности и ласки, они пропали в пучине бессмысленных обвинений. Неужели она настолько ужасна в глазах Смерти, раз он считает, что она захотела бы иметь Всадника на привязи у своих ног? Отвращение, но не к Бледному, а к себе. Ей стоило уйти, стоило забыть все это. Она ведь могла вновь попытаться откреститься от этих веков, проведенных бок о бок с нефилимами, но нет... Сломанная, использованная она будет выброшена при первом же удобном случае. Видимо, это он и есть. Принцесса даэдра быстро надевает платье и выходит из комнаты, магией закрывая за собой двери. Хотелось бы хлопнуть ими так, что бы старые оконные рамы не выдержали, и стекла украсили мелкой колючей крошкой весь пол, что бы труха посыпалась на Смерть смрадным дождем, но она передумала в последний момент, остановившись на маленькой кухне, тяжело выдыхая, заставляя всю сущность лорда даэдра не жаждать нефилимской крови.

Отредактировано Vaermina (2022-05-02 17:54:20)

+1

15

Миазмами ядовитых чувств наполнено хладное пламя тлеющего мертвеца. В глубине теплого чернозема мерзнет стужа, сковывающая плоть в сухой пергамент кожи и костей. Рассыпаться бы на пепел и пыль, устать бы от ударов в груди, запускающих механизм дыхания. Осточертевшее существование в котором ему нет покоя, осточертевшая слабая плоть, вытягивающая жилы желаний, правящая сознанием будто безжалостная плеть. Понукает из раза в раз. Меркнет на фоне хлада и ненависти чужой яд. Ужас сна просыпается под нетрезвым рокотом слов. Его слов.

Смерть оглядывается в тишине. На языке все еще вкус ее губ. Он слышит еще теплое дыхание женского тела на постели. Горячая страсть увязла в простынях забытым, сладким сном. В голове мысли путаются в еще больший клубок непонимания. Он чувствует, но не знает как сказать. Аккуратные лодыжки богини обнимает шелестящее платье. Под шагами ее ступней поскрипывают старые доски. Грудь ее вздымается глубоко и гневно. Смерть чувствует биение оскорбленного сердца. В ответ, в его груди сердечная мышца слегка ноет, будто внутри прокрутили острый кинжал.

По обнаженному телу скользят поцелуи тьмы. Он призывает давно забытое, истлевшее, расщепленное. Пластины брони собираются по частям и липнут к коже, будто и не было прошедших времен. На защите остались следы былых битв, пока новое тело пытается вспомнить где его шрамы. Мертвец вглядывается в маску, она отвечает ему тем же посеревшим взглядом. Забыл меня, Смерть? Забыл нас? Что-то отсекает, что-то заставляет его повременить с этим.

Вермина стоит к нему спиной. Хрупкие белые плечи очерком мела выделяются на полотне угля. Она не ушла, не убила его, не уничтожила все вокруг. Не стала. Почему? Он ведь сделал ей больно своими необдуманными словами, своим необдуманным поведением, которое позволил перед ней вскрыть. Теперь он жалеет об этом. Теперь мертвецу хочется вновь держать лицо и ничего не показывать, особенно перед ней. Надо быть избирательным в собственных порывах. Не каждая богиня способна удержать силу на своих плечах, дабы в гневе не разворотить очередную планету.

- Тобой невозможно насытиться. - Шепот приникает к ее плечам. Он касается ее только своим дыханием. - Тобой невозможно напиться.

Пока еще обнаженные пальцы касаются желанных плеч. Он осторожничает, еле касается, не хочет спровоцировать ее снова. Она нужна ему. И, теперь он знал, ей нужен он. Так нужен, что ее мольбы превратились в поводок, как бы она не хотела этого избежать. Ее чувства это поводок. Пальцы скользят по руке, Смерть мягко касается женской ладони, обхватывая ее с необычайной аккуратностью. Холодное пламя мертвеца. Жаркая ярость сладчайшего сна, чей подол только что окунулся в безумие.

- Все куда сложнее, чем тебе кажется, Вермина. - Он заставляет ее схватить его за горло, обхватить тонкими пальчиками свою жизнь. - Твое желание вернуть меня - поводок. Но в этом нет твоей вины. Просто это желание оказалось столь сильным, что я собрался по частицам, из пыли, из пустоты.

Смерть притягивает богиню к себе ближе, ее рука на его шее кажется ему таким желанным узлом. Затяни его, Вермина. Затяни, заставь меня хрипеть и рваться. Заставь меня желать. Заставь мою любовь подчиниться тебе. Неужели ты не слышишь, как беснуется бледная душа, как она рвется на свободу... У нее больше нет смысла.

- Я только что был мертв, Вермина. Я путаюсь в собственных ощущениях, я не знаю чего ждать, даже от себя. У меня больше ничего нет, кроме этого нового тела. И оно - единственная моя ценность, которую я способен отдать тебе. - Его лицо совсем близко с ее. - Я буду делать тебе больно. Я буду причинять тебе боль. Я буду идти за тобой, преследовать тебя, потому что я на твоем поводке, потому что я привязан к тебе. Потому что ты единственный мой смысл. По-другому я не умею.

Рука касается щеки принцессы. Другая - сжимает ее пальцы на своей шее сильней.

- И если боль от меня станет невыносимой - ты в полном праве убить меня.

+1

16

Кричит в порыве злости и обиды кровь даэдра в хрупком теле, жаждет отомстить за все: за хорошее, плохое, слезы, улыбки, теплые воспоминания, уставшие глаза, которые годами смотрели в старые, почти истлевшие книги. За сердце, которое искало привычного покоя, необходимой безжалостности, жестокости. За душу, что желала вернуться в начальную точку, забыв долгие века. Чужое дыхание на коже — неправильный финал, который никто не мог предсказать, ведь все бежали от этого, но один шаг навстречу, один прощальный разговор и тонкие пальцы Вермины сжимают шею Смерти. Он не представлял, как быстро и резко менялись желания Королевы Ужаса. Она могла хотеть его, мечтать сорвать с него одежду, а через минуту давить в себе жажду темную, кровавую, лишь бы окунуть тонкие бледные руки в чужую разорванную грудную клетку.

И сейчас, когда вновь расстояние между ними сократилось, когда она чувствовала чужое дыхание на своих губах, когда слова стали вновь тихими, честными, обнажающими пусть не тела, а души, гнев зашипел и забился в дальний угол черной души. Смерть честен, будто Вермина просила его об этом. Имея возможность уйти, испариться, потеряться во множестве миров, Всадник решил вновь подойти, вновь сократить расстояние. Госпожа Кошмаров не улыбается, скалится, превращая мягкие черты в нечто отвергающее, ужасное, она вдыхает в Бледного кошмары, ведь  это она сама, ее сущность, ее природа. У ужаса много обличий, нет ни одного истинного, лишь привычный для кого-либо. Узнает ли Вермину Смерть, если та обернется дряхлой старухой или маленькой девочкой? Если спрячет свои силы? Если пройдет мимо и даже не взглянет на него, ибо взгляд сразу раскроет все карты.

— Нет, Смерть, — голос безжалостен, бледные пальцы впиваются в чужую шею, но не лишают собеседника возможности дышать, — Ты не понимаешь. Мы оба будем делать друг другу больно. Эта наша суть, наша природа. Мы можем умирать и воскресать, но от этого не убежать. Ты согласен терпеть? Ты этого хочешь? Или же ты просто ищешь новую цель, новый смысл своего существования?

Тело Вермины трогает рябь, как от брошенного в воду камня. Тонкие, сильные пальцы впиваются в чужие плечи, заставляя Смерть отступить, сделать шаг назад, наткнуться на стул, сесть. Им будет сложно в первое время, непривычно, ведь теперь они на равных условиях, и каждый может попытаться убить друг друга. Но захочет ли этого кто-то из них? Беглый взгляд останавливается на печати Совета, которая удерживала Вермину подле Смерти, мнимая гарантия ее безопасности, отданная нефилимом перед его шагом в бездну. Принцесса даэдра замирает, отпускает Смерть из тисков своих ладоней. Она прикусывает губу, разглядывая тонкие узоры печати, царапины на хрупком изделии, оставленные то ли в бою, то ли в моменты слабости. Поди узнай, Всадник все равно не признается.

— Я не хочу причинять тебе боль, не хочу разрушать твое тело, хоть и способна на это. Способна забрать твою душу, запереть в бесконечных кошмарах, но делать этого не буду. Хочешь ли ты меня убить или оставить в живых — непонятно. И я действительно буду рада, если наши взгляды совпадут.

Некогда резкие, жестокие движения превращаются в ласковые. В глазах, наполненных гневом несколько секунд назад, теплится нежность и безмятежность. Неудивительно, что Смерть ничего не знает о жизни, ведь провел долгие тысячелетия в битвах, орошая землю кровью, уничтожая миры. Идеальный убийца, палач, отрицание жизни, к которым хочется прикасаться вновь и вновь, которых хочется целовать, упиваясь чужим дыханием. Вермина не может устоять перед своей слабостью, прижимается к нефилиму, обхватывая его лицо ладонями, целует, как в последний раз, дарит ему сонную негу, спокойствие, умиротворение, скользит тонкими пальцами от щеки к шее, от шеи к плечу, от плеча к грудной клетке, после к животу. Броня останавливает, портит эйфорию, заставляет оторваться от желанных губ. Принцесса даэдра подцепляет пальцем ремень, приподнимает бровь и смотрит в глаза Смерти.

— Раз ты уже нашел себе одежду, значит, пришло время прощаться? Тебе портал открыть или ты привычной схеме на Отчаяние?

Отредактировано Vaermina (2022-05-20 05:56:42)

+1

17

Гул в ушах поет об истлевшем времени. Когда-то многое имело значение, когда-то правила бесконечным списком растягивались по новым пунктами и подпунктам. Он сам писал все новые и новые, дабы очертить вокруг себя клетку из обязательств, где каждый шаг в сторону - гильотина. Все это тянуло жилы, ограничивало и сковывало. Добровольные цепи, должные править им, объясняя тем самым любые его причуды. Творец своей тюрьмы, в конце концов разорвавший ее, разорвавший себя сам - изнутри. Как же странно было оказаться лишенным любых правил. Забытым этими самыми правилами.

Он смотрит в глаза хаосу и безумию, где озерца густой черноты блестят тихим ужасом вечности. Тонкие пальцы сжимаются на его шее с невиданной силой, но его шею не так-то просто сломать, а она не желала того. Он видел. Он все прекрасно видел, ей даже не нужно было об этом говорить. Хотя, наверное, сказать все же стоило. Они ведь оба слепы, слишком темны, чтобы молчать об очевидных вещах. Говори-говори-говори. Так трудно говорить, когда привык держать рот закрытым.

- Терпеть? - Его голос спокоен. Смерть перестает дышать. В дыхании нет необходимости. - Я умею только бороться, Вермина.

Вопреки словам мертвец покорен. Или покорён? Сила вечных кошмаров усладою глаз вьется перед глазами дымкой чувственности и злобы. Мерцающая гладь ночи, устланная алебастровым бархатом божественности. Она толкает его назад. Всадник лишь поднимает голову вверх. И делает, наконец, первый вздох. В грудь ударяет сладкая нега ее кожи. Запах чувственный, немного болезный, из тех, что остаются на стенах душевных лечебниц, покрытых письменами бреда и ужаса. Еще раз. Еще вздох. Тлеющие розы и черный перец. Густой дым, окуривающий легкие безжалостным поцелуем.

- Я знаю, что ты на многое способна. - Он усмехается. - Но то ли повелительное снисхождение на твоего покорного раба? Или же твое милосердие вызвано чем-то другим? Пойми же ты, зачем мне тебя убивать? Это же исключительно твое желание, а не мое. Никогда не было моим. Это из-за того, что случилось в постели? Это было желание причинить тебе боль. Я не смогу тебя убить даже если в том будет действительная необходимость. Я не смогу уничтожить то единственное, что мне дорого. А вот в тебе я чувствую это желание. Знаю, что такова твоя натура. Сдержишься ли? Оторвешь мне голову однажды за то, что тебе не подчинился или возымел наглость перечить? Или справишься со своей природой, ради меня, моя богиня? Так же как я желаю сдерживаться ради тебя. - Он хватает ее за талию, прижимая к себе. В повелительном жесте - не уйдешь, не сбежишь, не отвяжешься. Какими бы ни были наглыми его слова, он знал, что прав. И знал, что она обязана сдержать себя, свой гнев, а он сдержит свое желание боли и одиночества. Теперь они оба повязаны крепче любых цепей, тюрем и правил. И им двоим придется изменится, иначе эти странные, до ужаса человеческие чувства не переживут и первой декады.

- Прогоняешь меня? - Тихо смеется он. Хриплый голос полон нежности, трепета. Так резко и легко сменилась серая тягость на чувство двух сердец, стоило только прекрасной богине приластиться к нему, подобно кошке, игриво и сладко. - Мне, знаешь ли, больше некуда идти. Наверное я теперь самый настоящий бездомный. Что произошло за то время что меня не было? Как мои братья и сестра? Что там творится в твоем мире?

Смерть усаживает богиню к себе на колени, обхватывая бедра ладонями. Не желает отпускать. Не желает прерывать контакт и не хочет более он насиловать ее доверие. Что-то в этом было острое и хрупкое, что Смерть пытался удержать в своих совершенно не умелых руках. Ведь в руках он держал не меч или косу, не просто женское тело, а чувства. Это удержать куда сложнее чем что-либо еще.

+1

18

Вермина едва заметно вздергивает уголки губ. Один из них подумал, а второй уже успел озвучить. Им действительно придется измениться, по крайней мере в отношениях к друг другу. Госпожа Кошмаров вслушивается в спокойный голос Смерти, пытается верить ему, пусть и внутри все кричит об обратном. Сбеги, спрячь свои следы, испарись, исчезни, тебе это по силам, ты сможешь, но не бросайся в этот омут с головой, как Всадник, решивший принести себя в жертву. О, принцесса даэдра узнала многое, пока нефилим отсутствовал, даже прознать о их происхождении, о прошлых поступках, но не были ни капли отторжения, наоборот, со спокойной холодностью Королева Ужасов слушала о кровавых бойнях и уничтожении миров.

- Я не хочу делать тебя своим рабом, - она обвивает его шею своими руками, - В твоей непокорности, упрямстве есть шарм, который как раз мне и понравился. Порой нужен тот, кто будет ворчать, а ты в этом мастер. И нужен тот, кому я не захочу отрывать голову. И ради тебя, мой дорогой Всадник, я готова многое стерпеть и сдержать свою сущность, иначе бы от этого места не осталось ничего.

У нее много раз была возможность воткнуть нож в спину Бледного или его братьям и сестре, но Вермина даже не думала об этом, лишь с интересном наблюдала за действиями Всадников. И сумела даже проникнуться к ним симпатией, едва сдерживая непонятную нежность. А теперь... Все изменилось, перевернулось, превратилось в какую-то иллюзию, созданную искуссным магом. Вермина бы никогда не поверила в рассказ с таким содержанием, а теперь, прижимаясь всем телом к Смерти, пыталась принять реальность, в очередной раз пропуская мимо ушей почти признание нефилима в любви. А любовь ли это?

- Тебя прогонишь, - шутливо фыркает принцесса даэдра, - Обратно же вернешься. Корми тебя потом, одевай, хотя с последним не получится, могу только раздеть. Хочешь?

Слова Смерти заставляют задуматься. А ведь она никогда не спрашивала, есть ли у него дом или какое-то убежище, где он бывает, когда не носится по мирам, чтобы раздать профилактические подзатыльники всем, кто посягает на хрупкое равновесие. Хотя, почему она должна спрашивать? На чай он ее не приглашал, смотреть на коллекцию оружия - а она у него явно была -  тоже не звал.

- Можем что-нибудь придумать вдвоем, если ты хочешь. Есть у меня один замок на примете, - она задумчиво накручивает темные волосы нефилима на свой палец, - А из произошедшего... С Войной познакомилась, славный малыш, Вульгрима череп покусал, Ярость помогла моему брату выдать несколько порций отменных пинков, с Самаэлем... - Вермина выдерживает некоторую паузу, - общий язык не нашли, но сковородкой он от меня получил. Кстати, если его увидишь, скажи ему, что у нас замок в ипотеку, пять детей, две кошки и собака, а то он мне, кажется, не особо поверил, но Принца Крови точно надо до истерики довести. Чисто из вредности.

О попытках демона соблазнить Госпожу Кошмаров и переманить на свою сторону Вермина решила пока не говорить, потому что неизвестно, как поведет себя Бледный. Может и скандал закатить, и сорваться с места, чтобы устроить Самаэль разнос в особо адских масштабах. А Королева Ужасов так удобно устроилась на чужих коленях, что будет очень сложно с них согнать.

- В Нирне все так же, Врата закрыты, кто-то из лордов даэдра беснует, кому-то все равно. Из совсем нового: твердыня Совета разрушена Яростью. Но к этому я не имею никакого отношения, и, если честно, Обугленный сам виноват.

Она знала, что самым простым будет обвинить в этом принцессу даэдра.

- Как тебе и обещала, я была лишь безмолвным наблюдателем.

Отредактировано Vaermina (Вчера 15:38:36)

+1


Вы здесь » yellowcross » MAX FREI | межфэндомные отыгрыши » мы так и не смогли обрести покой