html, body { background-color: #aeaeae; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 35px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; } :root { --main-background: #e5e5e5; --dark-background: #cdcdcd; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/zcJZWKc.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #e5e5e5;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/cxWyR5Y.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #aeaeae; } .punbb .post h3 { background-color: #d9d9d9; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #d6d6d6; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #d6d6d6 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px!important; background: #d6d6d6; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #b9b9b9; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #d5d3d1; background-color: #d6d6d6 !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #d6d6d6; border: solid 3px #d6d6d6; outline: 1px solid #d6d6d6; box-shadow: 0 0 0 1px #d6d6d6 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #c5c5c5; border: solid #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #d3d3d3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
html, body { background-color: #1c1c1c; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 34px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; border-left: solid 228px #2e2e2e; } :root { --main-background: #d7d7d7; --dark-background: #e5e5e5; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/395XG6f.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #d7d7d7;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/hYFQ6U1.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #1c1c1c; } .punbb .post h3 { background-color: #c7c7c7; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #c3c3c3; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #c3c3c3 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px !important; background: #c3c3c3; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #a1a1a1; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #cdcdcd !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #c5c5c5; border: solid 3px #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; box-shadow: 0 0 0 1px #c5c5c5 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #b3b3b3; border: solid #b3b3b3; outline: 1px solid #b3b3b3; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #c3c3c3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
леоне он разносился по пустому коридору, рвано разрезая окружающую тишину, и темнота вслед за ней расходилась электрическим светом в тех местах, где была слабее всего. люди давно оставили это место: хозяин магазина даже не смог его продать, в конце решив просто бросить, потому что заголовки местных газет еще не стерлись из памяти людей, что теперь предпочитали обходить старый дом стороной. читать далее

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » иду искать


иду искать

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://i.imgur.com/bdHzprI.png

[icon]https://i.imgur.com/8iIeitJ.png[/icon][nick]Sugimoto Saichi[/nick][lz]<div class="lz">Golden Kamuy</div><div class="lz1"> <center> значит и нам умирать вместе<br> пусть даже каждому свой <a href="https://yellowcrossover.ru/profile.php?id=878">выстрел</a> </center></div>[/lz]

Отредактировано Kuroo Tetsurou (2022-04-24 13:45:05)

+4

2

Среди привезенного вернувшимися из Куширо старичками-самураями добра было несколько коробок с данго. Огата к ним не притронулся, а вот среди остальных дурацкая сладость вызвала чуть ли не ажиотаж. Скорее всего, дед Хиджиката решил задобрить Асирпу – как это принято, детишек сладостями задабривать, но девчонка равнодушно пожала плечами, съев всего одну палочку: это небось не солёные мозги, да, Асирпа? – Огата усмехается, наблюдая за сборами компании, которая, став больше на двоих человек, направляется на север. К заветной цели, тюрьме Абашири.

Сама по себе цель представляется ему достаточно сомнительной, но вынужденной – в особенности, с момента, как лисоглазая девка-айну стала мутить воду своими рассказами о том, что-де, в Абашири сидит вовсе не отец Асирпы, а самый настоящий убийца семерых лидеров кланов айну. С другой стороны, Кироранке, который еще раньше себя преподнес товарищем Ноппера-Бо - и в это Хякуноске верил, потому как Асирпа сама называла этого айну другом своего отца. Девчонку легко прочесть, ведь лгать она совершенно не умеет. С другой стороны, и обмануть ее легко – и не солгал ли ей самой отец насчет «дружбы» с Кироранке? Дети склонны выдавать желаемое за действительное, но даже в этом человек разумным, коим Огата себя не без оснований полагает, может ощутить рациональное, правдивое зерно.

Он наблюдает за Кироранке – и за Инкармат, которая, лисьей своей натуре сообразно, хвостом взмахнула, чтобы сбить собак со следа. Заставила всех думать друг на друга, подозревать, напрягаться – а сама улыбается безмятежненько. Лисица, одно слово – только вот в чьих интересах действует, айну ли, как утверждает? Если уже спелась со змеей по имени лейтенант Цуруми. Он ей и взглянуть на золото не даст, но Огату уж что не волнует, так это участь девчонки айну. Кироранке не напрасно темнеет лицом, чуть мрачнеет, когда начинают говорить о Ноппера-Бо – как правило, заводит этот трёп Шираиши, истребитель сладких данго почти такой же неумолимый, как лейтенант Цуруми.

«Цуруми…» - у Хякуноске лязгает внутри что-то звуком винтовочного затвора. Он собирает, процеживает из своей памяти всё, каждый взгляд, жест, звук речи – собирает, складывает, пытается уложить в картину. Рассказывающий о Ноппера-Бо и заключенных Абашири лейтенант. Лейтенант, приказывающий им – Огате, Кикуте и Цукишиме похитить сына адмирала Който. Лейтенант, рассуждающий о грызущихся выходцах из Сацума и Тёсю, теперь занявших посты в правительстве, с холодной, ленивой почти что ненавистью. Огата согласен с ним – это правительство прогнило, на место одному дерьму явилось новое, ничуть не лучше прежнего. Но у него – свои интересы в этой истории. Ему плевать на то, в какое дерьмо придется окунуться рад собственной цели. Он здесь поэтому, и не отступит.

Огата отсчитывает в голове: инцидент с барчонком Който, затем – резня на берегах озера Шикоцу. Хякуноске тогда не было с лейтенантом; расспрашивать Усами было бессмысленно, тот явно упивался случившимся, да и мог что-то заподозрить в излишнем интересе со стороны Огаты. Сержант Кикута же, обычно умеющий дать понять, о чем думает, или что имеет в виду, в этот раз был нем, как рыба – и Хякуноске пришлось изучать все самостоятельно. О чем вы думали, лейтенант Цуруми? Каким вы были? – темный блеск в глазах, стальные интонации, беззвучное рычание в напряженном горле. Вы охотились за ним? Вы знали, что за человек – Ноппера-Бо? Вы ведь шли не наугад, не наобум, вы имели четкое представление о том, кто это может быть? – Огата сращивает, переплетает тонкие нити, идущие из разных концов, от разных людей, собирает их в одно целое.

Лейтенант Цуруми – офицер разведки, неоднократно работал с русскими – о, совершенно не зря сержант Цукишима выучил русский, да и сам Огата тоже поднахватался – ему куда проще, чем черепахе-сержанту, давались чужие слова. Не напрасно тогда, в Хакодате, они притворялись именно русскими похитителями барчонка Който, хотя это было целесообразно еще по ряду причин. Русский партизан, как говорил про Ноппера-Бо Хиджиката Тошидзо, Кироранке – его товарищ. Бывший сапер из Седьмого дивизиона – шрамы на щеках Огаты вздрагивают в короткой ухмылке. О, да.

Он его помнит, и в этом есть своя ирония – подрывник и снайпер.

Кироранке уверен, что сидящий в тюрьме Абашири узник – его бывший товарищ. Отец Асирпы? – а старик Хиджиката, помнится, не хотел, чтобы девчонка говорила об этом. Только шила в мешке не утаишь, как вышло. И Асирпа не считает нужным молчать о том, что думает – и это удобно для Огаты. Он настороже – старик Хиджиката опять что-то замышляет, говоря, что им нужно теперь дойти до Куширо всем скопом. Почему не сразу на север, не в Абашири? – Хиджиката говорит, что им нужно провести еще ночь в той гостинице на источниках. Отдых нужен, погреть старые косточки думаете, старички-самураи? Ну и да ладно.

Из воды Огата выбирается первым, чуть ежась от трогающего влажную кожу ночного ветерка. Подхватывает «арисаку», убранную в сухое место за камнями – он его нарочно ощупал, убедившись, что там не оседает влага. Небольшой поток воздуха, идущий от нагретых камней, высушивает закуток, делая его идеальным для того, чтобы оставить там оружие. Огата чуть косится на нежащихся в источнике стариков и глыбу, воздвигшуюся над водой – Ушияму Непобедимого, и бесшумно, словно кот, исчезает в темноте тропинки, ведущей к рёкану. Всё, что хотел, он уже услышал.

Ночь – поздний вечер, вернее, опускается августовским душным теплом. Звезд над головой – серебряные россыпи; закат дотлевает тонкой светловатой полосой над черным изломом гор. Звук шагов неподалеку Огата улавливает тотчас же, плавно отступает в сторону, перехватывая винтовку. Звезды над головой вспыхивают на одинокой звездочке внизу, в темноте, и Хякуноске фыркает – ну надо же, Сугимото Саичи.

Отредактировано Ogata Hyakunosuke (2022-04-23 10:40:28)

+3

3

там, в абашири, что-то закончится. надломится, раскрошится, останется хотя бы точкой с запятой. асирпа, наверное, смогла бы объяснить это предчувствие поточнее, облачить в причины и следствия, но доставать ее теперь бессмысленными, бессвязными волнениями было бы последним делом. ей было о чем не спать по ночам, прячась от сияния звездного неба. долг и желание быть для нее хоть чем-то нерушимым взаимно сплелись для сугимото в тугой канат, что лег удавкой на шею, не позволяющей произносить ненужных слов. ставшей цепью, что тащила его сквозь нулевую видимость прямо к бесславной гибели.

а он за собой тащил всю эту свору.

когда кругом ни черта не видно, ориентирование на что-то другое становится слабыми неуверенными шагами младенца. в их случае - прямо над пропастью. слепцы - это не слабость, но прислушиваться к темноте, принюхиваться к ней сугимото не нравилось. когда война снимала с него кожу, голый инстинкт вопил в нем словно резанный. когда неизвестность будущего выкалывала глаза, он задавлено, низко выл.

заставлял чувствовать неуютную топкую тьму чем-то еще - спрятанным в клетку ребер, забившимся под кадык, залетевшим штырем прямо в голову, вокруг которого теперь наматывалось липкое предчувствие.

настоящая темнота осталась позади, они с нею справились, но даже когда солнце заползало в зенит сугимото все еще видел перед собой лишь туман, сквозь который едва пробивались сигнальные огни. блестящие, синие, ясные - маяком ему были ее глаза, и упряжку тащить становилось вдруг легче.
но смешение запахов, звуков и бликов сбивало со следа. людей становилось все больше, и сугимото не мог разобраться, чудится ли ему перезрелый аромат гнили от полной корзинки фруктов или там взаправду что-то сдохло.

инкармат пахла сладостью хитрой лжи и чем-то приятным, чем пахнут только красивые женщины, осведомленные о своей красоте. от танигаки пасло грязью, жаром и мускусом так сильно, что его можно было перепутать с медведем. стоило подойти к шираиши, и сугимото сразу знал, что у них сегодня на ужин - кажется, кто-то сточил все последние данго.

огата предусмотрительно пах ничем. иногда потом, иногда порохом, но большую часть времени оставался слепым пятном. приходилось прикладывать усилия, чтобы его найти. и, видимо, нужно было разбиться насмерть, чтобы найти что-то в нем.

сугимото думается, что он знает, как огату вспороть. и нет, не острым лезвие охотничьего ножа, а дулом винтовки. горячим металлом, обещающим скорую смерть - огата в своей меткости буквально само милосердие, словно в щелчке затвора была божья воля. будто он снизошел подарить тебе долгожданный покой.

факт наличия у огаты в руках его оружия никогда сугимото не успокаивал. спиной к спине еще притуплялось, упрощалось, думалось, как здорово, что он прикрывает, что взгляд его цепок и тверд. но лицом к лицу ощущалось иначе: если он выстрелит, то все закончится. сугимото думает, что у него фора: чтобы его обезоружить, придется переломать все кости, и то не факт, что он не перегрызет глотку одними зубами.

арисака словно хребет - вытащи, и огата осядет выпотрошенной, набитой ватой куклой. сугимото все видел ее, винтовку, перед своими глазами, и видит ее снова наяву, стоит лишь приблизиться. что-то щелкает, неприятно и резко, когда огата по инерции хватается за оружие, и у сугимото широким мазком стирает из головы все, что он тщательно думал до того, как подойти. вторичное, неважное; наверное, сугимото хотел что-то спросить, но будто по воле затвора вспыхивает недобрая искра, и гарь застилает ему глаза. шанс ухватиться за ускользающий то и дело хвост он теперь не упустит.

в тот раз она тоже оказалась так близко.
как они радовались тогда тому, что огата всегда наготове.

но если что сугимото и успел разузнать, так это то, что не было у огаты никаких инстинктов и дара предвидения. у таких, как он, всегда есть только знания, и иногда их так много, что проще списать на сбывшиеся предсказания. сугимото злится, потому что оставаться в дураках - непозволительная роскошь. и это вспыхнувшее от догадки раздражение совсем не вписывается в умиротворенную картину позади его спины, что теперь начала будто бы подгорать по краям. сугимото со своим импульсом запоздалый и неприятный, но сомнения выгрызают себе путь, как крысы, и не оставляют ему выбора.

и между ними еще есть расстояние, когда он повышает несдержанный голос:
— кто нападет на нас на сей раз?

не будь у огаты оружия, со слепыми пришлось бы трудно. самозащита, привычка, называй как хочешь, но сугимото верит, что ночью в гостинице никто никого не прирежет. разве что сляжет от дырки во лбу. винтовка в руках огаты - самое точное предсказание для беды.

вспыхнувший праведной злобой сугимото перед ним - тоже.

— раз уж ты схватился, — он клонит голову на бок, складывает руки на груди, кивает на несчастную арисаку, виновницу всех проблем. лицом к лицу, и от огаты снова пахнет безликой чистотой и летней ночью как надежным прикрытием.

[icon]https://i.imgur.com/8iIeitJ.png[/icon][nick]Sugimoto Saichi[/nick][lz]<div class="lz">Golden Kamuy</div><div class="lz1"> <center> значит и нам умирать вместе<br> пусть даже каждому свой <a href="https://yellowcrossover.ru/profile.php?id=878">выстрел</a> </center></div>[/lz]

Отредактировано Kuroo Tetsurou (2022-04-24 13:45:50)

+1

4

Огата Сугимото предпочитает обходить: по дуге, как злобного, нервного, брехливого пса – кот, осторожный и брезгливый. Шрамы на челюсти тут же начинают ныть, стоит ему глянуть на бывшего героя войны (героя, ха-ха – все там будем), кадык дергается, левую руку начинает тянуть когда-то выбитым плечом. Огата заставляет себя не вглядываться, не всматриваться, не видеть под тонкой маской из шрамов и звериного выражения физиономии Сугимото другое лицо, чужое лицо. Он убедил себя, что не помнит его, потому что никогда не смотрел на Юсаку прямо, потому что глаза его всегда прятались во тьме. Юсаку всегда прятался от него настоящего, так? -  и это не Юсаку, даром, что смертельно похож. Хякуноске всадил Юсаку пулю в затылок, наверное, думает он сейчас, он повторит это в скором времени. Он ощупывает взглядом фигуру Сугимото, останавливается на лбу, скрытом фуражкой: да, возможно, это подойдет. Станет зависеть от обстоятельств, конечно. Ему вспоминается сказанное Асирпой: не стреляй медведю в голову, у него слишком крепкий череп. Не пробьешь. В том, как охотятся айну, есть свой резон. Огата давно уже не охотник, он – снайпер. Меряет расстояние глазами до головы под фуражкой, отмахивается от приставучего, необоримого чувства схожести – клятая фуражка.

Врёшь, не возьмёшь.

- В Первом дивизионе вас учили оставлять оружие без присмотра, да-а, Сугимото? – Огата тянет слова с ленцой, верхняя губа вздрагивает раздражением. – Даже странно, что Танигаки Генджиро служил в Седьмом, а не с тобой, - болван матаги, у которого чокнутый профессор, ебущий зверей, свистнул злополучную «мурату». Надо же было так опростоволоситься, ха! – у Огаты покалывает кожу на спине от мысли, что это его сослуживец, человек, с которым он прошел всю русско-японскую. «Вот что делает мирная жизнь с такими, как мы. Становимся бесполезными, негодными, как заклинившее от выстрела оружие», - совсем как та винтовка, из которой Сугимото пальнул, находясь в воде. Великолепная тип 39, новейшего образца – и оказалась потрачена на такого идиота. Тьфу ты, тошно осознавать.

- Хочешь узнать, кто на нас нападёт? Спроси ту кицунэ-онну, пусть тебе погадает. Она, кстати, видела следы вокруг онсенов. Как ты думаешь, почему не сказала? – Огата позволяет себе усмешку уголками рта. Он тоже видел те следы – мужские, много, от джутовых сандалий и гэта. Во всем рекане не нашлось бы столько мужчин, сколько было оставлено следов, сколько было задето веток. Огата ощупывал царапины на стволах деревьев, зная, что здесь не водится зверей, способных оставить нечто подобное. Но «арисаку» на онсены он взял по другой причине – потому что иначе не мог.

Прошлогодняя листва шелестит под мягким шагом – Огата тут стоять не собирается, на ветру, с мокрой головой, в одних только брюках. Он не Сугимото – не пушечное ядро, его гордость много выше бессмысленного топтания на узкой тропинке, кто кому уступит дорогу. Он разве что отложит эту мелочь в дальний кармашек памяти, не покажет виду, не даст повода – с тем, чтобы потом вцепиться всеми когтями, когда придет время.

«Если придет», - Сугимото, с его хрипящим, как у пса под тугим ошейником, недоверием, агрессией («паршивый предатель!») вызывает у Огаты единственно желание увеличить дистанцию. Этот – опаснее многих; неистовая сила, возвратившая  Сугимото Саичи в Японию со склонов Порт-Артура и из окопов Мукдена – то, с чем вынужден считаться. Хотя это даже слегка восхищает Огату, заставляет задаваться веселым вопросом – обо что ж ты убьешься в итоге, Сугимото Саичи, как расшибешь себе башку в этой погоне за золотом? Как Огата и сказал в их первую встречу, проще отказаться, чем дойти до конца, оставшись в живых.

+2

5

насмешки огаты мягкие, практически деликатные, ровный тон его голос прошивает кожу тонкой ниткой, оставляя ровный, красивый шрам, жаль что у сугимото она слишком толстая, чтобы почувствовать. он их съедает, почти не чувствуя вкуса - он весь одно слитное противоядие к этой отраве. но маячащий на горизонте конечный пункт вынуждает быть восприимчивее, реагировать быстрее и острее. запах гари и надвигающейся беды - принюхиваться тщательнее.

огата совсем не помогает. огата может быть паинькой, а может - вообще кем угодно, не хуже попрекаемой им лисицы. сугимото знает, что он не способен быть собой, потому что внутри него ничего нет: словно вместо сердца у него полный патронов магазин, а пули и порох все равно, что кровь. и этот внимательный насмешливый взгляд видит его через перекрестную сетку, по привычке придумывая, где бы пуле удачней войти.

где угодно: мне твои выстрелы не страшны.

сугимото не отводит горящего взгляда.
все всегда что-то знают, а ему каждый раз пробираться наощупь, лезть первым туда, откуда выбраться невозможно. и, видят боги, ему не жалко - кожа рвется, сочится кровью, бледнеет, затягивается. если бы можно было просто убить себя, чтобы благополучно закончилось начатое, то он бы давно одолжил у огаты винтовку, забрав у него удовольствие от нажатия курка; но смерть не заключает таких сделок и только смеется, подгоняя глумливо в спину.

ему, наоборот, приходится жить - хвататься, оберегать, лезть на рожон, всматриваться в огату, как в стелящийся под ногами густой туман, пытаясь прочитать хоть одну его мысль, чтобы чутье успокоилось, угомонилось. чтобы зверь внутри перестал смотреть на него волком.

ни черта не выходит.
у сугимото все карты, что есть на руках, до неприличия мелкой масти. с огатой не хочется бодаться в интеллектуальные игры - заранее предрешенный бой. все, где сугимото побеждал, начинались иначе - с ударом прикладом. точечный перевод стрелок не сбивает сугимото с пути, при большом желании их можно направить на кого угодно. его волнует огата, а не инкармат: лисьи кости не работают, как спусковой механизм.

- ты тоже их видел. почему не сказал? - слепая догадка, которую бы следовало обдумать тщательнее, но сугимото хочется верить, что огата выдал себя, а после лишь по воле случая отстреливался вместе с саичи бок о бок. потому что так правильно или ставка не сыграла. слишком много пробелов, и сколько ни копай, везде потерянный след. но огата не должен забывать о том, что пока он держит всех на расстоянии выстрела, сугимото его - на расстоянии вытянутой руки.

когда огата обходит сугимото, тот, не двигаясь с места, ударяет его плечом об плечо - тихий плотный звук мягко ложится на ночную тишину. больно, задиристо, и напоминаем о том, кто здесь подсвечен ярче всех остальных алым тревожным светом. о тех временах первой встречи, когда все еще было так просто.

- подумай дважды, прежде чем выкинуть что-то еще, - сугимото разворачивается, смотрит. умнее будет промолчать, зарыть свои сомнения в укромное место, чтобы потом разобрать на составные части, но он не может. под ребрами скребет и скулит, желая выпотрошить подозрительно пахнущую (ничем) тушу, чтобы посмотреть, что внутри. сколько в тебе смысла, толка, можно ли поворачиваться к тебе спиной. в абашири - придется. там огата останется так далеко, что сугимото до него не дотянется сразу. но обязательно доберется когда-нибудь позже.

раздражение гудит, как закипевшая в котелке вода.
- никакая винтовка иначе тебе не поможет.

Отредактировано Sugimoto Saichi (2022-04-26 16:09:34)

+1

6

На Хякуноске всё зарастает быстро, как на уличном коте – быстро затянулась сломанная челюсть, хотя есть нормально он не мог еще пару недель после того падения со скалы, быстро вернулась в норму выбитая левая рука; затянулся порез на щеке, оставленный Токишиге – у-у, как тот бесился, быстро сошел синяк, оставленный выстрелом в бинокль – только небольшая вмятина осталась на груди, незаметная совсем. Быстро отросли волосы после побега – быстро и это сойдет, толчком в плечо оставленное, для него сравнимое с ударом кулаком. Хякуноске не уклоняется, не отступает, нутром чувствуя, что за любое резкое движение ему сейчас вцепятся в горло. И на сей раз Сугимото дотянется, а он не успеет отскочить.

«Ублюдок», - у Хякуноске всегда прохладная кожа, белая, гладкая, как у акитской красавицы – у Сугимото кожа горячая, в буграх шрамов, мягкая, как обнаженная, вспоротая плоть. Обжигает – надвигается мощной волной запаха вспотевшего за день тела, гнева, ярости, дыма от очага. Он сам словно дымится – подозрениями, которые тяму не хватает облечь в слова, и ревнивым недоверием. Словно Огата посягает на что-то, принадлежащее только ему, Сугимото – ха-ха, вот уж правда, такого дурака еще поискать придется.

- Я? Видел? С чего ты взя-ал, - Огата выдыхает ехидным мурлыканьем, тянет гласные, задевает выдохом торчащее ухо. – Но тогда разве не странно, что их больше никто не увидел, а, Сугимото Саичи? – странно, что опытный охотник айну (или тот, за кого себя выдает Кироранке), следопыт матаги, и чуткая, как лесной зверек, Асирпа, не увидели признаков враждебного присутствия возле горячих источников. Но ведь знали, были предупреждены о том, что в округе промышляют бандиты. И только Огата озаботился тем, чтобы разведать обстановку. А сам Сугимото что делал в то время? Подставлял себя рукам слепого массажиста? Расслаблялся?

Запах серы в воздухе, влажноватый, едкий, делается словно резче.

- Если ты позволил застать себя врасплох, то не обвиняй в этом других. В особенности, тех, кому не доверяешь, - Огата роняет слова – едкие, каплями кислоты. – Или хочешь поведать мне, как нужно работать в команде? – ты же первым скажешь, что мы с тобой не товарищи, Сугимото Саичи, так чего ты тут выебываешься, фасон жмешь? Перед кем? Не пытайся прикидываться, у тебя это получается просто отвратительно.

- Вздумаешь напасть – подумай, что на это скажет твоя синеглазая богиня, - «мегами-сама» Хякуноске выплевывает почти издевательски, позволяя прорываться густому, как смола, как булькающая горячая грязь в фумароле-бокке плотным пузырем, раздражению. – И не разочаруется ли в тебе, - а ведь когда-то именно Асирпа спасла Огату от вполне вероятной смерти от рук Сугимото. Сейчас это вспоминается чем-то крайне далеким, ненужным, сомнительным (ложью) – словно она спасла кого-то другого.

Отредактировано Ogata Hyakunosuke (2022-04-26 11:24:19)

+1

7

огата сам послабляет ему цепи. сам сует под нос свои издевки как кусок свежего мяса, а сугимото знает, что голод и злоба одной природы. кроваво-красная вспышка перед глазами, импульс тока по крепкой сжатой челюсти. сугимото впору корить себя за несдержанность, но все это время он, между прочим, держался. усыплял чутье, препарировал свое недоверие, пытаясь добраться до его сути. все пустое: огата стирает все усердные попытки саичи найти ему оправдание одним жестом, красивым и метким словно удар.

сугимото не уворачивается, лишь хмуро сводит брови на переносице, самую малость не веря, что огата действительно это делает - хватает его за шкирку, будто щенка, и тыкает в косяки. свой яд под языком словно копил нарочно и сцеживает с таким удовольствием, что взгляд сугимото все остреет, темнеет, жжется. как ему будет спокойнее спаться под этим небом, если огата окажется непозволительно далеко от всего того, что ему дорого.

спусковой крючок у всех на виду. сугимото можно обмануть во всем, кроме асирпы, а ее имя - щедро вылитый прямо под угли бензин.
- хорошо, - лицо его на миг светлеет. выделываться у него получается совсем наивно.
огата рядом, даже руки протягивать не нужно; послабленный поводок приводит механизм в движение, а за ним - клацает слюнявая пасть. щелчок как затвор винтовки или лязг цепи. там, где опасность - бей. она у огаты под мертвенно-белой кожей.

сугимото заносит локоть и вмазывает ему по челюсти.
- я больше не позволю, чтобы меня заставали врасплох, - чеканит, демонстрируя, как криво выучил урок, что пытались ему преподать, - особенно те, кому я не доверяю.

он никогда ей не соврет, скажет все, как есть: что огате нельзя доверять, что он всегда в ожидании удобного случая, что он обязательно выйдет им боком. черные кошки - плохая примета. асирпа поймет, ведь всегда понимала. огата никогда не хаотичная величина, он - противопоставленная сугимото. больше, чем просто не товарищи. и тот находит в себе взаимность: отвечает на скользкий едкий ум вышедшей из-под контроля грубой силой.
сугимото винит себя во многом, но точно не в подозрительности. если с асирпой что-то случится, то с огаты придется сдирать его кожу живьем, даже если на ней ни единого следа.

прохладный воздух вдыхает полной грудью - на долю секунды становится легче. распусканию рук никогда не придавалась сакрального значения: это просто хруст кости и взбесившаяся кровь. огата знает, что его ждет, когда он открывает свой рот - сугимото не будет думать лишний раз, прежде чем замахнуться. он в этом плане прозрачный, почти что простой. словно требовалось напомнить самому себе о том, какая схема в его жизни единственно рабочая без осечек, и что сейчас совсем не время для компромиссов. бить огату - крайне редкое удовольствие, почти что деликатес. дорогое, ценное, и сугимото смакует это секундное чувство превосходства над тем, кто на мгновение кажется беззащитным. кроме пустого трепа, что он ему сделает.

если забрать у него арисаку.
сугимото дергается к винтовке, пытаясь на всякий случай перехватить ее, хотя бы пока огата не перебесится, и тихонько шутит:
- скажем, что ты сам нечаянно поранился.

+1

8

Его легко недооценить – так всегда было. На расстоянии держащийся, обходящий опасность по дуге – над этим смеялись. Называли трусом и тормозом его, застывшего на точке у подножия клятых сопок Порт-Артура, клеймили пораженцем, грозили наказанием за невыполнение приказа – а Огата подносил к глазам армейский бинокль, и стрелял, не меняя позиции, стрелял, пока в наступление бежали другие. Пусть думают, что хотят – это удобно, это позволяет опережать таких вот дуботолов, вроде Сугимото, пока они пребывают в своей великолепной уверенности, что что-то да знают наверняка.

Дважды на одно и то же Огата не попадается – и удар, способный заново сломать ему челюсть, приходится по физиономии вскользь. Все-таки, недооценить его очень легко – между прочим, Токишиге тоже вскоре это понял. Огата опасен, потому что учится на тебе. Учится на твоих и своих ошибках, изучает черным, как зрачок винтовочного дула, взглядом снайпера – и, когда настанет время, спуску не даст. Каждого занесёт в реестр своей памяти, - он отступает на шаг, утирая темноватую, аккуратной кизилово-красной каплей выступившую из носа юшку. Почти увернулся, словно даже поддался. Если Сугимото изволит помесить его кулаками здесь, то это будет даже весело. «С чего бы?» - под ощущение горячего обруча, обхватывающего голову, под клокотание ненависти где-то за градиной, он остается стоять на месте – вопреки себе, вопреки привычной осторожности, сверля глазами исчерканную шрамами физиономию. Смерть тебя не берёт, да? – перед глазами (не иначе, от удара) на коротко мгновение все плывет, и черты лица Сугимото перелепливаются, перекладываются в другие, проклятые, знакомые, шрамы скрадывает темнота, и Хякуноске почти слышит голос – слегка певучий, чистый, обращающийся к нему совсем другими словами.

«Ани-сама!» - его как подбрасывает от голоса, от эха в голове, быстрым движением винтовкой, это неправильно, еще успевает сказать себе Хякуноске, еще успевает подумать – это неправильно, это бенадежно, Юсаку мертв, а перед тобой – тот, с кем в открытом бою не совладать, да чего ты трепыхаешься, что за ерунда, разве ты так поступаешь? – но он и сам знает, как нужно отклонить удар, чтобы не достало прикладом, как перехватить идиота (он сам – тот идиот), вздумавшего атаковать на такой дистанции, с такой позиции, такого противника. Не удивляется, когда «арисака» падает где-то рядом, а руку и хребет прошивает острая боль – Огата, скорее, расслабляется, входя в опрокидывающий его захват словно мешок с соломой, словно податливый кот. «Не сопротивляйся», - то, что он вынес для себя из рукопашных поединков. Заставь противника поверить, что ты слаб – а силе противопоставь податливость, поглоти ее, заставь утонуть, будто он бьёт по воде.

Воды не получается – под лопатки Огату ударяет лесная подстилка, сверху на нем сидит Сугимото – оскаленная звериная рожа, посветлевшие глаза, от ярости чуть только пар из ушей не валит, как у паровоза. Огата ухмыляется, хрипло выкашлянув кровь из разбитого рта – ну-у, что ты будешь делать теперь? Ведь всё так правильно, его можно – и нужно только ненавидеть. Он почти благодарен этому изменяющемуся лицу, искаженному яростью, оставайся таким, не смей меняться и делаться добрым, не смей превращаться в призрака.

- Кх-ха-а… - низкий смех. Ну, повалил ты меня. Что теперь, уёбок? – боль подступает к Огате замедленно, терпимо, смытая волной кислоты – жжется внутри, поэтому снаружи совсем не больно. Если бы его было так просто одолеть, а? – он только щурится чернотой снизу, раскинувшись под Сугимото с видом победителя.

- Ха-а… ну, а теперь что? – выдыхает Огата, облизнув кровавые губы. Бей, ломай, уничтожай, ты, дикое животное, сатаней, ну! Становись собой, не пытайся влезть в овечью шкуру мирной жизни, не притворяйся перед самим собой, хотя бы – даром, что ты обманываешь свою девчонку.

Отредактировано Ogata Hyakunosuke (2022-05-02 12:19:37)

+3

9

оружие падает с глухим ударом, куда отчетливее сугимото слышит скрип своих зубов. они как звенья ржавой тяжелой цепи, что ненароком пришла в движение, разбудив своим лязгом даже того, кто на ней смирно сидел. только и ждал повода, а у огаты их на любой вкус. его кости еще не хрустят, но мышцы - плавно гнутся под приложенным давлением сильных рук. сугимото делает все без меры: хватило бы совсем меньшей силы, чтобы налепить на огату ярлык проигравшего, но он щедро отсыпает со всей дури. ее навалом, чуть меньше только ярости. отсутствие сопротивления ощущается как издевка. я закапаю тебя живьем в эту землю, тоже будешь смеяться?

и земля становится как никогда близко. ничуть не кладбищенская, пахучая, живая. огата падает на нее со звуком, схожим с арисакой - без возни и отпора и лишь потому, что его легко кинули. у сугимото гудят мышцы: им мало этой слабой затравки, раз уж начал, то дай сжатым пружинам вытянуться, расслабиться до конца, выполнить свою задачу. он никогда не про компромиссы и разумные ограничения, он тяжелый и прицельный, как пушечной ядро с слишком большой зоной поражения для того маленького человека под собою. кровь на лице огаты выглядит поэтично, если бы саичи хоть сколько-нибудь понимал в долбанной поэзии. ему даже не нужно смотреть на нее, он словно может чувствовать ее запах, чтобы знание, что где-то рвутся раны и проливается драгоценное, вело его к единственному месту, где он все еще пригоден. бессмысленной бойне, где призраки прошлого не отпускают живых из-за закостенелых обид.

вместо пелены - красный тревожный туман. вместо сигнальных огней - хрипой самодовольный смех, идти на который себе же дороже. огате нужно заткнуться, прямо сейчас притвориться мертвым и замереть без движения, но алый рот его ломается, раскрывается, словно рвется дыра на холсте. у сугимото нет ни одной идеи, как заставить его заткнуться, кроме одной - разорвать пасть голыми руками, вырвать челюсть, там даже наметки есть, маркеры, где хвататься, чтобы трещины были больнее. огата = идеальная жертва и тренажер для снятия стресса. никто даже не будет задавать вопросов, никто не будет осуждать; крепкое тело и слабая воля порвется как лист бумаги. наваждение похоже на разыгравшийся аппетит, сугимото боится, что откроет рот и оттуда капнет слюна.

он весь как капкан, из которого огате не выбраться целым. огрызи себе что-нибудь, чтобы вылезти, например, твою непомерную гордость, что заставляет скалиться и стирает инстинкт самосохранения под ноль. это на редкость глупо - не следовать их зову, и поэтому сугимото ведется за ними, своими кричащими инстинктами. крепче сжать кулак, вдарить по челюсти снова: больше крови = больше азарта. пальцы сугимото, как зубцы металлической пасти для охоты на медведя, смыкаются у огаты под подбородком и пачкаются в грязно-алой жиже. сугимото - стальная клетка, и ключ он глотает, кадык следом дергается. он кренится ближе, передавливая огате вздымающуюся при дыхании грудь, и сам не дышит, а будто огню из глотки позволяет вырваться на свободу.

- только дай мне повод убить тебя, - низко, грудно и самую малость восторженно, - огата.

разговоры с совестью - пустая трата времени, и ее голос сугимото ни за что не расслышит сквозь рев разоравшихся зверей. его рука сползает с челюсти на горло, размазывая кровь, будто пытаясь ее стереть, но взгляд сугимото совсем дуреет от вида ее блеска. под пальцами замирает крепкая теплая шея: чтобы ее переломить понадобится обе ладони. выстрел с сотни метров - это совсем не про смерть; это холодный расчет, снег во рту и что-то близкое к математике. бумажная клетка и простая формула. сугимото знал смерть иной: трепещущим сердцем из раскрытой нараспашку грудной клетки, щедро приправленным криком, слезами и грязью. наглой, откровенной, прямолинейной, смотрящей добыче прямо в лицо.

и сугимото смотрел, подняв голову. ни единого скрытого мотива, все так до одури просто. под пальцами билась живая артерия, но совсем не билось обездвиженное тело. сугимото сдвинул ладонь: кровь на белой коже горела еще ярче.

Отредактировано Sugimoto Saichi (2022-05-07 18:20:59)

+1

10

Во всем мире нет, думает Огата сквозь рвущееся  через хватку рук Сугимото на своем горле дыхание, во всем мире нет силы, что меня сломает. Бей. Круши, души – он выправится. У него девять жизней. И Сугимото его не убьет – он сам своего рода бессмертный, Огата Хякуноске. Заламывает череп болью из не так давно зажившей челюсти – ему не жаль, не страшно. Инстинкт самосохранения смыт собственной же кровью, стерт под натиском слепящей ярости Бессмертного, - Огата запрокидывает голову, и в хриплом дыхании клокочет смех, царапая ладони Сугимото Саичи. Тот не убьёт его – убивают быстро, звери не играют с добычей, такие, как Сугимото – он же не кот, чтобы играть с задушенной мышью, задушенной, ха-ха, он просто дикая псина, которую непонятно что держит за ошейник. «Непонятно?» - во рту сладковато-солоно от заполнившей его крови, сумеречное темно-синее небо отблескивает глазами девочки с нездешним именем. Э-эй, Асирпа-а… ты где?

Смотри, твоя псина взбесилась.

Огату душат – а ему смешно, потому что ты не можешь меня убить – чернота выплескивается за окружность зрачков, заливает радужку, Огата дергается  конвульсивно под придавливающим его телом – и смеется сильнее. Руки кладет поверх запястий Сугимото, цедит разбитым ртом, задыхается, продолжая смеяться:

- У тебя всегда… стоит, когда… убиваешь? – Бессмертный крупнее, руки у него длиннее, сидит, получается, прямо у Огаты на бедрах. И то, что в пах Хякуноске упирается, ну никак нельзя перепутать с забытой в кармане морковкой – горячее – Сугимото весь горячий, но здесь особенно, плотно-упругое, притирается к паху, и Огата различает темные полосы румянца на скулах оскаленной морды, просвечивающего сквозь шрамы. Это от ярости? Или возбуждения? – он не отказывает себе в удовольствии двинуть бедрами, хотя какое удовольствие, тут это конвульсия почти что, его же душат. У него нет стояка на забавы с удушением, но соврал бы, что не завёлся на чужую ярость.

- В Порт-Артуре… тоже? В Мхх… Мук… дене? – в глаза подступает темнота, уже со всех сторон. Но Огата чувствует прожигающее даже сквозь брюки, сквозь кожу, сквозь кости чужое возбуждение и ненависть. Это приводит в чувство, словно его окатили кипятком, но глаза закатываются, Огата почему-то вспоминает, как стрелял вовремя наступления, как плечо превращалось в исходящий болью губящий камень, как кругом него россыпью фальшивого золота сверкали гильзы, как он не дышал, превращаясь в винтовку – и потом поднимался на непослушных ногах, слегка сгорбившись, потому что тянуло в паху.

Видишь, Сугимото Саичи… мы с тобой очень похожи, - Огата сжимает запястья Сугимото сильнее, выгибает шею, словно ожидая, что в неё сейчас – такую белую, с кровоподтёками от пальцев, вот-вот вцепятся звериные клыки.

+1

11

их легко спутать. симптомы совсем одинаковые: учащается пульс, пересыхает рот, сдавливает грудину, напрягаются движущиеся мышцы. и ржавым гвоздем в пустую голову входит стремление сделать что-то, чтобы твое лицо изменилось. сугимото думает, это злоба; ему знаком ее беспощадный жар и сгущенные краски. она ставит перед глазами красную точку, и весь остальной мир за ее пределами перестает существовать.

теперь их две - они дрожат у огаты в черных глазах. блестят и дразнятся; сугимото как загипнотизированная змея, начни бы они двигаться, и он потащился бы за ними по земле. туда, где не будет даже света великодушно рассыпанных по небу звезд, где останется только тьма, густая и вязкая, как болото, чтобы проглотить в себе их обоих целиком, связанных в один клубок, и больше никогда не вытащить на солнце.

у огаты так мало шрамов, и только сейчас он себя не бережет. сугимото чувствует его пульс, убеждается, что тряпичная кукла набита живыми органами, а кровь изо рта не бутафория. гадает, сколько жизней у огаты осталось в запасе, чтобы так бездарно разменивать эту. хочется грызть, рвать, рык скребется в горле, царапает изнутри. это ярость, ее знакомый вкус пепла на языке и стянутые предвкушение внутренности.

белые зубы в оскалившемся рте огаты раздражают. его гортанный смех, сливающийся для сугимото в белый шум, раздражает. то, что он несет, выбивает саичи из вязкой тьмы в алое пекло, следы которого загораются у него на лице. огата дергается - сугимото ошпаривает огнем. что-то перепуталось, поменялось, злая вода потекла не в то русло. кровь ему мутит не впрыснутый в нее яд, а собственная заведенность. сугимото на долгое глухое мгновение теряется, позволяя стыдному осознанию, что он возбужден, а не только разозлен, затопить до краев его голову. а затем раздражение накрывает новой волной. почему огата заметил это раньше него, почему он использует это против сугимото, почему он продолжает усмехаться и провоцировать, словно весь контроль остался у него в руках.

сугимото выдыхает сквозь зубы. плевать, у него в руках кое-что лучше - сам огата. он ведется без капли раздумий. в черепной коробке тревожный звон, зато жар от кожи становится понятнее. он не закончится, если огата умрет. впрочем, как и полыхающая ненависть.

- заткнись, - он рычит, щелкает пастью. стыд выкручивает всю запущенность положения на максимум, лихо опрокидывая в пожар еще канистру бензина. сугимото вспыхивает - лицом, телом, что резко начинает понимать, насколько драка похожа на близость. и что каждое движение огаты не попытка выбраться из захвата, а новая издевка, на уровень сложнее. его пальцы, от которых сугимото избавляется, опуская свои ладони вниз по вытянутой шее. кровавый след стекает на голые плечи, сугимото останавливает ладони у огаты на груди; под ней что-то бьется и откликается.
его бедра, которыми он ведет, заставляя огонь чужой ненависти переброситься на ее создателя, потому что сугимото пронзает позорной мыслью, что ему не хотелось бы оставаться дураком в таком положении в одиночестве. что хотелось бы, чтобы что бы он там ни перепутал, было взаимно.

воздух из пасти выходит с шумом. его грязная рука сползает ниже. нужно ударить, вцепиться, вырвать кусок мяса; пальцы грубо проводят по коже и не тормозят, даже встречаясь с поясом штанов. сугимото до сего момента не волновало, что огата полуголый, а, может, в этом и была вся причина. он сам весь в броне из одежды и неведомых богу принципов, но руками его управляют те демоны, что давно не показывали носа. они смелы и скромны в равной степени. его ладонь сжимает член огаты сквозь ткань, и нелепая мысль о том, что все это еще можно оправдать насилием, остается им самим неуслышанным. в крайнем случае, огату все еще можно убить. собственное возбуждение - зыбкая топь, по которой сугимото не знает, как ступать. он хватается за то, что ему знакомо, и лицо его вновь искажается гневом:
- заткнись.

+1

12

Дыхание сбивается, будто ему мало навалившегося на грудь веса, будто горлу недостаточно сдавливающих его рук – Огата дергается, стукнувшись затылком о мягкую прошлогоднюю хвою, его как приковывает к лицу Сугимото, опять поплывшему, опять изменившемуся – из-за оскаленной морды бешеного пса на мгновение проступают черты опешившего щенка, и Хякуноске дергает волной сбитой плотно, судорожной ненависти – это Юсаку, это снова Юсаку, нелепый, робкий, прячущий желания, взмокшие торопливые ладони, взгляд под козырьком фуражки. Тогда, в чайной, он смотрел в расстегнутый ворот мундира Хякуноске, словно на внезапно открывшуюся истину – истину о себе. И вечно прячущиеся в тени глаза блестели темным желанием сквозь длинные ресницы – но страх оказался сильнее, Юсаку сбежал, испугавшись – как Хякуноске хочется думать – не отцовского гнева, и не суеверий, а собственной внезапно проснувшейся похоти. Как у Сугимото сейчас – ого, странно, да, на что это мы реагируем? – жадная, жесткая рука шкрябает по белой коже, вниз, по животу до паха, и Хякуноске невольно прикрывает глаза, на миг – импульс отдается, начавшийся где-то под горлом, докатывается до самого низа, крепнет, завязываясь узлом, разрастается. Эта рука – рука новичка; будь Сугимото Саичи опытней, он бы не мешкал, он бы воспользовался случаем – ничем не подкрепленная догадка, но Огата и не обязан додумывать эту мысль; в колебаниях Сугимото ему читается, как отпечатками на коже, как прожигающей сквозь фундоши ладонью, неуверенность: я точно это делаю? Это точно со мной? Невинный, невинный, да? – он дергается снова, кусая жилистую шею, рядом со шрамом от пули – такой калибр пробивает оленя навылет под лопатку, Сугимото тоже пробило, то он вишь, жив, - Огата толкается к руке почти ленивым, неспешным движением, чувствуя во рту привкус соленой от пота, мягкой до странного омерзения влажноватой кожи. Реакция себя ждать не заставляет – та самая, какой Хякуноске добивается; его подминают под себя в однозначном манёвре, это уже не дзюдо, не потасовка, это высвобожденная похоть, принятие себя, желание быть соблазненным. Черты лица Юсаку опять колышутся перед глазами, голос его – нежный, грудной, глубокий, не имеет ничего общего с хриплым рычанием безумной псины, но здесь и сейчас всё одинаково – как бы Сугимото Саичи ни противился, себя не переборет, осквернит себя связью с тем, кого ненавидит всем своим существом. Поддастся, потому что дьявол знает, как давить на человеческое, а у Огаты Хякуноске был лучший учитель для этого – и собственный зоркий глаз. Цуруми-чуи-доно можно ненавидеть, но не восхищаться им невозможно – впрочем, здесь и сейчас точно не до Цуруми-чуи, не до золота, не до интриг и тайных помыслов – всё на ладони, в ладони, да-а, Сугимото Саичи? Хочешь трахнуться?

- Кондо… сказал… чается… - голоса, голоса с дальней стороны – там, где другая тропинка, освещенная несколькими бумажными фонарями, ведущая прямо к рёкану, не та, на которой столкнулись Огата и Сугимото. Старики самураи погрели косточки в источнике, и возвращаются, вместе с Ушиямой – достаточно далеко, чтобы не увидеть (еще и в темноте), что происходит тут в кустах, но и достаточно близко, чтобы услышать хриплое рычащее дыхание Бессмертного, и характерную возню.

Какой горячий, успевает подумать Огата, под одновременное прикосновение холодного вечернего воздуха к коже (он не сопротивляется рвущим на нём одежду рукам, это ведь часть соблазнения, осквернения), и ощущение навалившегося на него тела, под лихорадочно шарящие по талии и бедрам влажные (как у Юсаку, ха-ха) ладони – Сугимото не выглядит, Сугимото становится зверем, псом в гоне, который выебет любую дыру, хоть дырку в дереве, плевать. Что же, тем хуже для него – но Огата все-таки не дерево, Огата сжимает напряженные бока коленями, ногтями впивается в лопатки. Торчащие лохматые волосы Сугимото чиркают колючей щеткой по щеке, и шепот Хякуноске почти не разобрать:

- Сто-ой… т-ш-ш, - они как-то на грани уже, на самом деле, на точке невозврата – член Сугимото елозит по паху Огаты, недвусмысленно, по-кобелиному, тычется между ног мокро. – Ты же не хочешь, чтобы об этом все узнали? – грудь Огате обжигает резкий выдох. На примятую траву рядом падает, качнувшись, армейская фуражка.

Отредактировано Ogata Hyakunosuke (2022-05-09 05:13:56)

+1

13

на лицо огаты в кровоподтеках не хочется смотреть, сугимото боится увидеть в черных зрачках отражение рухнувшего ему на голову неба, такого же черного и безжизненного. ему нравится по-другому: не видеть, а чувствовать кожей и тем, что вшито в нее так глубоко, что не вырвать никакой воспеваемой саичи ненавистью. тем, у чего нет понятия друзей и врагов, есть только добыча и желание ее рвать на куски. сугимото пытается этого не делать, но ткань шуршит, скрипит под неосторожными пальцами. чужое возбуждение совсем не комплимент - так, подачка проигравшему.

не доверять огате не значит не доверять тому, что между ними накалилось, застыло цепью. сугимото чувствует, как за нее его тянут - вперед, к огате, и наклоняется ближе к запаху желанной крови. не знает, что делать, но делает, на подкорке вспыхивает воспаленная мысль о том, что что может быть трудного в том, чтобы причинить огате вред, нанести увечья, доставить боль, будто все это все еще не про ласку. зубы смыкаются, и сугимото нравится, что они понимают друг друга: давай, надави сильнее.

команда для самого себя, и он давит грубыми ладонями, что никогда и не были нежны. радуется, как щенок, тому, что с огатой можно не церемониться. наваждение как бочка с медом, в которую его с головой засунула мягкая рука, и он задыхается, давится, наполняется горяче-сахарной слизью, как будто внутри всегда было пусто. похоть находит себе уютное место, свободных у сугимото до черта много.

он ничего не слышит, кроме собственного сухого загнанного дыхания и фантомного бульканья вскипевшей крови. неосторожный, неосмотрительный, он весь - к огате, и сперва реагирует именно на него. на то, как он хватается, и его голос, в отличие от всех остальных, звучит как сирена, команда и командирский приказ. сугимото судорожно тормозит свои горячие ладони, крепко вжимая пальцы в белое бедро, и замирает сам. в зацепившейся тишине перестает звучать дыхание, кожа, ткани; сугимото распознает чужое присутствие - по-настоящему чужое, неприятное. была бы шерсть - встала бы дыбом. но безмолвие действует, как глоток свежего воздуха; сугимото выныривает из липкого беспамятства, невольно фокусирует взгляд, и осознание его догоняет. трещины ползут по фасаду, и камень начинает дрожать. сугимото знает этот запах, эти глаза, эти недобрые мысли и ложь во спасение. знает огату; и все рушится в один миг, с грохотом рассыпаясь в груду цементной пыли. если кто-то узнает, на драку уже не списать. если будут вопросы, у сугимото не найдется никаких ответов. он честен перед собой: стоящий член и сдавленная дыханием грудь - это все огате то ли наградой, то на наказанием. твоя вина, твоих рук, слов и мыслей дело. но это должно остаться между хищником и жертвой, забывшими, кто какую играет роль.

будь они по любви, то, наверное бы, смущенно хихикали. но сугимото - по странному стечению обстоятельств, и он напряжен, натянут как струна, не хочет обнаружения и хочет огату. какая отвратительно грязная тайна, вот бы ей таковой остаться навечно. он обращается в слух, провожает рядом звучащие шаги, успевая восстановить дыхание и выдать себе каплю осознанности. в полумраке выцепить взгляд огаты, задаться вопросом, а ты понимаешь, что делаешь?

его рот приоткрывается, и сугимото сводит брови на переносице; только попробуй задать хоть еще один свой ебучий вопрос. рот огате затыкает голодная пасть сугимото, вдох застревает посреди глотки, и кровь кровь кровь его остывшая ядовитая кровь оказывается у саичи на губах, клыках и мокром языке. спусковой крючок - цепь рвется, животное распробовало плоть, и отдаляющиеся шорохи посторонних как благословение на охоту. хочется чувствовать ее голой кожей, раздетого огату разглядывать нет сил. сугимото ведет ладонью по его боку, бедру, до самой коленки, сгибая ее, и тычется членом в горячую кожу меж его ног. болезненное трение не помогает, и сугимото опускает глаза. собственный член блестит от смазки, а огата раскрытый, растерзанный, еще долю секунды - и будет разорванный.

Отредактировано Sugimoto Saichi (2022-05-09 00:32:13)

+1

14

Кровь клокочет в горле – или это смех? – Сугимото забирает его дыхание, вгрызается, впивается, будто упырь, как дикий зверь – а-а, он такой и есть, затыкает рот, рвет губы, но это ведь поцелуй, ты же понимаешь, Сугимото Саичи, понимаешь? А-а, не отвертишься и от этого; Огата выдыхает, запрокинув башку, словно колыхнувшийся в ней кровавый туман внезапно обрел воплощение, вес, назад потянул, заставил вжаться спиной в лесную подстилку. На мгновение ему становится жарко до раскаленного – туман из головы стелется, заполняет тело, будто дирижабль, на котором удирали из Асахикавы – газом, выдох окровавленным ртом получается протяжным, негромким – Огата так-то тихий, всегда – тихий до жутковатого, Сугимото трется об него, словно не решаясь. Огате снова становится смешно – жар вырывается из тела, заставляет вцепиться в вихрастые немытые волосы, почти что обнять Бессмертного за шею. В пряном, потном запахе кожи, в этом трении, в хлопотливой возне – весь он сам, Сугимото Саичи, Огата не собирается ему потакать, или идти навстречу, не собирается его жалеть.

Давай, сойди с ума окончательно; на ухо ему уходит звериный рык, кажется, в изгиб шеи вонзились зубы – Огата перехватывает его внизу, ведет сжатой ладонью под песьё дерганье бедрами, под конвульсивные толчки. Нормально, - и направляет в себя, по-прежнему клокоча смехом под прихватившими за нее зубами. Боли не чувствует – ну, или почти, сказал бы, что, дескать, ему ли привыкать, но все куда проще, просто высокий болевой порог. Звериная ярость Сугимото заполняет Огату камнем, упавшим в воду, выбивает воздух из легких, сводит шепчущим безумием, на мгновение снова меняется местами с Юсаку, и Хякуноске встряхивает не глубоким толчком, но собственными видениями – он скалится, прижатый к земле, закрывает глаза на мгновение, оглушенный напором, которого, впрочем, не боится. Его заламывал Токишиге – Токишиге тоже ненавидел Хякуноске, ненавидел, и велся за ним, тянулся, хотел. Думал, что чего-то добивается; они с Сугимото чем-то похожи – песьей своей натурой, только Бессмертный псина дикая, бродячая, а Токишиге – дрессированная, лютая, ебать какая умная овчарка, которая прекрасно знает, что можно делать, а что нельзя, и делал то, что нельзя, в идиотском стремлении спровоцировать. Ну так, не на того напал.

Этот вот – тоже, - пальцы скребут по бугристой от шрамов, мягкой спине. Как же тебя убить, Сугимото Саичи? Только отравить? – оскаленная пасть опять выдыхает Огате в рот, слюняво, жарко, он морщится, кусает в ответ. Дразнит – не как Токишиге, тот только доебывался, тот только и умел, что доебываться – и потом они вдвоем зажимали кого-нибудь в уголку, когда Усами совсем уж яйца на мозги давить начинали. Какие уж там нежности, какое уж там что-то – ебнутая, сверлящая нутро похоть, заставляющая вбиваться в чей-то рот или зад остервенело, как долбит сейчас его Сугимото. Надолго не хватает, а? – как Огата и предполагал, знал, сука, все-то он знает, начиная от частого дыхания, до песьего какого-то скуления, до сводящей нутро судороги. Он просто прикрывает глаза, сжимая себя за член – рукой двигать неудобно, навалившийся Сугимото тяжелый, как могильная земля. Ему в шею, опять чуть повыше следа от пули, уходит почти бесшумный выдох, долгий и прохладный. Хякуноске обмякает, откидывается на лесную хвою затылком, позволяя себе несколько мгновений пустоты и тишины.

Отредактировано Ogata Hyakunosuke (2022-05-09 07:08:05)

+1

15

жар из пасти сугимото не знает чем тушить. он клокочет, множится, душит огненным дыханием, которое по инерции удается выпустить только огате в шею. бесцветную, безвкусную - сугимото сжимает зубы на его коже, точно зная, что силы и беспамятства хватит, чтобы прокусить ее до мяса. вонзить клыки до самой артерии, разорвать ее в клочья, напиться кровью, и она, наконец-то, расскажет, из какого дерьма ты соткан; но у сугимото нет острых клыков, есть только жаркий слюнявый рот, пятнающий огате шею без спроса. все эти метки будут как награды с войны, в которой ты, по своему мнению, победил.

сугимото растерян, потому что не знает; даже если хочется сделать огате больно, причинить ему самый страшный вред - храбрости, глупости и жестокости не хватает. не пес вовсе, а безмозглый щенок, что мог бы вырасти в послушную хорошую собаку, но никому не нужны домашние питомцы. черные времена хотят видеть зверей, черный человек под ним хочет быть во власти животного; сугимото смелеет, когда его направляют. укажи дорогу до дичи, и он сорвется с места. срывается почти сразу: голову затягивает туманом от сладко-болезненного возбуждения, которое тонет в узости, жаре и тесноте. будто все это правильно и не пахнет неизлечимым бешенством. огата внутри куда сговорчивее, чем снаружи - сугимото так просто в нем двигаться, без боясь ничего и думая только о себе. как доставить исключительно себе это удовольствие - толкнуться сильнее и глубже, быстрее и резче. не думать об огате, вдавливая пальцы в его белые бедра со всей силы, чтобы, не дай бог, не вырвался.

по взмыленной холке скользнула ладонь - почти нежно, но сугимото быстро опомнился. не притяжение, а просто случка, механические движения не про любовь, а про снятие напряжения с налитого кровью члена. кончить в тугое жаркое нутро, и неважно кому оно принадлежит. рот в рот - не поцелуи, а отчаяние, и вкус чужой слюны и крови сугимото забудет, как страшный сон, как бы сильно не смыкались его зубы у огаты на губах. не было никаких ран, потому что пальцы саичи давили, но не рвали; и не было никакого в клочья порванного тела - был огата, принимающий, несопротивляющийся. сугимото совсем не думалось о том, что по его плану, а что - совсем нет. красное марево в голове, надсадное дыхание в ухо. касаниям его губ в мокрую шею огаты ни за что не превратиться в поцелуи, но если бы можно было слиться теснее, сугимото бы себя потерял. в движениях члена внутри все больше свободы и нетерпения, и липкие пошлые звуки - удары кожи о кожу - громче, чем колокол в голове. это не ненависть - что-то страшнее и хуже, сложнее и обманчивее, потому что то, что ты хочешь уничтожить, не должно хотеться трогать все больше и больше. но у сугимото влажные горячие ладони, не знающие пути - лишь бы огладить, надавить, коснуться. и правда о том, что запах у огаты тоже есть, бьет поддых непозволительно сильно: сугимото лижет его с соленной кожи, зная, что не попробует более никогда. из глотки рвалось - живое, громкое, то ли скулеж, то ли рычание, и хрипло оседало на истерзанных заалевших губах.

как давно ему не было так ослепительно пьяно. развести ладонями бедра, дернуть посильнее на себя, выбивая воздух из легких. похоть слаще и приятнее злобы, поэтому завладевает сугимото еще быстрее. он ей отдается, а трахать огату можно не сдерживаясь, и в этой грязи, помешательстве, бешенстве наслаждение почему-то самое чистое, прозрачное и простое, бери и ешь. под напряжением очерчиваются мышцы его дрожащих вспотевших рук, а на сухих губах безмолвно дохнет полустон. сугимото ничего не спрашивает и не тянет время, ему нужно здесь и сейчас кончить как можно скорее, не вынимая члена и внутрь; в секунду слабости - придавить собой огату так, будто это все еще попытка задушить. между ног липко и влажно, и сугимото дает имя забившемуся в горле комку - это ненароком выскочившее сердце повелось на зов из чужого дыхания.

+1

16

Интересно, слышал ли кто-нибудь, утомленно думает Огата, предполагая, что все-таки нет – словно нарочно, поднялся ветер. На земле не так чувствуется – еще долго не почувствуется, кожа раскаленная от жадного собачьего дыхания, от мнущих ее рук. Хякуноске открывает глаза в смутно колышущиеся вверху верхушки сосен, шумящих на поднявшемся ветру. Слушает треск и скрип сучьев, что становятся громкими, громче ударов собственного сердца, громче шума крови в ушах. Никто их не услышал. Может быть, догадается потом, но… кому до этого может оказаться дело, кроме Асирпы?

Ладно, ладно. Пора и честь знать, - он гибко и неторопливо опускает ноги, приподнимается на локтях, стряхивая с себя Сугимото, вильнув под ним бедрами, выгоняя его из себя. Невольно сжимаясь – чувство заполненности сменяется тянущей болью, вполне терпимой. В горле – комок чего-то непроглоченного, что хочется или выблевать, или протолкнуть дальше. Голова ясная-ясная, как будто стеклянная; Огата откатывается в сторону, поднимается на слегка подкосившихся ногах – те побаливают, да что там, все тело болит, как после драки. Что же, ощупывая распухшую челюсть и ощущая засохшую в  ноздре кровь, драка действительно была.

Хрипящий на земле, тяжело дышащий Сугимото – как раз будто жертва такой вот потасовки. Славно вышло, а? – он усмехается промелькнувшим в темноте двум латунным искрам-точкам – звериному взгляду, вскинувшегося на него снизу. Наклоняется – и пальцы смыкаются на прикладе «арисаки». К плечу ее сейчас, нажать спусковой крючок – и проверим, какой ты бессмертный, с двух метров-то в голову, - мелькает шальная, пьяноватая какая-то мысль, и Хякуноске делается почти весело. Цапает с лесной подстилки оброненное мокрое полотенце, фундоши, брюки – черт возьми, реально повезло, что целые, и, через локоть их перекинув, идет обратно, к источникам. По мышцам ног проходит приятое чувство усталости, внутри… а, что внутри. Подумаешь, бешеный кобель.

Огата поводит белыми лопатками, с которых сыплется приставшая хвоя, ступает плавно, бесшумно почти, как тот самый кот. Втягивает окровавленным носом сырой воздух, досаду сглатывает – не слишком любит мокнуть, но без этого никак. К тому же, здешняя вода помогает синякам рассасываться. А ему это ох как нужно, - устроив «арисаку» на прежнем, сухом месте, он придирчиво себя оглядывает, прежде чем опуститься в воду. Пестрая шкура, как у камышового кота, особенно бедра – все в темноватых отпечатках пальцев, словно в саже. Особенно… он ощупывает шею, которая буквально ноет под прикосновениями, трогает кадык. Комок все еще ощущается где-то под ним, но слабо, слабее – словно по мере удаления от Сугимото.

Ничего. На нем все тоже хорошо заживает хорошо и быстро, - Огата медленно опускается в воду с головой, задержав дыхание – теплое, пахнущее солью, обступает его со всех сторон, давит, забивает звуки, заглушает, лишь на мгновение. Он встряхивается, ловя воздух ртом, прочищает нос, невнятно шипит сквозь зубы – ссадины и синяки мгновенно наливаются саднящей несильной болью. Сугимото расстарался, скотина. Огата откидывается затылком на камень, вяло вспоминая, что надо бы положить на голову полотенце. Но то, с которым он был, после возни на земле проще выбросить, нежели класть весь этот лесной мусор себе на голову. Что поделаешь, он скверно переносит, если жарко и влажно. Как тогда, в рыбацкой хижине, когда Танигаки приволок ту морскую выдру. Огата вообще смутно помнит, что случилось, но, кажется, пока он лежал в отключке, остальные успели разве что не поебаться. «Не будем говорить об этом» сказал Сугимото Саичи, - короткий смешок под колыхнувшуюся воду. Вот уж точно.

«Не будем», - шум деревьев его слух не обманывает – кто-то идет, приближается, и он даже знает, кто.

Отредактировано Ogata Hyakunosuke (2022-05-15 05:21:17)

+1

17

отдышаться легче, чем принять как факт. дыхалка крепкая, воздух сугомото глотает голодно, позволяя прохладе ночи хоть чуть снизить градус раскаленной кожи. он валится на траву неловко и глухо, как мешок, грудь ходит ходуном, словно дрожащие стены дома, из которого пытаются выбраться демоны, запертые по четырем камерам взбешенного сердца. сугимото моргает и почему-то не может смотреть ни на что, кроме огаты. будь он хоть трижды самым ярким пятном на горизонте, это должно быть смущающе, неуместно, но саичи неприятные мысли догоняют милосердно медленно, давая хоть немного ухватить за хвост ускользающее послевкусие. пустой звон в голове, и сугимото облизывает губы, хочет упасть обратно на землю и спать тысячу лет, чтобы не приходить в сознание, пока огата жив и хранит эту тайну. будет ли он хранить ее вообще. сугимото следит за ним - пытливо, пристыжено, растерянно, недоверчиво и опасно; все замыкается искрой в его глазах, что еще немного и могли бы жечь людскую плоть насквозь. но сугимото цепляется за землю, восстанавливает дыхание и не делает ничего, отпуская добычу и оставаясь ни с чем.

если огата направит винтовку ему в лоб, он даже не дернется. усталость по мышцам густая, тяжелая, а хуже - только мысли, постепенно заполняющие черепную коробку, как вода пустой котелок. огата выглядит умнее от того, что молчит. его иллюзия бездушности как никогда оказывается к месту: будто ничего не было, будто все в полном порядке. сугимото даже не думалось, не мечталось, но пальцы вдруг знали, что делать, а кожа была приятно соленой на вкус. сглотнуть - и понять, каким клеймом в голове отпечаталось прикосновение ртом. нужно будет вымолить у огаты пулю в голову, чтобы об этом забыть.

провожает его, и воцарившаяся тишина звенит, как стекло. звери съели их близость за милую душу, давясь ее сладостью, но у сугимото остается горечь на языке. закрой глаза - и перед ними белые пятна, которые боязно будет видеть во сне. он не способен быть равнодушным, а огата - источник эмоций, с которыми справиться нет никаких сил. словно кто-то отдал ему ключ от тайника, где сугимото их хранил. один щелчок пальцами, и они стелются под ногами.

руки не слушаются, когда он пытается привести себя в порядок, а потом понимает, что зря. оборачивается, сомневается, тревога скользкая как рыба, которую не удается удержать, чтобы убить одним хватом. огата = минное поле; каждый шаг вперед только делает хуже, и пора бы уже сделать финальный вывод и держаться от него подальше, но это трусость. сугимото считает, что лучше быть дураком, чем трусом, а правильного ответа на вопрос нет и не будет. как бы приятно ни было ошибаться, за ошибку все равно придется платить.

сугимото отряхивается и идет по следам. вода должна расслаблять, но он теряется на пару мгновений, разглядывая затылок огаты. хоть бы прогнал - так было бы проще. слой засохшего пота на коже один за другим, на них грязь и все то, что собрал на земле. саичи скидывает с себя одежду с торопливой, неаккуратной возней. арисака его больше совсем не заботит. он мудро делает вид, что огата ему совсем не мешает, когда опускается рядом с ним в воду, поднимая плеск и шум, портя безжалостно чужой покой. сугимото не снимает только фуражку, что чуть сползает на нос, придавая его взгляду еще более глупый вид. он скользит по шее огаты, пытаясь уложить в голову знание того, какая она на вкус, но оно бьется в агонии и не выходит прочь. пускает корни глубоко и с болью, дробя годами сыревший камень.

самое время выдохнуть и расслабиться, но сугимото чувствует, как замер штырь вдоль хребта, заставляющий его держать спину прямо, а шею - напряженной. каждое слово и жест как игральная карта, у огаты теперь полные рукава козырей. саичи фокусит его лицо, предусмотрительно не опуская взгляд под воду, а потом плечи его опадают, и он уходит под воду по самый нос, закрывая глаза и негромко бухтя:
- тебе все равно никто не поверит.

+1

18

Сугимото Саичи – тварь, ведомая только инстинктами, мотивами-порывами сугубо животными – настолько ведомый, что его даже жалко становится на мгновение. Жрать, срать, ебать, убивать – на что-то более сложное он попросту не способен. Большинство людей не способно, - Огата лениво отодвигается в сторону, делает вдох поглубже – сырость горячих источников, солоноватый пар входят в легкие, остаются там жжением – несильным, но понятным. Придушил его этот ублюдок, хоть и самую малость. Это скорее привычно, чем неприятно. Огата никогда не с кем не церемонился – не церемонились и с ним. Проявлять какое-то внимание было западло, и не потому, что это было в армии – просто никто не знал, как. И так-то, наплевать. Еще нежностей от Сугимото Саичи ему не хватало, - Хякуноске брезгливо дергает верхней губой, искажает рот в ухмылке:

- А ты что-о, хотел бы, чтобы поверили? – почти не раздражает, что подобная мысль – что он может кому-то растрепать о случившемся, вообще пришла в тупую башку Сугимото. Кому рассказывать-то? Если только сами что-то заподозрят, увидев следы на Огате, но он нарочно их никому демонстрировать не собирается. Вода источников смывает отметины, залечивает синяки – и потому Хякуноске терпит ненавистную сырость, остается сидеть в долбаном источнике, почти ощущая, как со стороны Сугимото пузырится вода, словно начиная закипать. Что, кишка тонка стала смотреть? – Огата бледный, даже в темноте, даже сквозь пар источника; желтый звериный взгляд Сугимото сдается, уступает ему, прячется под веками, по-собачьи утыкает морду в лапы: все, ты победил.

Считать подобное победой – не уважать себя. В Огате нет стыда – нет и ханжества, его называли красивым, но его не щадили. Его ненавидели, потому что не могли подчинить; он смеялся, хрипло дышал, сплёвывал кровью, смотрел так, словно видел насквозь. Он диктовал условия – всегда, даже сейчас, с Сугимото. В этом есть свое удовольствие, да – но ведь это даже не поединок. Это настолько просто, что даже не стоит внимания. Сугимото сдался даже слишком легко – забавно видеть это в человеке, который, как говорили в армии, победил саму смерть, не сдавался ей – в последнем Огата и сам уже не единожды убедился. И так легко повести за плотским, ей-богу – совсем как Танигаки потянулся за той кицунэ-онной.

- Это тебе не поверят, - с усмешкой, и почти улыбкой, прикрывая темные глаза – с ресниц капает осевший пар, негромко произносит Огата, обнимая себя за колени. Как прост Сугимото – так скрытен Хякуноске; он искоса смотрит на опустившуюся к самой воде фуражку, и пузырящуюся под ее козырьком воду – ну-ну, бухти больше, Бессмертный, но это то, с чем ты просто не можешь поспорить. Такие, как Сугимото, страдают потом – и ходят навязчиво, слоняются поодаль, загораживают дорогу, не зная, как совладать с собственными инстинктами, которые они называют чувствами. Смотрят жадно, с надеждой; Огата встряхивает головой неожиданно резко – нет, он не перепутает больше. Лицо Сугимото, обращенной к нему стороной с коротким шрамом, в причудливой темноте опять делается лицом Юсаку. Вдох сильнее – запах другой, напоминает себе Огата, сильный, с металлом и псиной, словно от свежей крови. От Юсаку пахло чистотой и рисовой бумагой для оригами, Сугимото – не Юсаку.

Но смотрит иногда – сейчас – очень похоже.

Отредактировано Ogata Hyakunosuke (2022-06-13 12:08:36)

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » иду искать