html, body { background-color: #aeaeae; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 35px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; } :root { --main-background: #e5e5e5; --dark-background: #cdcdcd; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/zcJZWKc.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #e5e5e5;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/cxWyR5Y.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #aeaeae; } .punbb .post h3 { background-color: #d9d9d9; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #d6d6d6; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #d6d6d6 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px!important; background: #d6d6d6; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #b9b9b9; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #d5d3d1; background-color: #d6d6d6 !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #d6d6d6; border: solid 3px #d6d6d6; outline: 1px solid #d6d6d6; box-shadow: 0 0 0 1px #d6d6d6 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #c5c5c5; border: solid #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #d3d3d3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
html, body { background-color: #1c1c1c; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 34px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; border-left: solid 228px #2e2e2e; } :root { --main-background: #d7d7d7; --dark-background: #e5e5e5; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/395XG6f.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #d7d7d7;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/hYFQ6U1.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #1c1c1c; } .punbb .post h3 { background-color: #c7c7c7; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #c3c3c3; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #c3c3c3 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px !important; background: #c3c3c3; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #a1a1a1; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #cdcdcd !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #c5c5c5; border: solid 3px #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; box-shadow: 0 0 0 1px #c5c5c5 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #b3b3b3; border: solid #b3b3b3; outline: 1px solid #b3b3b3; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #c3c3c3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
микаса Микаса не знала – Микаса не знает. Инстинкты, двигавшие её вперед, закрывают сознание на замок все глубже, сильнее, запрещают доверять, верить и проявлять хоть каплю сочувствия к тем, кто этого не заслуживает. Ужасно, невыносимо сильно хочется послушать их, расслабиться, опустить руки и просто отдаться этому сжигающему все на своем пути чувству сладкой ненависти, презрительно смирять темной сталью глаз, и не думать о том, что завтра кого-то могут просто напросто сожрать на задании. читать далее

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Я весь мир заставил плакать


Я весь мир заставил плакать

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Phlegethon & Poet https://i.imgur.com/GAuWv7y.jpgЯ весь мир заставил плакать


Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, все равно.
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?

+3

2

В начале было слово, и слово было – кровь. Оно родилось в тот момент, когда первобытный человек впервые использовал палку не для того, чтобы что-то раскопать или сбить с дерева плод, но для того, чтобы ударить ею себе подобного. Тошнотворно-сладкая вонь спекшихся бурых луж прочно вплелась в огромную канву всевозможных запахов, возглавила список самых противных, отвратительных, внушающих ужас, ароматов. Парадоксально, но люди боялись вида крови, несмотря на то, что сами были наполнены ею по самую макушку. Ее цистернами выливали на киноэкранах (какая неразумная трата ресурса!), ее воспевали в готических стихотворениях, а особенно отличившиеся даже рисовали ею картины. Но даже самые искушенные представители субкультур не могли оценить по достоинству возбуждающее соцветие вкусов, рождавшееся на языке, когда первые капли крови попадали в голодный рот. Пожалуй, лучше всего об этом писал Брэм Стокер, заложивший фундамент популярности вампирской тематики.

В начале было слово, и слово было – тьма. После того, как Гром разворошил логово мертворожденных рек, братья вынуждены были возвратиться на болота, чтобы зализать раны и решить, что им делать дальше. Они снова были дикие и свободные, брошенные хозяином и предоставленные сами себе. Не то, чтобы чудовищ это беспокоило (выживали же все-таки и без всяких там господинов), но столетия добровольного рабства сделали свое дело, сформировали привычку. В одинокой старой квартире где-то в глухих районах Петербурга впервые за долгое время тишины зажегся свет, и мягко заскрипела входная дверь. Умного человека можно было поблагодарить уже хотя бы за то, что не оставил кровожадных подопечных без запасного убежища. Старые обои, мебель, видевшая еще, наверное, самого Ильича, затхлый запах плесени в подъезде – да, здесь хтоней точно никто не додумается искать. Как и всех бесследно пропавших в том районе людей. Простите, господа, дом у нас тихий, доживает свой век и ждет удобного случая, чтобы обвалиться, так что ни о каких исчезнувших горожанах мы не слышали.

В начале было слово, и слово было – страх. Строгановский музей полыхал аурой животного ужаса, даже стоять рядом с роскошным зданием было некомфортно, что уж говорить о тех, кто был внутри. Реки тенями маячили позади толпы, сверкая глазами; Флегетон тихо посмеивался в подставленный кулак и прикусывал большой палец, наблюдая за тянувшимся из окон чернильным дымом погорелища. Злой город, проклятый город – захлебывайся кровью, гори дотла. Где-то среди всполохов агонии и паники бессмертные уловили ту же самую терпкую пульсацию магии, которую засекли некоторое время назад. То не могла быть владелица кофейни, Уля (блондин не без раздраженного выдоха отогнал не прошенные воспоминания о том, как ведьма поставила его на место) – эта магия была злой, как стая бешеных волков, маслянисто-тягучей и окатывающей холодом вдоль позвоночника. Она была рождена там, откуда выкарабкались на свет божий и сами братья. Неужели кто-то еще выбрался из тьмы подземного мира и теперь заявлял свои права на территорию? Чудовища скрылись прежде, чем кто-то из зевак обратил на них внимание, негласно решив разыскать пришельца и переманить на свою сторону прежде, чем до него доберется кто-либо еще из преступной прослойки Питера или, упаси темная мать, Игорь Гром.

В начале было слово, и слово было – смерть. Вода в Неве стала гнилой на вкус, хрустела на зубах осколками костей. Коцит принес новости, а вместе с ними – кусок мяса. Плохие новости: в реке нашли три трупа, хорошие – в реке нашли целых три трупа! Вырванный шмат плоти нестерпимо пах магией, с потрохами выдавая своего убийцу. Под тусклым сиянием одинокой лампочки братья пришли к выводу, что пора действовать.

Ариаднова нить тянулась вдоль домов и улиц невидимой паутинкой, и Флегетон шел по ее легкому сиянию, видному лишь ему одному. Магический след метался по Питеру, словно преследуемый хищником заяц, несколько раз людоед даже сбивался с пути, но в конечном итоге добрался до дома, осиянного лунным светом, мигающего оранжево-желтыми оконцами-глазами. Одухотворенное здание, впрочем, как вся архитектура Петровского детища. Чем выше по лестнице поднимался Флегетон, тем насыщеннее и рьяней становилась аура подземных владений. От ощущения, словно вернулся домой, огненная река чуть улыбнулся, клацнул заострившимися клыками. Молодому человеку страсть как не терпелось полюбоваться на того, кто дерзнул вырваться из костлявых лап старухи с косой (хотя древнему пожирателю куда больше нравился образ мрачного Танатоса с черными крыльями). О приходе гостей хозяина никто не известил, но если он и вправду был крещен потусторонними силами, то наверняка и сам уже заметил чужое беззвучное присутствие, вышедшее из тени комнаты.
- Неужели я вижу самого Орфея, возвратившегося из царства Аида? – Флегетон рассмеялся тихим бархатом, подперев собой стену, - Мой дорогой, вы прекрасно выглядите для того, кто еще недавно валялся посреди улицы, разбитый в лепешку, - конечно же хтонь узнал таинственного носителя древней магии, недаром Умный человек привлекал его к исполнению своих великих планов. Талантище, потерпевшее феерическое поражение от рук их общего ненавистного знакомого, - Вам не понравилось на том свете? И когда вы успели научиться всяким колдовским штучкам? Будьте аккуратны, милый, это вам не игрушки.

Если бы улыбкой можно было резать, собеседник Флегетона уже давно истекал бы кровью.

+3

3

Сверхъестественное глубоко запустило свои щупальца в жизнь Петербурга. Невозможным казалось представить жизнь без вмешательства ведьмы или пакостей хтонических существ, существующих под масками людей, которых они некогда, вероятно, сами с удовольствием и съели. Солнце встаёт и садится, течение Невы не меняет своё русло вот уже триста лет, а люди ведут жизнь самую обычную, ничем, по меркам высших сил, непримечательную.

Если бы высшие силы - в том понимании, которое разумеет обыватель - в самом деле существовали, само собой.

Это бы объяснило, по какой прихоти вселенной кто-то решил что неплохо бы совместить приятное с полезным, подумать о чистоте телесной и духовной, и установил ванну прямо на кухне. В углу, слева от входа.

Если бы кто-то вздумал зайти к Поэту в гости, его ожидало необычное зрелище. Не такого ожидаешь от человека, поставившего на уши весь город, облачившись в личину Игоря Грома. От макушки до пят - ненавистный Гром, век бы в зеркало не смотрелся. В душе - причудливая смесь из ненависти, оголтелого какого-то веселья и веры. Веры в то, что пока ты жив - все можно.

У окна кипятится чайник, поблескивая в тусклом свете единственной лампочки медным боком. Вечерние сумерки с грацией кошки крадутся тенями от белой рубашки к резной спинке стула, оттуда по белой кафельной плитке - к раковине, которую держат крепкие металлические ножки швейной машинки Зингер. Кран подтекает, и в идеально выкристаллизовавшейся тишине поэтовской квартиры вмешиваются посторонние звуки. Бумц. Бамц. Бэмц!

Поэт с закрытыми глазами задирает подбородок к потолку, и руки его лежат поверх чугунных бортиков. Плещется вода, ее тепло он ощущает своим телом. До сих пор непривычно это - быть собой.

-- Дано мне тело - что мне делать с ним? Таким единым и таким моим? За радость тихую дышать и жить, кого, скажите, мне благодарить?

Знак Гекаты на груди - знак и символ его возросших сил и невероятно мощного дара потустороннего мира - внешне неотличим от какой-нибудь татуировки. Поэт не считает нужным прятать его, поэтому рубашка, прежде застегнутся на все пуговицы, теперь небрежно застегнута "под богему".

Бокал вина, тишина и покой собственной квартиры. Это правда то, от чего Поэт бежал, спасаясь от тяжести прошлого в негостеприимных, как оказалось, стенах Снежневского? Он родился, пожил немного и умер. А затем возродился, подобно птице феникс из легенд. Ощущение будто сделал огромный крюк по лесу и в итоге вернулся на исходную точку, не покидало Поэта всю дорогу от кафе "Райдо", куда он заглядывал время от времени - с тех пор как очнулся на сыром кафельном полу женского туалета с тремя трупами в одной из кабинок.

Странная связь у них с Улей.
Они друг другу не друзья и даже не любовники. Она не жалела Поэта, хотя в ее взгляде нет-нет да проскальзывала тень беспокойства о его судьбе, и он был благодарен за это. Поэт до безумия, до битья головой о стенку терпеть не мог когда его жалели.

Смутное ощущение нарастающей тревоги поначалу не беспокоило, но по мере приближения ее источника внутренний камертон звучал все более громко. Когда нечто вошло в подъезд, маятник качнулся и замер на мгновение. Когда нечто поднялось выше на два этажа из пяти, под ложечкой неприятно засосало. Когда нечто встало под дверью, Поэт уже выбирался из ванной, спешно обтирая худые ноги полотенцем и набрасывая рубашку на плечи.

Полицейские не стали бы церемониться, у них с Поэтом свои счеты. Уля не знает где он живет, да и вряд ли ее стоило ждать - кафе она почти никогда не покидает. Значит, это...

-- Они. - Губы Поэта расплываются в хищной улыбке. Он идёт открывать двери гостям, нет, вернее сказать, своим старым знакомым. - Ну, конечно. Теперь я могу их отличить от других.

Внешний вид Флегетона - это имя не вымыла из памяти даже самопроизвольная амнезия - так и кричит о том, что пройти дальше по дороге щегольства не представляется возможным.

Каждое его слово, словно тонкое лезвие, вспарывало нежную кожу лирично настроенного Поэта.

-- На стекла вечности уже легло мое дыхание, мое тепло, - говорит Поэт вместо приветствия. Вода капает с ещё влажных волос прямо на лакированные ботинки. Взгляд блестит, словно начищенное лезвие. - Я и садовник, я же и цветок, в темнице мира я не одинок...

Темная сила - в самом Поэте, она уже стала частью его самого. Длинными руками, ему принадлежащими, сила притягивает к себе Флегетона. Хочет пригреть на груди того, кто разделяет с ней одно бытие, кто, как и она, вышел из мира мёртвых. Знак Гекаты отзывается на близость рек как давно забытый знакомый на клич в темном лесу.

-- Я испытал эту силу и знаю, на что она способна... вы же видели? Не могли не видеть... пожар в Строгановском полыхал так, что всполохи пламени были видны аж в Павловске.

Волосы Флегетона - мягкие, светлые, шелковистые. Кому они принадлежали раньше? Представитель золотой молодежи? Кинозвезда, модель? Длинные пальцы Поэта пропускают каждую прядь, пока сила из потустороннего мира клубится в ногах верным псом, роняя плохое предчувствие льдинкой за ворот идеально отглаженной рубашки.

-- Вам не понравилось это и вы пришли за мной, чтобы наказать? Или ищете лекарство от скуки? Или я зачем-то снова понадобился умному человеку? Не вино же вы пришли со мной пить, его пил бы он.

+3

4

Будь на месте Поэта кто-либо другой, Флегетон давно бы оторвал ему руки под самый плечевой сустав и этими же культями забил бы до смерти, раскраивая череп, как сочный плод граната. Вы когда-нибудь видели, как взрывается гранат от удара об стену? Он трескается с хрустом, рассыпается багровыми жемчужинами-ягодами, давит их о твердую поверхность, точь-в-точь, как лопается человеческий череп, размазанный битой или острым булыжником. Чудовище легко уперлось ладонью в плоский живот мужчины, устанавливая небольшую, но все же дистанцию, но не отстранилось с шипением и угрозой откусить голову. Флегетон не испытывал к Поэту неприязни, как не испытывал и симпатии, ведь тот (как и сами реки, отчасти) был всего лишь очередной пешкой в игре великих умов, братом по несчастью, заложником собственных амбиций.

Подняв руку выше, огненная река принялся водить пальцами по лабиринту сакрального рисунка на чужой коже: где-то с нажимом, а где-то едва касаясь. Метка пела треском разгрызаемых костей, ледяным воем полуразложившихся псин – верных спутников Гекаты, протяжным тоскливым плачем призрачных душ, толпящихся у кромки реки Забвения. Пожиратель едва не прижался ухом к теплой, ровно поднимавшейся от дыхания груди, чтобы как можно четче расслышать мерное пение, эту древнюю (древнее, чем само мироздание) колыбельную, придуманную сумрачными богами, не успокаивающую, но пробуждающую самые низменные желания.

Знакомое покалывание, зародившееся где-то в пояснице, потянулось лозой ядовитого плюща ввысь, по позвоночному столбу, свилось в клубок у основания затылка, мягкой дурманящей тяжестью заполонило голову – то откликалось на зов чудовищное естество Флегетона. От присутствия божественной силы его вело, как пьяного, и река уже не пытался скрыть хищных клыков и тихого гортанного рыка, вторившего отзвукам цветка Пангеннетейры. Хтонь была уверена, что его братья, оставшиеся караулить дом снаружи (на случай, если носитель темного знамения окажет сопротивление и попытается сбежать), тоже слышали, как потустороннее манило их к себе, как соскучившаяся по сыновьям мать.
- До-о-ом…

Геката ласкала Флегетона руками Поэта, зарываясь пальцами в волосы, приводя их в легкий беспорядок, и чудище послушно подставлялось под отточенные до автоматизма движения, задрало голову, чтобы встретиться плескающимся алым взором с едва заметными изумрудными искрами в глазах собеседника. Гибкая утонченная рука скользнула с метки выше, к острым выпирающим уголкам ключиц, надавила на впадинку между ними – а после резко ухватила Поэта за подбородок.

- Неудивительно, что она выбрала именно вас. Ей всегда нравились амбициозные, настырные и неизлечимо помешанные. Конечно мы видели пожар в Строгановском, я до конца своих дней сожалел бы, если бы не смог присутствовать в тот вечер у музея, - смешок Флегетона окрасился перебивкой голосов, как будто вместе с ним заговорили еще несколько человек, - Не обольщайтесь, вы не познали и сотой доли подаренной вам силы, но прежде, чем вы решите испытать свой предел, советую хорошенько подумать, действительно ли вам это нужно. Если только вы не самоубийца, конечно.

Отодвинув Поэта в сторону, убийца плавно обошел его, как огибает берег изгиб реки, и двинулся вглубь квартиры. В отличие от вампиров с кинолент, им с братьями не требовалось приглашение – хтони могли свободно пройти в любое помещение, когда бы ни захотели. Цепкий глаз отметил нехитрую планировку, простенькое, даже в чем-то аскетичное, убранство; единственное, что было необычным, помимо самого владельца квартиры, так это ванна прямо на кухне, еще наполненная водой. Не стирая с губ призрачной улыбки, Флегетон взял в руки одинокий бокал с остатками вина, легко взболтал содержимое, полюбовался темными разводами, сбежавшими по стеклянным стенкам, подобно струям дождевой воды на внешней стороне окна.

- Не торопитесь умирать снова, ведь вам выпал уникальный шанс начать все с нуля. Или закончить то, что не успели в предыдущей жизни. Вы правы, я здесь не по поручению умного человека. Он больше не наш хозяин, и, предугадывая ваш вопрос, нет, мы ничего с ним не сделали. Скорее всего, он сейчас сидит за решеткой, пойманный Громом, - ненавистное имя рухнуло с губ ядовитой слюной из пасти Цербера, - Я здесь по воле своей и моих дорогих. Я не ошибусь, если скажу, что в вашем воскрешении теперь заинтересованы не только мы. Что вы планируете делать с новым… талантом, это ваше дело, но будет обидно, если и в этот раз все накроется медным тазом. Вам нужна защита.

Людоед благоговел перед древней силой Гекаты, но был спокоен, как водная гладь в безветренный день. Наверняка Поэт еще не до конца разобрался, как правильно пользоваться мощью богини магии и тьмы, а это значит, что если что-то пойдет не по плану, Флегетон сумеет в одиночку уложить противника на лопатки.

- Полагаю, мне не нужно напоминать вам, что если вы попытаетесь сбежать, мы быстро вас найдем, потому что благодаря этому… - Флегетон постучал себя пальцем в грудь, намекая на метку Поэта, - вы у нас как на ладони. Я не угрожаю, нет, просто указываю на очевидные вещи. Воспринимайте нашу встречу как посиделки старых приятелей за бутылкой вина и приятными воспоминаниями, - мужчина протянул собеседнику полупустой бокал, - Ну же, продемонстрируйте свое гостеприимство.

+2

5

Глупым фарисейством было игнорировать жесты - и Поэт во все глаза смотрел как, припав к его груди, чудовище в человеческом костюме говорило с меткой Гекаты на одном, ведомом лишь им двоим языке. Смотрел - и не мог запретить себе чувствовать.

Логика требовала немедленно отстраниться. Ей вторил инстинкт самосохранения - надрываясь от ужаса, он бил во все колокола, кричал тревогу, дав себе труд пошире распахнуть глаза.

Прохладная мягкость, словно кошка ступает на мягких лапах бесшумно - не прошло и мгновения - сменяется  испепеляющим жаром, от которого становится тем больнее, чем чаще чужие пальцы к ней прикасаются. Поэт едва не вскрикнул, но сдержался. Чем выше поднимаются чужие пальцы, тем чаще сокращается сердечная мышца, сильнее спирает дыхание, тяжелее становится голова. Поэт будто падает в омут, его затягивает, словно в болотную трясину, он беззвучно кричит, но никто не слышит. Луна остаётся глуха к его мольбам.

-- Что... это?

Не будь метка частью чего-то живого и дышащего, ей богу, ее бы давно вырвали с хрустом разрываемой на части грудной клетки и утащили с собой на болота.

Поэт оказывается слишком увлечён симфонией сладкой боли, плавно переходящей в некое подобие извращённой ласки, и упускает момент смены положений. Из хозяина его хотят превратить в жертву? Этого не будет.

-- Моя сказка никем не разгадана, и тому, кто приблизится к ней, станет душно от синего ладана, от узорных лампадных теней...

Небрежно наброшенная на плечи белая рубашка мягко - и бесшумно - падает на пол за спиной Поэта.

Метка упоенно наслаждается звучанием стихов. Лицо ее носителя приобретает насмешливое выражение. Он привык смеяться опасности в лицо, потому что так было проще всего от неё откреститься. Тихий голос безумия раздаётся в голове все громче - так, как говорит Поэт, звучат отчаявшиеся и убийцы, те, кто не боится ни бога, ни черта.

-- В таком случае я счастлив что плоды моих трудов не пропали даром. Было бы обидно лицезреть столь масштабное зрелище в одиночку и остаться неоцененным. Вы говорите, что я неизлечимо болен? Быть может... но я не более ненормален, чем, скажем, вы. Или ваши братья,  оставшиеся сторожить нас снаружи. Они ведь тоже слышали?

Тонкие пальцы касаются священного рисунка по центру. Его значение непременно опознают, это только вопрос времени. Засветить его перед Разумовским было идеей сомнительного толка, но после драки, как известно, кулаками не машут.

-- Я уже умирал, господин Флегетон. Думаете, я теперь боюсь смерти? - Поэт поднимает с пола рубашку, продевает в рукава изломанные запястья с бледным рисунком вен, ступая босыми ступнями по кафельной плитке, степенно следует за гостем. - Я прекрасно знаю лимиты своих сил, но ради вас с удовольствием их раздвину.

Взгляд зелёных глаз следит за поведением реки, готовый в любой момент запеть песней смерти и крови. Поэт не ощущает опасности лично для себя, но понимает что его положение слишком шатко, чтобы ставить хтоническому созданию какие-либо условия. Захочет тот перебить всю посуду в доме о голову хозяина квартиры, истерически при этом хохоча - и сделает, не отягощённый угрызениями совести.

"Не поджигатель управляет огнём, но огонь - поджигателем"...

Прислонившись к дверному косяку, Поэт делает лицо очень дальнего и очень бедного родственника. Скрещённые на груди руки, нога, отставленная чуть вперёд, приподнятые растрепанные брови - нет, этого не может быть, это просто смешно. 

-- Гром? - Невпопад брякнул Поэт, нервно затем рассмеявшись и всплеснув руками над головой. - Опять Гром, да что ж такое! Нигде от этой напасти не скрыться!

Будь он трижды, нет, четырежды проклят.

-- Значит, вы предлагаете мне защиту... а что потребуете взамен? Или я должен поверить, что нашлась на свете тварь, не соображающая, чем подобные гешефты с благотворительностью заканчиваются?

Поэт не может не принять предложение реки так, чтобы не запахло капитуляцией, но инстинкты подсказывают что сейчас все, что ему нужно - это отдаться и плыть по течению.
Стеклянное горлышко с лёгким "дзинь!" касается стенки бокала. Зачем ему бежать, а, главное, от кого? Рубинштейн, превративший его в чудовище, лишивший последних остатков человечности, все ещё где-то в городе.

Душа Поэта больше не хочет цепей и подвалов.

-- Клянусь Гекатой, я не сбегу. - Зеленые глаза смеются. Поэт берет второй бокал с полки у входа и наливает себе вина. В его левой руке зажат нож. Чугунный бортик ванны принимает на себя вес его тела.

-- Старые друзья так не поступают. Нам есть что обсудить, не находите? Например, плату за ваши услуги. Вы остались без хозяина и маетесь без дела, отчаянно скучая, я чувствую это в ваших жестах, интонациях. Что, если я - тот, кто вам нужен? Что, если я - лекарство от вашей болезни под названием скука?

Вино стекает по ладони, занесённой над ванной тыльной стороной к гостю. Поэт неотрывно смотрит на Флегетона, с каждым сказанным словом шире растопыривая пальцы - и затем резко проводит лезвием по линии жизни. Кровь смешивается с вином в воде - медленно, ах как медленно.
Метка снова поёт колыбельную мертвых.
Зелёный туман клубится, перекрывая зрачки. Голос звучит будто со дна колодца.

-- Нет, не луна, а светлый циферблат, сияет мне - и чем я виноват, что слабых звёзд я осязаю млечность?

+3

6

Поэту была дана великая сила слова, облаченная в древнейший род литературы – лирику, а воля призрачной богини сделала мужчину сильнее. Он мог двумя-тремя рифмованными напевами сломить волю Флегетона или заставить его выброситься из окна прямиком на проезжую часть, под колеса какому-нибудь запоздалому таксисту. Мог внушить, что блондину жизненно необходимо расколотить винную бутылку о подоконник и вспороть осколком себе от уха до уха горло. Мог убедить, что нет прекраснее в мире ощущения заполненных водой легких – даже помог бы Флегетону нырнуть лицом в горячую воду в ванне, сильно надавив ладонью на затылок. Поэт одержал бы блестящую победу над противником – если бы тот был ровен ему, если бы был человеком. Хтонь чутко различала волнения ауры в помещении, ощущала, как клубился у ног кислотно-зеленый туман, не кусая, но ластясь, подобно преданному псу. Гекате приносили в жертву пухлых очаровательных щенков (лучшими считались, конечно же, черные, как угли в погребальном костре), вспарывали им нежные горлышки и окропляли алтарь, пока кровь еще горяча и дымится. Жаль безвинного кутеночка, но Темная Мать милосердна – подбирала крошечное бездыханное тельце и даровала новую жизнь и форму; гнилая пасть роняет едкую слюну (прорастет аконит там, где впиталась она в землю), глаза горят фосфорическим светом, сквозь разъеденную кожу видны выпирающие ребра и склизкие внутренности, трясущиеся при беге.

Не сбежит, не теперь. У Поэта был шанс выбраться из Питера сразу после воскрешения, начать жизнь (а может существование?) с чистого листа, как любили приговаривать люди, захлопнуть и навесить замок на дверь, ведшую в прошлое. Но Строгановка уже вспыхнула, метка богини уже спела свою воинственную арию, а Флегетон уже расположился в квартире живого мертвеца, потягивая из бокала рубиновый хмельной нектар. Поэта, конечно же, объявят в розыск, поставят на уши всю петербургскую полицию, привлекут к делу Грома, как того, кто уже когда-то работал над делом хищного лирика. А может и не привлекут, ведь в чокнутой игре Умного человека майор тоже по-своему пострадал и теперь не сумеет объективно вести расследование из-за личностных прений. Мда, не каждый же день некто, с таким же лицом, как и у тебя, опрокидывает мир в хаос, будто камешек в пруд зашвыривает. Флегетон никогда особо не интересовался подноготной тех, кто работал на Умного человека, достаточно было того, что они шли под крышу амбициозного мецената и готовы были ради него выпотрошить себе брюхо. Да, он что-то слышал об инциденте в лечебнице Снежневского, изобразил удивление, когда узнал о том, что там содержались Владимир (муж на час, хах) и пироман, с которым людоед мило беседовал в аллее. Не более чем дежурная заметка, как погодная сводка на главном федеральном канале в утреннем выпуске новостей. Что ж, у них был огромный потенциал, жаль, что дело не пошло дальше обугленного остова лечебницы и перспективы тюремного заключения.

Нет, Поэт не сбежит. И в одиночку не потянет свою лямку, пусть теперь и служит сосудом для сил, что выше человеческого разума. Хтонь, прищурив один глаз, осмотрел собеседника, примостившегося на краю ванной с ножом в руке. Почему-то Флегетону показалось, что Поэту было бы к лицу самоубийство через вскрытие вен. Было в этом что-то… возвышенное, достойное человека искусства. Слить с себя весь жизненный сок, оставив лишь пустую посеревшую оболочку. «Тебя бросили в аду, и не абы кто-то - тебя оставил твой любимый Данте». Назойливая музыка, игравшая нон-стоп в кафешках, в салонах такси и магазинах, еще никогда так удачно не всплывала в памяти, как сейчас.

- Вы, как всегда проницательны, впрочем, иного я и не ожидал. Наши условия просты, вы даете нам поручения поинтереснее, а мы обеспечиваем вас защитой и исполняем прихоти. Заметьте, я не сказал, что мы будем выполнять любые ваши приказания. Только… увлекательные. Раздобыть себе еды и дров вы и сами можете, - Флегетон едко фыркнул, давая Поэту понять, что он с братьями не мальчишки на побегушках, чья обязанность заключалась в одной только фразе «подай – принеси», - И вы верно заметили про скуку. Нам с моими дорогими нельзя скучать и оставаться без присмотра – мы дичаем и становимся непредсказуемыми. Считайте, что мы… ммм, как же там Ахерон говорил… о, самураи! Только сейчас мы не самураи, а бесхозяйные ронины, а это, знаете ли, по самооценке бьет.

Запах крови, смешанной с вином, пощекотал ноздри, словно пушистым перышком, заставил чудовище неосознанно облизать губы и шумно втянуть носом пряное амбре. Прежде никто из хозяев не рисковал предлагать рекам свою кровь в качестве платы или подарка, и Флегетон даже приспустил с носа розовое стекло очков, дабы убедиться, что увиденное им происходит на самом деле, а не является игрой горячего пара и темно-багровых струек вина, танцующих по бледному тонкому запястью.

- Откупиться решили? – стоит ли кинуть дорогим братьям зов приглашения к бесплатному угощению? – Или это вы так сделку скрепляете? Бросьте, уважаемый, вы читаете слишком много книг, с нами можно и просто договориться. В крайнем случае, напишем бумагу, поставите свою роспись и отпечаток пальца кровью, коль угодно будет. Ха, какое забавное сейчас у вас было лицо, - осторожно взбалтывая в своем бокале вино, Флегетон приблизился к Поэту, внимательно проследил за тем, как вода из прозрачного становилась мутновато-розовой, - Щедро, щедро. Я буду неблагодарным гостем, если откажусь от угощения.

Сдвинув с запястья манжет рукава, чтобы не запачкать белизну ткани, хтонь ухватился за вспоротую конечность мужчины, поднес ближе к своему лицу, принюхался к сладковатому аромату влажного металла, негромко щелкнул выдвинувшимися бритвенными клыками. Не похоже, чтобы Поэт блефовал, чтобы потом нанести удар, когда чудище потеряет бдительность. Плотные клубы малахитового дыма покрыли собой пол, поползли по нагретому чугунному боку ванны, нежно и невесомо легли на поверхность воды, обрамляя, будто проклятое зеркало. Из разомкнувшейся на ладони Флегетона пасти выскользнул тонкий влажный язык, жадно обернулся вокруг кровоточащего запястья, липко заерзал, смазывая солено-карминовое.

- Вы ведь ничего о нас не знаете, верно? Уверены, что ваш рассудок выдержит всей правды?

+2

7

Когда язык на ладони Флегетона раздвигает края раны, приоткрывая блеск обнажившейся плоти, Поэт ощущает появление общего ритма, нарастающего, как любовь, по мере того как он ближе подносил руку к пасти, и каждая голодная ласка чудовища погружает его в пучину блаженства, каждая грань восприятия становится отдельным миром.

Отдать себя на растерзание чудовищам в обмен на их неограниченные возможности? Поэту кажется, что это выгодная сделка. Если условия устраивают обе стороны, глупо отказываться от предоставленного шанса перекроить существующий порядок - или внести хаос, от которого Петербург никогда не оправится. Кто помешает ему поступать так, как велит вдохновение, а не диктуют лживые нормы морали?

Те, кто мог - или мертвы, или забыли о нем, или прикованы к постели, будучи не в силах самостоятельно встать. "Как ты поживаешь, Огонёк? Я скучаю". Мир прожевал маленького человека, изрешетил плоть  острыми клыками, смешал все его представления о себе в кашу и выплюнул в грязь петербургской подворотни прямо  у всех на виду.

"По глазам твоим вижу, что ты один и никто за тебя мстить не будет.
"Ты - пуст. В твоём сердце пустота, и тебе нужно чужое обожание, чтобы её заполнить".
"Насчёт Поэта - я ошибся в нем. Он оказался пустышкой".

Флегетон здесь не для тоски, не для этой тухлой эмоции, - Поэт делает вдох, задрав голову. Густой раскалённый гнев, обида и злости набирают силу, растут и ширятся, распространяясь клубами дыма по комнате, переплетаются с малахитово-зелёным свечением священного пламени Гекаты, создавая нечто новое и опасное - бурую плотную завесу внутренней тьмы. Она жжёт и слегка колется при соприкосновении с кожей.

Поэт - такое же чудовище, такой же хтонический монстр, как господин Флегетон. И в то же время другой - сломанный и разбитый на тысячи зеркальных осколков человек, после собранный заново, обретший силы, о которых толком ничего не знает.

-- Что вы, откупаться от вас у меня и в мыслях не было, - мягкая улыбка, длинные пальцы свободной ладони ласкают короткие светлые пряди. - Откупаются от кредиторов, чтобы отсрочить уплату долга, или от слуг правопорядка, избегая наказания. Вы же - отдельная строфа в длинной поэме, друг мой... продолжайте, прошу вас.

Поэту все равно. Барьеры, отделявшие его от всех остальных людей, никогда не исчезнут. Необходимость поддерживать социальные отношения отпала как ненужный атавизм ещё много лет назад, когда он выпускником ступил за порог детского дома, уходя в неизвестность. Муниципалитет с барского плеча пожаловал угол, куда он мог вернуться, чтобы поесть и поспать когда пожелает - и новая жизнь, на которую юный мечтатель возлагал столько надежд, представляя себе ночами, накрывшись одеялом с головой картины самые радужные, началась - и разочаровала в тот же миг.

-- Меня устраивает. Я и сам не люблю скучать. Каждый день длится неделями когда решительно не знаешь, чем себя занять. "Протянуты поздние нити минут. Их все сосчитают и нам отдадут"...

В клетке Рубинштейна Поэт провёл больше года, но в темноте и под ежедневными мощными порциями препаратов восприятие времени начинает сбоить довольно-таки быстро. Одни сутки шли за двое, ещё через пару сеансов у доброго доктора время снова меняло ход. Заведённый однажды порядок никогда не менялся: только в кабинете Рубинштейна можно было опознать время чуток. И в какой-то момент Поэт поймал себя на мысли что время - это не более, чем идея, нежели имеющая значение материальная величина.

А любую идею можно вывернуть наизнанку, подчинить себе, уничтожить.

Он доверяет братьям по клетке больше чем кому бы то ни было. Даже Кризалису, хотя тот своими нравоучительными речами встаёт порой костью поперек горла.
Реки тоже станут его семьёй.
Поэт не ищет у них понимания или поддержки - это глупо, это отдаёт отчаянием, но рассчитывает на их помощь.

Поэт сцеживает кровь из распоротой раны в бокал, чувствуя легкое головокружение. Бокал медленно заполняется, чувство слабости усиливается с каждым отнятым миллилитром. И без того бледная кожа начинает отдавать нехорошей зеленцой.
Поэт оказывается практически вплотную к лицу Флегетона, едва соприкасаясь с ним носами. Глаза блестят.

Через своего проводника в мире живых Геката тянется к естеству Флегетона, желая вытянуть из него хтонический мрак нитка за ниткой, сплести темное кружево и набросить на город, покрыв его проспекты и улицы своей силой и  властью.

-- Так расскажите же мне. "О, я хочу безумно жить: все сущее — увековечить, безличное — вочеловечить, несбывшееся — воплотить!". Мне нужна вся правда о вас, господин Флегетон. Чтобы сделать наш досуг... интереснее.

Бокал кочует из рук Поэта в изящные пальцы чудовища.

-- Поделитесь с братьями. Они не заслужили голодать сегодня.

+2

8

Как жаль, что кровь нельзя было хранить годами, как благородное вино, закупорив в изящные бутылки и спрятав в темный подвал, чуть пахнущий плесенью и влажным камнем. Как достают россияне по самым важным поводам из своих шкафов приобретенный еще в советское время хрусталь, так и братья-реки выуживали бы на белый свет бутылки с запечатанной, например, кровью юной тонконогой ведьмы, которой не хватило удачи (или наоборот, чересчур хватило дурости) потягаться с древними людоедами. Чудища любовались бы собственной кровавой коллекцией, поглаживая кончиками пальцев бутыли с жизненной эссенцией русских императоров, великих поэтов и писателей, горе-революционеров. Дорогие мои, завтра Рождество, думаю, настал момент попробовать на вкус митрополита Владимира Богоявленского! Ох, а не осталось ли у нас крови Софьи Гославской, ну, той актрисульки из «Дома Ханжонкова», она еще из Москвы проездом была? Нет, нельзя брать эту бутылку, это же царевна Анастасия, мы договорились, что используем потом ее кровь, чтоб устроить в историческом обществе фурор! Сколь бы ни было совершенно современное медицинское оборудование, сколь бы ни был неутомим человеческий ум, так никто до сих пор и не додумался, как можно долго хранить кровь и не допустить ее порчи. А жаль, уж того самого гения пожиратели плоти точно не стали бы трогать, по крайней мере до той поры, пока его открытие не войдет прочно в науку.

Кармазинные ленточки, нестерпимо вкусно пахнущие металлом и чем-то неуловимо сладким, тянулись по стенкам бокала, собираясь в маленькое темно-вишневое озерцо на его дне, дразня рецепторы и щекоча где-то под ложечкой. Кровь, соединенная с флером магии, была гораздо вкуснее обычной, но, увы, тоже быстро портилась и остывала, и Флегетон живо представил разочарование, которое расцветет на лицах его возлюбленных братьев, когда чудище принесет им бокал с драгоценным угощением. Все же лучше, чем вылавливать трупы из Невы, а потом долго отплевываться – мертвая кровь горчила на языке и жгла, как кислота из потекшей старой батарейки, которую лизнули на спор. Гибкий язычок-щупальце на ладони возбужденно кружил над вспоротыми краями раны, и Флегетон ощущал отчаянный позыв чудовищной части своего тела ввинтиться глубоко под чужую кожу, вымазаться в горячем и пунцовом. Крепкие, но в то же время мягкие пальцы собеседника ненавязчиво гладили огненную реку по волосам, и в каждом жесте мужчина ощущал незримое присутствие той, кого они с братьями потеряли пару столетий назад. Геката была третьим, бесплотным гостем в тесной коробке квартиры, она смотрела на Флегетона и Поэта сквозь блестящие поверхности замутненных окон, выглядывала из розовых, чуть дрожащих всполохов воды в ванне, наблюдала из густых наслоений потустороннего тумана цвета благородного верделита.

- Всю правду хотите, уважаемый? Что ж, ее все хотят, да только какая ж она, правда-то? – зрачок, окруженный пылающей винным отблеском радужкой, вперился немигающе в глубину ярко-зеленых глаз собеседника, расположенных так близко, что, казалось, можно огладить чужие ресницы своими, - Умный человек наверняка рассказывал вам что-то. Признайтесь, вы ведь выпытывали что-нибудь о нас у хозяина – прощу прощения – бывшего хозяина. Мы видели вас в его доме, до того, как вам «подправили» лицо. Так вот, все, что Умный человек вам говорил, это все неправда. Ладно, почти неправда, я уже не припомню всего, что мы с братьями ему наговорили, - речь Флегетона лилась игриво, запутанно, будто река преследовал цель запудрить Поэту мозги, усыпить его бдительность, а после разорвать на части. Коцит и его манера речи были брату хорошими учителями, - Вам не хватит одной жизни, чтобы услышать весь мой рассказ, но мы ведь никуда не торопимся, верно?

Бокал, наполненный кровью, с нежностью и осторожностью был перенесен хтонью на подоконник, как можно дальше, словно нахождение рядом с эпицентром бушующей магии могло как-то испортить вкус напитка. Наверняка братья уже почуяли его тонкий аромат, и теперь в нетерпении поглядывали в сторону окон квартиры Поэта. То, что людоеды до сих пор не ворвались внутрь, говорило о том, что они доверяли Флегетону и не боялись насчет его безопасности. Рядом с винным бокалом опустились и розовые стекла очков мужчины. Лениво возвратившись к сидевшему на краю ванны собеседнику, монстр еще раз взглянул в кипевшую зеленью радужку взора напротив, мазнул глазами по оттиску сигила Триединой.

- Вы умрете, если будете налево и направо разбрасываться своей кровью, - рука с заострившимися когтями вновь стиснулась вокруг окровавленного запястья, пережимая вену, - Я пришел поговорить, а не наблюдать, как вы сводите счеты с жизнью. Не сомневаюсь, что среди своих новых «талантов» вы уже обнаружили способность к ускоренной регенерации, но все же… - осмотревшись, Флегетон стащил со стула неподалеку невзрачное, тонкое кухонное полотенце и обмотал его вокруг запястья Поэта; ткань мгновенно пропиталась кровью и покрылась темно-бурыми пятнами, - Я не мастер оказывать первую помощь, как это делают смертные, в этом Стикс хорош, - убедившись, кто импровизированная повязка не размотается и не спадет, Флегетон ухватил мужчину за подбородок и повертел из стороны в сторону, недовольно цокая от лицезрения серо-бледной кожи.

Бессмертный не собирался становиться нянькой для Поэта, вести его за ручку, как маленького ребенка, или как собака-поводырь, что тащит за собой слепого хозяина. Наверное, если бы на переговоры вызвался Коцит, он уже давно бы вытащил мужчину наружу, убедив следовать за братьями. И как только это у него получается? Прикусив тонкую губу, Флегетон как-то неопределенно пожал плечами, мол, сам вызвался, сам и разбирайся, и запустил пятерню в чуть влажные темные вихры, сначала мягко погладив, а после – стиснув, не до боли, но достаточно ощутимо, чтобы собеседник понял, что разговор предстоит серьезный.

- Слушайте и запоминайте каждое мое слово, дорогой, потому что как только я закончу говорить, путь назад будет для вас закрыт. Мы живем в мире так долго, что у вас волосы дыбом встанут, если я назову наш возраст, поверьте на слово. Мы видели обе Мировые войны и революцию, на наших глазах сменялась власть, и не без нашей помощи, кстати, - сверкнув острым оскалом, Флегетон наклонился к Поэту, практически нависая над ним, понизил голос до полушепота, едва не касаясь губами уха, - Мы жили бок о бок с богами, которые сейчас лишь упоминаются в детских книжках и исторических трактатах. Вы наверняка читали Данте, вы знаете, как устроен его Ад, и какое место в его поэме отведено нам с братьями. Читали ведь?

+1

9

Давно, еще целую жизнь назад Поэт и в самом деле знал Умного человека. Да и кто не был знаком с благодетелем? Щегольский костюм, платок, повязанный на манер галстука, словом, общим впечатлением своим и повадками идеальный для рек кандидат в хозяева.

Он видел мир как наслоение планов, многослойный пирог возможностей, бесконечное переплетение человеческих судеб, представлявшихся ему нитями. «Нити не разорвать по щелчку пальца», - говаривал он в первый визит Поэта к нему. – «Но тот, кто с ними не связан, сможет».

Прошлая жизнь была похоронена в подвале сгоревшего дотла здания больницы имени Снежневского, и возрождать былое сейчас даже в памяти, уже обретя новые, доселе невиданные возможности, означало бы неизбежно согласиться с тем, что старую жизнь, с ее неудачами, ошибками и болью от предательства, никуда не смыло. Флегетон, должно быть, прекрасно чувствовал исходящий от Поэта флер противоречивых эмоций, подобный изысканным духам, усиливающимся тем больше, чем дольше река лакомился предложенным угощением.

Неутоленная обида. Желание причинить этому миру столько боли, сколько тот уж точно не в силах будет вынести.

Вот как, значит, протянулась ниточка его судьбы? Прямиком к четырем подземным рекам Аида – ради такого подарка Поэт готов простить временные неудобства, связанные с провалом плана Умного человека и своей смертью. Он вернулся в этот мир со своим лицом – и на своих условиях проживет новую жизнь. Поэт не признает себя слепым служителем богини. Ее силу и власть над собой - да, но не более. Поэт знает что его ждет другая судьба. Хаос, который воцарится в городе в скором времени, будет ни чем иным как творением рук, что сейчас ласкают светлые пряди Флегетона.

Петербург захлебнется болью. Боль — это месть Поэта. Месть, которой плевать на потери. Месть, которая не отличает правых от виноватых. Она поглотит собой все подобно кровавому туману что опускается на плечи двоих мужчин, запертых в клетке из кирпича и дерева вместе с малахитовыми лентами всполохов из глаз бывшего мертвеца. Взгляд Поэта – влюбленный, упоенный услышанным, убаюканный сладким голосом Флегетона, поднаторевшего в подобных делах.

- Он называл вас инструментами. Компаньонами. Но это ерунда,  – мягко улыбаясь, Поэт вспоминает пристальный взгляд Флегетона, провожающий до двери дома Умного человека. Отстраненно-препарирующий – Стикса. Остальных Поэт увидел лишь в парке развлечений «Диво Град». Головокружение к этому моменту практически перестало беспокоить, кровопотеря… интересно, сколько литров неметафорической крови Поэт уже пролил?

- Вы удивительно добры, друг мой. Не стоит волноваться. «И весь я не умру» … - Изящный взмах кисти как росчерк кровавого пера, написавшего трагедию в Строгановке, ладонь ложится на загривок, пальцы сжимаются. Пара капель крови падает на белый пиджак реки. Поэт наблюдает за действиями Флегетона едва ли не с отеческой снисходительностью. Разумеется, он прекрасно понимает, кто перед ним. Кто на самом деле использует голосовые связки смертного тела, прекрасного, словно грех.

Тот, кого не стоит искать, с кем стоит избегать встречи при любой возможности и кого уж точно не имеет смысла даже пытаться описывать, потому что ни одно из слов, придуманных смертными, и на десятую долю не отразит заложенного в реках мрака.

- Люди не могут понять вас в силу ограниченности своего разума. Им проще дать вам одно название, чем пытаться постичь саму суть вашей природы. Каким-то чутьем они понимают, даже самые безмозглые из них, кто вы – вы нечто более сложное, опасное. Как ожидание бомбежки, как голод, подтачивающий последние силы, как ожидание конца. Как больной порыв вдохновения, когда все что ты можешь – излить душу в стихотворных строчках, в попытке освободиться.

Поэт восхищается всемогуществом, тянет к нему пальцы – и обжигается. Но не перестает пытаться.

- Нет страшнее ужаса, нет сильнее страха, который не способен увидеть или услышать, - бледные губы шепчут, глаза блестят, словно в горячке, рука прижата к груди. Дыхание торопливое, сбивчивое, речь звучит вдохновенно, но странно – Поэт не читает стихов. – Данте… смею заметить, и он лишь в общем разумел, что вы такое?

Голос Флегетона жжет кожу, плавит кости до состояния мела, стоит лишь слегка нажать – и ключица, кажется, вот-вот рассыплется белым крошевом. Свободные от бокала руки блуждают вдоль стройного стана, забираются под ставшую влажной рубашку, но дальше не идут – река пришел сюда не за сексом, не за этой пошлой возбужденностью. Плоть чудовища наощупь человечья, теплая, а вспороть ножом – и вывалятся кишки. Язык касается мочки уха, которому бы так пошла серьга с драгоценным камнем.

- Вам меня не испугать, милый друг. Я пережил смерть – и вернулся. Я уже не похож ни на кого, кто метил вам в хозяева. Ни на кого из смертных. Вы чудовищно прекрасны, и я искренне польщен вашим вниманием, и со своей стороны сделаю все, чтобы не разочаровать вас. В мои планы не входит захват власти и государственный переворот, но, поверьте мне, скучать вам точно не придется. Флегетон, дорогой, - полотенце сползает по руке и мокрой тряпкой падает в воду. Бесшумно. Поэт не слышит звука его падения. На кулак намотан полосатый щегольский галстук, один сильный рывок - и прислониться лбом ко лбу, впериться в зрачок, окруженный винной радужкой. Оскалиться и шепотом произнести - припечатать:

- Вы - брат мой по крови. Вы и остальные реки. Отныне и вовек.

+2

10

Инструменты, компаньоны, слуги – как только не называли братьев-рек прежние хозяева. Каждый видел в них одно лишь средство для достижения собственных целей и никогда – товарищей, благодетелей, покровителей. Впрочем, чудовищ устраивал такой расклад, панибратство с будущим деликатесом в их планы не входило. Достаточно и того, что реки были друг для друга и братьями, и приятелями, и напарниками, и любовниками, и так до бесконечности, пока не переберешь все социальные роли, выдуманные человечеством для идентификации самих себя в обществе. Умный человек не был исключением, а потому слова Поэта вызвали у Флегетона лишь снисходительную усмешку и лукавый прищур. Старый лис оказался хитрее, чем предполагали людоеды, удалось ему скрыться от расправы и не быть сожранным. Пусть живет, если, конечно, он еще жив – братья-реки будут преследовать его в ночных кошмарах, и в один прекрасный день все-таки настигнут.

- Вы правы, даже такой гений, как Данте прикоснулся к нам лишь поверхностно… но чуть глубже, чем любой другой смертный. Он увидел нас перворожденными, теми, кем мы являлись изначально – реками преисподней. Теми самыми, которые топят в своих водах грешников, - Флегетон не сдержал смешка, - Но и его таланта не хватило, чтобы познать всю суть нашей природы. И навряд ли найдется хоть кто-то, кто сумет раздвинуть рамки своего сознания дальше, чем необходимо. Люди тянутся к необъяснимому, страшному, но все же пытаются убедить себя, что все это иллюзия, рожденная встревоженным разумом, отрицают, что во тьме есть что-то, чего действительно нужно бояться. Это… огорчает.

Флегетона не смущало фривольное поведение Поэта и его ласки, такие интимные, будоражащие, приближающие к тому, чтобы сорвать все маски приличия и цепи целомудрия. Его телом и отчасти сознанием управляла сила, древняя, как само мироздание, непознанная, как глубины космоса и океанов, такая же родная, как трое братьев-рек, разделивших с Флегетоном жизнь. Возможно, мужчина просто, сам того не ведая, попал под манящую силу обаяния огненной реки, не зря ведь людоед избрал себе облик, привлекающий внимание и пробуждающий в воображении томные образы. Наверное, сам Оскар Уайльд потерял бы дар речи, увидев перед собой Флегетона, решил бы, что то сошел со страниц романа созданный им же Дориан Грей, его прекрасный белокурый ангел с сущностью гоэтического демона внутри.

Бессмертный привык ощущать на себе чужие смертные взгляды, исполненные невесть откуда взявшимся желанием обладать им целиком и полностью, тягой наброситься голодным зверем и измять всего, не оставить на теле цвета слоновой кости ни одного живого места. Запах чужого возбуждения обжигал ноздри, оседал сладко-пикантным на губах, вызывал приятные тянущие ощущения где-то внизу живота. Флегетон с улыбкой как бы невзначай дергал плечом,  и наваждение исчезало, как отрезанное, оставляя незнакомца нервно озираться, спешно и стыдливо ретироваться – ох, о чем я вообще думал, откуда такие бессовестные пошлые мысли, я ведь его совсем не знаю! К чему скрывать, за почти два столетия проживания в Петербурге хтонь познала ласки стольких смертных любовников, что не хватит пальцев обеих рук, дабы сосчитать всех. Конечно, никто из них не шел ни в какое сравнение с возлюбленными братьями, но Флегетону нравилось людское рвение достичь абсолюта в любой деятельности и сфере, включая плотские отношения. Ему клялись в вечной любви и сулили все драгоценности мира – а потом умирали на дуэли или от его же клыков, потому что переставали удивлять.

Брат по крови? Их кровь не едина – у Поэта она красная, солоноватая на привкус, как у любого другого смертного, пусть и перекроена темной магией Гекаты, а по венам Флегетона скользила жгучая инфернальная жидкость, потусторонняя субстанция, только внешне похожая на кровь. Братья по пролитой крови? Да, так будет правильней, ведь они оба вымазаны в ней по самую макушку, не отмыться ни в этой жизни, ни в одной из следующих. Флегетон зарычал сквозь стиснутые зубы, но не угрожающе, а удовлетворенно, демонстрируя согласие со словами (приказом, клятвой, обещанием) Поэта, уперся ладонями в бортик ванны по обе стороны от мужчины, придвигаясь ближе, едва ли не прижимаясь к обнаженной груди, на которой полыхал цаворитом символ богини. Рыбка попалась на крючок, осталось только подсечь и вытянуть на поверхность.

- Да будет так… хозяин, - людоеду хотелось рассмеяться от того, какой пафосной и тривиальной вышла фраза, как будто в плохом романе или напичканной клише киноленте, но портить момент Флегетону хотелось еще меньше. Братья пока не признали Поэта своим новым «работодателем», и мужчине только предстоит отплясывать перед ними, убеждая в правильности сделанного выбора, но для себя огненная река уже все решил. Кандидата идеальнее в Питере хтоням не сыскать да и сожрать гипнотизера, если что, будет сподручнее и питательней. А с дорогими братцами Флегетон договорится, ведь он умел быть убедительным, когда необходимо, - Но не торопитесь насчет «вовек», не люблю, когда дают несбыточных обещаний.

Лицо Поэта находилось преступно близко, согревая дыханием губы людоеда; Флегетон мог без труда разглядеть крошечные морщинки в уголках глаз, родинки – брызги с отряхнутой кисти художника, бледные трещинки на губах. Собеседник был по-своему, по-смертному красив, и одному только провидению известно, как не тронуло эту красоту извращенное жадное посмертие, перемалывающее в труху все, что попадалось на пути. Мир мертвых не ведал пощады, был глух и слеп к мольбам неплотных теней, превращал нежное в колючее, доброе в убийственное, а прекрасное – в уродливое. Поэт должен был вернуться с незаживающими увечьями (вечное напоминание о месте, откуда не возвращался никто), но обвел судьбу вокруг пальца. Возможно, безобразное искажение затронуло мужчину изнутри, но для того, чтобы проверить, Флегетону пришлось бы вскрыть хрупкое тело, препарировать, как белую крысу в лаборатории. Потом, все потом, когда придет время разрывать контракт…

На раздумье всего секунда. Одна мучительная, дразнящая, беспощадная секунда. В конце концов, почему бы и не принять правила игры? Это не будет значить ровным счетом ничего, не обернется эффектом бабочки и не сдвинет в ту же секунду тектонические плиты где-нибудь в Тихом океане, вызвав цунами. Флегетону достаточно будет театрально щелкнуть пальцами, чтобы наваждение, сплетшееся в узел с призрачным туманом, рассеялось по кухне крошечной квартиры, оставив после себя лишь легкую головную боль и чувство неловкости. Предыдущие хозяева были слишком приземленными и отвратно-амбициозными, чтобы вызывать у рек желание подергать за ниточки их эмоций и тайных чувств, но здесь… Здесь было нечто иное, сладостно-родное и бьющее по нервам. Одна проклятая секунда – и вот уже пламенная река накрыл губы Поэта своими. Еще секунда – прикрыл глаза, смакуя ощущения. Черт, повелся! Секунда – и резко, с полыхающей во взгляде огненной стихией, Флегетон оттолкнул мужчину от себя, опрокидывая в воду, совершенно позабыв о том, что его галстук все еще был зажат в кулаке Поэта.

+2

11

Мир Флегетона был темен и состоял из бесконечных коридоров, подъемов и спусков, клоков паутины и аккуратно развешанных по стенам на гвоздики окровавленных кишок. Пока Поэт спотыкался на скольких покатистых склонах подземного царства, открывшегося в момент близости, немыслимой еще минуту назад никем из деепричастных, пока силился заглянуть дальше Данте и прочих великих, кому удалось прикоснуться к самой сути братьев-рек, все было уже кончено.

Мимолетное касание теплых губ воскрешает в памяти то, что Поэт изо всех сил возжелал бы забыть. Он прятал это где-то глубоко в тайниках своей души, отчаянно затягивал веревку потуже вокруг призрачной шеи, но смутные образы упорно сопротивлялись, всплывая всякий раз в отражении рек и каналов. Всплыв и сейчас в отражении очков Флегетона.

Дернувшись было вперед всем корпусом, чтобы продлить поцелуй, Поэт уже понимает, что опоздал.

Флегетон хорошо знает, как нравиться. Под каким соусом подать свою прихоть так, чтобы тебя захотел буквально каждый, на кого ни посмотри. Знает, как извлечь из груди новоявленного хозяина такие звуки, каких тот сам от себя не ожидает. Как достать со дна колодца его памяти самые темные, самые постыдные для него воспоминания – по загривку бегут мурашки, пальцы заходятся дрожью, а щеки трогает пошлый румянец. Спокойно, это всего лишь мимолетный поцелуй, ничего серьезного, даже не флирт, но… отчего в груди становится так сладко и в то же время так тоскливо и больно?

Вспоминается мартовская ночь несколько лет назад. Тело с ног до головы охватил жар – стоило плотнее запахнуть пальто, преодолевая улицы и проулки так, словно позади стая голодных диких псов. Сильные руки подхватывают и несут до постели, рядом ложится зверь, беспокойно рыча. «Спи, спи, утро вечера мудренее», - тихий успокаивающий шепот мертвеца, воскресшего по его милости. Сила желания вернуть Кризалиса была велика, но очевидно недостаточна – и вместо него в этот мир вернулся он. Скучный Владимир, мягкосердечный Владимир, готовый помочь всем и каждому, кроме себя, Владимир.

Кислый на вкус, как вощеное яблоко.
Такой же румяный и свежий снаружи.
Такой же давно и глубоко сгнивший внутри.

- Хорошо. До тех пор, пока буду жив я, - голос охрип, словно до того кричал на протяжении нескольких часов. Поэт уточняет условия сделки, пытаясь восстановить дыхание. Флегетон словно выпил из него всю жизнь, забрал всю радость от жизни себе, а теперь довольно облизывал губы, сполна наслаждаясь произведенным эффектом, словно съел кусочек нежнейшего десерта. – Но на вашем месте я бы особо не предвкушал… жить я планирую долго.

Книги учат что зло победить невозможно – оно всегда возвращается. Сколько его ни громи, оно найдет способ вернуться. Проникая в раны, существующие в человеческой душе, зло находит себе теплое местечко с богатой питательной средой и разрастается там, отравляя каждую клеточку тела, каждый миллиметр сознания, пока не приходит его время. Поэт дышит полной грудью до тех пор, пока ему это позволяют? Как бы не так. Пора напомнить Флегетону, что контракт – это союз равноправных в своих притязаниях сторон.

- Что огнем сожжено и свинцом залито —
Того разорвать не посмеет никто…

Метка Гекаты заходится ярким малахитовым пламенем. Рука с зажатым в пальцах галстуком притягивает Флегетона ближе к его источнику, резкий рывок – и вот они лбом ко лбу, смотрят глаза друг в другу. Неужели река думает, что у Поэта не найдется слов и для него? Он правда полагает, будто является неуязвимым, что на него не найдется пусть кратковременной, но управы?

Голос Поэта звучит размеренно и чувственно, проникая в самое сердце. Обманываются те, кто полагают, будто у рек его нет – есть, просто нужно знать, где искать. Какие ключики перебрать, чтобы открыть потайную дверцу в святая святых хтонического чудовища.

- Покорствуй! Дерзай! Не покинь! Отойди!
Огонь или тьма — впереди?
Кто кличет? Кто плачет? Куда мы идем?
Вдвоем — неразрывно — навеки вдвоем!
Воскреснем? Погибнем? Умрем?..

Кровь идет из открывшейся раны пуще прежнего прямо на губы и расстегнутый воротник рубашки огненной реки, ведь именно ей Поэт сдерживает порывы Флегетона по отношению к себе. Вопросы последней строфы срываются с губ как пули. Поэт скрепляет контракт новым поцелуем, в процессе оказываясь сверху. От стен отражается его хриплый лающий смех, отдающий первородным безумием, который так любит Геката.

- Ну вот, теперь наша с вами одежда безнадежно испорчена. Вы забыли про это, - руки с галстука Поэт отпускать и не думает. Скалится, нависая над огненной рекой подобно туче, что вот-вот разразится грозой. – А зря.

Залитый водой кафельный пол отражает причудливую картину краткого – и безусловно мнимого – превосходства человека над первородными силами тьмы. Поэт заводит обе руки Флегетона над головой, прекрасно отдавая себе отчет в том, что статус-кво в их тандеме легко может измениться в любой момент. Галстук плавно соскальзывает, падая на грудь змеей. Горячий шепот раздается у самого уха огненной реки, пока колени крепко сжимают бока:

- Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха — позорного нет!

Отредактировано Poet (2022-08-16 19:07:12)

+1

12

Магия на вкус была холодной, как льды Арктики, и горькой; горче полынной настойки, горче попавшего на язык рассыпчатого растворимого кофе. Она лилась на чувствительные губы черно-зеленой жидкой вязью, обжигала колючим прикосновением морозных призраков, заставляла покрываться мурашками и вселяла странную тревогу. Это не была пылкая магия Ули, взрывающаяся разноцветными искрами, выступающая ожогами на коже (Флегетон все еще не мог забыть, как рыжая колдунья в первую их встречу «наградила» хтонь выжженным на руке защитным символом, который потом несколько дней еще причинял реке боль, пока не был залечен болотной водой и врачебными талантами Стикса).

Это не была энергия созидания, наполняющая каждую клеточку тела силой. То была магия смерти и разложения, холода и запустения в глубине изогнутой клетки ребер; песня костей, агонизирующих конечностей и обледенелых внутренностей. Флегетон облизал онемевшие на мгновение губы, ощущая, как уходит с них трепетное чужое тепло – и тихо зашипел, когда Поэт обрушил на него громаду-рифму. Вон оно как, решил на правах хозяина показать, у кого зубы острее. Что ж, имел на то полное право, сделка была заключена, а Флегетон уже считался подопечным Поэта. Звуки, облаченные в соцветия слов, словосочетаний, строк, заполняли собой крохотное пространство темной кухни, прибивали к скользкому дну ванны, вместе с водой заливались в глаза, нос и рот, душили и выворачивали изнутри. Власть Гекаты, помноженная на собственную силу Поэту, не причиняла Флегетону боли, но сковывала по рукам и ногам невидимыми кандалами, ненавязчиво (как мать одергивает чересчур активного ребенка) подавляла порывы к сопротивлению.

- Если хоть волос упадет с моей головы, братья не посмотрят, что вы наш хозяин, - режущий металлическим скрипом голос реки столкнулся с дребезжащим, каркающим смехом безумца, как налетают друг на друга ледяные и горячие подводные течения. Не угроза, но предупреждение, вежливый реверанс с зажатым в кулаке за спиной ножом, - Вы либо бесстрашны и уверены в себе, либо глупы, мой дорогой. И я даже не знаю, к какому из вердиктов склоняюсь больше, - Флегетон не скрывал восхищения перед проявлением Поэтом своих способностей, позволяя тому читать это в своем полыхающем взоре. Чем рьяней собеседник топил людоеда в рифмованном потоке, тем шире становилась улыбка хтони, и тем стремительней сокращалось расстояние между их лицами.

- Эй, у вас там все нормально? – резкий стук в дверь ворвался в их сузившийся до размеров ванны мир, ударил мерзким, отвлекающим шумом по барабанной перепонке, - Эй, я знаю, что вы там! Вы деретесь, что ли? Я сейчас полицию вызову, слышь! Открывайте уже, эй! Оглохли что ли, блять?

Флегетон разъяренно клацнул заострившимися зубами. Больше всего на свете бессмертный терпеть не мог, когда кто-то нагло влезал не в свое дело, а уж тем более отвлекал мужчину или его братьев в самый неподходящий момент. Поэт удерживал собеседника цепко, но зря он думал, будто у Флегетона не хватит сил вырваться. Ловко вывернувшись из захвата, будто бесформенный поток воды, людоед махом ринулся к двери, распахнул ее, затащил безымянного соседа внутрь квартиры Поэта – а после, не дав мужчине и звука издать, впился в незащищенную глотку. Обжигающе горячая кровь хлынула в горло Флегетону, вспыхнула алым на мокрой одежде, обагрила белые кисти рук. Жадно, глоток за глотком вытягивая из трепыхающейся жертвы жизнь, река принялся полосовать когтями тушу, превращая плоть в огромное кровавое месиво, вымещая на некстати подвернувшемся смертном свое раздражение.

Где-то снаружи рвано дернулась сотканная из тени аура: братья-реки, почуяв неладное, решили поспешить Флегетону на подмогу. Выпустив труп из кольца рук, хтонь резко ударил по закрытой входной двери кулаком, надеясь, что его дорогие правильно истолкуют жест. Все в порядке, мне не нужна помощь, я держу ситуацию под контролем. Ответом Флегетону послужила тишина, но не давящая, как терновый венец, а мягкая и обволакивающая, словно соглашающаяся с мыслями мужчины. Благодарно улыбнувшись в пустоту, чудовище скосило взгляд на мертвое тело под ногами, взглянуло на свои руки.

- Вот теперь действительно безнадежно испорчен, - огненная река провел ладонью по подбородку и шее, собирая потеки крови, лизнул пальцы широким мазком языка. Будто вдруг вспомнив, что находится в помещении не один, он повернулся к Поэту, - Не люблю незваных гостей.

Оставляя тянущуюся следом дорожку из вишнево-черных точек-капель, Флегетон вернулся к ванне (ботинки тихо шлепали по зеркальным озерцам, расплескавшимся по полу), опустил кисти рук в светло-розовую от вина и крови воду. Азарт и возбуждение, еще минуту назад рвавшие смертную оболочку, схлынули, спугнулись внезапным визитом гребанного смертного – лишь тянущие жилы томные ощущения остались где-то на поверхности кожи, все еще дразня, но уже не обжигая. Хтонь раздраженно зачерпнул в ладони воду и омыл лицо, – плевать, рубашка и так вся была в пятнах крови – мокрыми пальцами резко провел по волосам.

- Ненавижу, когда отвлекают, - сказано было, скорее, в пустоту, чем в адрес Поэта. Флегетон оперся ладонями о бортик ванны и уставился на собеседника долгим пронизывающим взглядом, - Вам страшно? О, вы еще и не такое увидите, хозяин. Вам придется привыкнуть.

0


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Я весь мир заставил плакать