ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » в диапазоне между отчаянием и надеждой


в диапазоне между отчаянием и надеждой

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

albert & fire worshipperhttps://i.imgur.com/dssCvBE.png https://i.imgur.com/ny5Oj54.png https://i.imgur.com/D4QwOVo.png https://i.imgur.com/kRzoRxX.png https://i.imgur.com/Ki9jQXO.png
В ДИАПАЗОНЕ МЕЖДУ ОТЧАЯНИЕМ И НАДЕЖДОЙ


мои мечты как динозавры
....................................большие
...................................................и мертвые

+2

2

Совет на предмет деловых терминов: никогда не давайте собеседнику уверовать в то, что вам от него нужно больше, чем ему от вас.

Полиции было сильно надо допросить брата, Альберту было не сильно интересно им в этом помогать. Он шёл на сотрудничество со следствием, работая в режиме "запрос - ответ", как того и требует процедура. Сторона защиты, как правило, использует пассивную тактику "от обороны" - Альберт же, взяв дело в руки, опережал события, направляя обратившихся за интересующими их сведениями о состоянии брата по адресу тех, кто наделил Дубина и ему подобных правом производить аресты людей, едва вышедших из комы.

То есть, на хуй.

Вся интересующая его информация по делу о серии массовых самосожжений была предоставлена секретариатом, полицейские если и касались каких-то бумаг, то благоразумно об этом помалкивали. Они должны Альберту за следы наручников на обессиливших запястьях. За сукровицу, насквозь пропитавшую бинты сразу после перевязки. За пальцы, крепко сжимающие акулу. Еще и проценты набежать успели.

Альберт оборачивается, на секунду отвлекшись от заполнения бланка с персональными данными на стойке ресепшена: брат смотрит "Крутиксов" вместе с детьми и выглядит... да как самый обычный пострадавший от ожогов третьей степени, идущий на поправку.

Дело обещало быть громким.

Как только состояние брата позволило его перемещение, Альберт подал запрос на его перевод из круглосуточного стационара на домашнее лечение. В обосновании значилось: вследствие позитивных подвижек в плане физического восстановления, а также для закрепления прогресса и с целью улучшить психоэмоциональное состояние пациента, ему требуется более комфортная среда пребывания.

Отпустите домой. С вами весело, но от долгого пребывания в больнице случаются неподотчётные допросы.

Проще говоря, этой бумажкой Альберт избавлял брата от назойливого внимания органов правопорядка и принимал на себя право выбирать для него круг общения, а заодно и себя - от утомительной необходимости мотаться по городу по любому чиху сверху. Захотят сунуться домой к адвокату без ордера - узнают, чем чреваты для сотрудников полиции внутренние расследования.

-- Ты в самом деле возьмёшь все это с собой?

Альберт кивает на мешок с игрушками у ног брата. В больничной робе тот выглядит истончившимся и слабым, тенью прежнего себя, но сил дойти до машины под руку ему должно хватить - и хватает. Правда едва-едва.

Презрев негабаритные кресла-каталки, от автомобиля до длинного односкатного серого дивана в двухэтажном лофте в центре Петербурга Альберт доставит брата на руках.

Пакет с игрушками отправляется в багажник, брату же достаётся мягкое нутро адвокатского BMW седьмой серии. Задний ряд пассажирских сидений полностью в его распоряжении. Вытянуть ноги места хватит. Автомобильная подушка, куда можно положить голову и ехать с комфортом, немного жёстче больничной, но это временные трудности.

За пакетом игрушками пришлось возвращаться в больницу. На обратном пути его преследовали взгляды - любопытные, насмешливые.
Это можно пережить.
Цвет костюма Альберта тоже многим в суде не нравится, а смотрите как бодро он ведёт дела.

На перекрёстке Альберт оборачивается, перекинув руку через сидение. Проверка, одна из многих.

-- Ты голоден? Может, заехать куда-нибудь за едой? - У него на ужин совершенно точно - вино с мясом, а вот предпочтения брата могли измениться. - Или сразу домой? Нам нужно кое-что обсудить.

[icon]https://i.imgur.com/qsXKDpv.png[/icon][nick]Albert[/nick][status]на стиле[/status][lz]<div class="lz">bubble comics</div><div class="lz1">▷ адвокат, адвокат, он ворюге друг и брат</div>[/lz]

+3

3

в тот день, когда он отправляет брату смс, его жизнь круто меняется.

он будто перестает напоминать серую тень на цветастых стенах игротеки, становится осязаемым и заметным. его взгляд, прежде потерянный и блеклый, обретает осмысленность и ясность, как будто бы ранее скованная шрамами мимика расширяет возможности. он не чувствует себя последним человеком на отшибе мира - под его ладонью выросло надежное плечо.

альберт привнес в его жизнь красок. признаться, эта нелепая акула сперва воспринимается с лицом “э? серьезно?”, но уже через десять минут худые пальцы мнут ее антистрессовую набивку, а руки сжимают в объятиях. дурацкая акула - самое приятное, что случается в его жизни с момента пожара дома.

из рук он ее не выпускает даже ночью. с мягкой игрушкой спится лучше - становится понятно, почему катя так плачет, когда наталья петровна отнимает у нее слона за плохое поведение, или почему женя прячет под подушкой зайца. с чертовой мягкой игрушкой ты не чувствуешь себя один на один с темнотой.

альберт навещает его по первому зову. стоит огоньку почувствовать какую-то угрозу от персонала или заметить полицейскую форму в коридоре - и вот его адвокат уже мчится сквозь проспекты, чтобы вырасти в дверях палаты и защитить подопечного.

если честно, он иногда пользуется готовностью брата прилететь в любой момент, сорвавшись с места, и готов поспорить, что брат различает эти ситуации по голосу - но все равно приезжает, даже по малейшему поводу.

в результате вопрос домашнего лечения встает остро.

- конечно, - с показным возмущением отвечает огонек на скептический взгляд альберта, когда собирает подаренные детишками игрушки - на память, в честь выписки. оставить их здесь равно разбить маленьким пациентам сердца и надломить их и без того хрупкое доверие.

рука альберта крепче чего бы то ни было - опереться на нее удается легко, как и делать первые несколько шагов по улице. силы покидают уже возле машины, когда ему открывают дверь и с осторожностью устраивают на просторном сидении. из тела сразу уходит напряжение, голова опускается на бок, он прижимается лбом к холодному стеклу. 

автомобиль трогается неторопливо, кажется, что даже газ альберт выжимает медленно, только бы не дать огоньку дернуться лишний раз. даже под убойной дозой обезболивающего кажется, что движения сковывает жар, исходящий от испещренной шрамами кожи, и каждое движение превращается в пытку - что-то сродни колесованию или той, когда твои руки и ноги растягивают в противоположные стороны, кости дробятся, а кожа распухает и лопается от натяжения. лучше раскаленное железо.

в окне мелькают машины, дома, размытыми полосами проносятся питерские улицы. огонек не узнает их, много времени он пялится в больничное окно на соседний дом, поверх которого давным-давно красуется растяжка с результатом реставрации фасада. кажется, лет шесть назад этот дом вспыхнул спичкой в результате халатности местных жильцов. или был взрыв газа? или кто-то неудачно бросил с балкона непотушенный бычок сигареты?

таких вечно погребенных под пеплом домов в питере много, пока они едут в центр, он насчитывает как минимум три - от них веет особым запахом иссушенных углей. огнепоклонник тонко это чувствует.

- все хорошо, - кивает он брату, когда тот в очередной раз оборачивается, чтобы удостовериться, что огонек в порядке, а тот вдруг предлагает подкрепиться. огнепоклонник успел даже забыть, что не стал завтракать в стрессе от предстоящего переезда. - о... если это не проблема, я бы что-нибудь перекусил.

+3

4

Альберт кивает, принимая к сведению. Значит, придётся подзадержаться. Он не возражает. Планов на сегодня все равно нет - ради выписки брата перекроил расписание. Не каждый день перевозишь из больницы в двухэтажную квартиру в старом фонде тяжелобольного родственника - могут возникнуть эксцессы.

Между ними нет места для третьего.

Альберт готов в любой момент подхватить брата под руку, но тот крепче, чем кажется - порода такая. Идёт сам. Сам садится в машину. Не жалуется на неудобства, только немного морщится от боли. Ничего, заговаривает боль Альберт, словно капризного младенца, мысленно касаясь перебинтованных висков рукой, скоро мы будем дома.

До дома рукой подать.

-- Хорошо. Это не проблема. Заедем... куда ты хочешь? В Макдональдс?

Машина едет плавно, и не потому что в центре скоростной режим. Ступня в дорогом ботинке мягко давит газ.

Для Альберта люди и их истории - не более чем повод заработать себе дивиденды.

-- Тольно сперва заеду кое-куда. Точнее, в суд. Нужно забрать некоторые бумаги, другие отдать, в общем, рутина. Не бойся, - зачем-то добавляет Альберт, паркур машину у входа с массивными колоннами и бронзовой табличкой "Городской суд №3 Санкт-Петербурга". - Я ненадолго.

Альберт ответственный водитель, великолепный адвокат и заботливый брат. Два года назад ему радикально казалось что брата в его жизни больше нет. Короткий взгляд в зеркало заднего вида - нет, ни намёка на опасность, ни единого признака угрозы. Капитан Дубин, вы правда боитесь - его?   

О том, что брат в здравом уме и может поддерживать осмысленную беседу, Альберт расскажет следователям по его делу как-нибудь потом. Если им хватит ума сформулировать свой запрос так, чтобы с ним согласился адвокат обвиняемого.

Альберт наблюдает подобно церберу, внимательно следит, чтобы ни одна полицейская крыса не проскользнула в палату без его ведома. Брату нужен покой, брат не в состоянии участвовать в процедуре допроса, брат плохо себя чувствует.

Он не спрашивает, кому тот звонил с неотслеживаемого телефона - тайна переписки для Альберта существует не только на бумаге, когда дело касается дорогого ему человека. Захочет - расскажет. На нет и суда нет.

Так всегда было и будет. С детства повелось: они доверяют друг другу, поддерживают друг друга, полагаются друг на друга, что бы ни случилось. Все на доверии.

А как теперь?
Ответы находят Альберта сами.

По вечерам - бокал вина под треск деревянного фитиля свечи. Аромат меняется. Вчера овсяное печенье, сегодня зелёный чай, завтра угли и уд. С тех пор как получил смс.

Утром Альберт обнаруживает что спит на спине, хотя отчетливо помнит как засыпал на боку, просунув под подушку руку. Он спит пол ночи как привык, а затем переворачивается, принимая позу пациента на больничной койке.

Альберт ловко выпрыгивает из машины, подхватив сумку за ремень, легко открывает массивную дверь, взлетает по ступенькам на второй этаж.
Секретариат. Кабинет судьи.

Брата он оставляет минут на десять, не больше.

-- Ну, поздравляю нас, - Альберт протягивает брату бумагу с печатью и подписью судьи, плюхнувшись на переднее сидение. - До суда ни один полицейский к тебе не сунется ближе чем на пятьсот метров. А суда не будет.

Машина выруливает на проспект.

-- Это и твоих знакомых касается. Никто из них тебя... недавно не навещал? 

[nick]Albert[/nick][status]на стиле[/status][icon]https://i.imgur.com/qsXKDpv.png[/icon][lz]<div class="lz">bubble comics</div><div class="lz1">▷ адвокат, адвокат, он ворюге друг и брат</div>[/lz]

Отредактировано Poet (2022-04-27 21:05:59)

+3

5

на предложение посетить по дороге макдак отвечает коротким кивком - он выглядит отвлеченным и задумчивым, взгляд прикован к стеклу автомобиля, вернее, к тому, что за ним - городу, который выглядит так серо и безжизненно в это время года. первый снег в питере - это не предвестник нового года, это не праздничное настроение. первый снег в питере - это промозглая сырость и задувающий под пальто ветер, грязная слякоть под ногами и жуткий холод набережных.

в машине альберта включено отопление. он не глушит двигатель, когда выходит из нее и скрывается в дверях здания суда - огонек провожает его взглядом, не отлипая от прохладного окна авто. он считает минуты отсутствия брата, не шевелится, прислушиваясь к шуму за пределами своей железной коробки. он смотрит, как из здания выскальзывают силуэты в темных спецовках, оперá в гражданском, которые, проносясь мимо, впиваются голодными взглядами в его глаза.

брр, глупости. дело в автомобиле. они просто знают, кому принадлежит эта машина, они на дух не переносят его брата, ненависть исходит от них подобно раскаляющему воздух жару - воздух волнуется, плавится, подрагивает. ненависть обжигает, стекло нагревается - огонек дергается назад, обожженный.

альберт возвращается настолько быстро, насколько может, и в добром расположении духа - хорошие новости он стремится озвучить сразу, едва за ним захлопывается автомобильная дверь.

улыбки огонек сдержать не может - бесконечные допросы его порядком достали, полицейские посещают едва ли не ежедневно, с одними и теми же вопросами. это ловкая манипуляция, которую в снежневского применял и доктор рубинштейн. задавать одни и те же вопросы с целью получать разные ответы, из которых впоследствии сложить паззл истины. дубин очень хорошо проинструктировал твоих псин.

браво.

только отвечать на эти вопросы проще простого: “не знаю, я был в коме”.

- отличная новость. я бы не выдержал еще и из дома их выгонять, пока нет тебя, - он устало закатывает глаза и кривит губы в недовольной гримасе, демонстрируя вселенское неприятие людей в форме. - у тебя получается их послать нахер профессионально, а на меня они постоянно давят и... у меня не получается быть таким стойким.

последнее он добавляет более виноватым тоном, заглядывая в глаза брата через зеркало заднего вида - правда встречается там с раскаленной сталью. брат видит его насквозь и точно знает, что без несанкционированных визитов не обошлось.

- так ты об этом хотел поговорить? - голос сипнет за мгновения - стресс копится не яркими вспышками, обжигающими нутро, а тягучей вязкой смолой, которая подступает к горлу и душит.

врать брату он не хочет, но и подставлять поэта - тоже. внутри все холодеет за считанные секунды, огонек отводит взгляд в сторону, снова переводит взгляд на пролетающие мимо улицы. альберт терпеливо ждет, не подгоняет, только смотрит так внимательно - и понимающе?

- навещал. у тебя не будет закурить?

+3

6

Зеркало заднего вида демонстрирует, что Альберт думает про танцы полицейских вокруг его брата: плевать он хотел на них и их желания. Будь запрос подкреплён хоть как-нибудь, в дом к адвокату не попасть без ордера. Который никто оперАм никогда не выдаст, потому что нет основания.

Скрывает у себя опасного подозреваемого - так себе аргумент. Система сама позволила брату свободно перемещаться по больнице, где есть дети, при всей тяжести предъявленных ему голословных обвинений. Сначала заковать в кандалы, потом отпустить и будто закрыть на все глаза. Тут уже или крестик снимите или штаны наденьте.

-- Не волнуйся, пока ты со мной - они и носа не покажут. Будут вынюхивать. Не отстанут, я их знаю. Ну, пусть нюхают. Пусть глотают пыль.

Что-то хищное промелькнуло во взгляде. Жидкое олово радужки, такое же, как у брата, подпитывается внутренним пламенем неприязни к верящим в торжество справедливости, и тлеет углями. И откуда они берутся-то, дефективные.

Альберт уже давным-давно принял истину, которую сегодня вдалбливает в головы петербуржцев каждый второй так называемый злодей, если не каждый первый, снова и снова уходя из-под карающей длани доблестных защитников порядка (с его помощью).

Нет никакой справедливости.

Внятно артикулировать учат ещё на первом курсе юридического. Когда на экзаменах валят откровенно и неприкрыто, и все что остаётся - это защищаться. И валить в ответ. Когда угроза нависает  дамокловым мечом отчисления, учишься соображать быстро.

На очередном перекрёстке машина поворачивает направо.

--  Разница подходов. Я достаточно варился в этой среде, чтобы выучить язык, который они понимают. Тебе это не нужно. Ты... действуешь иначе, - нет-нет, да задумаешься, с чего капитан Дубин решил, что брат представляет опасность. Тот промолчал на вопрос, его ли это художества с самосожжениями или же так, в подарок приписано.

Альберт верит брату.

-- Ты стойкий. По статистике, из комы с твоими ожогами выходит один человек из ста. - Подумав, кивает. - Одну можно.

Покопавшись в бардачке машины, Альберт достаёт портсигар. Металлическая броня скрывает страшное оружие для лёгких. Внутри разнокалиберные патроны армии курительных сил Российской Федерации.

Их пальцы на мгновение соприкасаются, и есть что-то неправильное в желании задержать руку..

-- И об этом, да, но позже.

Усталое "ну, я же тебя предупреждал" паутиной оплетает салон машины, подступает комом в горле.

-- Я не для того с утра до ночи обиваю пороги людей, которых с радостью сбросил бы в выгребную яму живьём, чтобы какой-то тип руинил мои старания.

Альберт выходит из машины, прихватив бумажник, перед этим сообщив:

-- Ладно, захочешь - расскажешь. Но если им придёт в голову идея навестить тебя снова, передай им что у меня под подушкой Уэббли-Скотт тридцать восьмого калибра. Который по документам и оружием-то не считается. Так, музейный экспонат. Скоро вернусь.

Пальцы порхают над виртуальной клавиатурой. Альберт знает, чего хочет брат - словно тот стоит за спиной и нашептывает. Словно засел в подкорке. Ага, это нужно. Это маленького размера. А кола большая. И вишневый пирожок, конечно же.

-- Докурил? - Альберт передаёт увесистый пакет брату. - Не ешь все сразу - стошнит.

Невский, Садовая, Петроградская сторона. Улицы мелькают в стёклах, зеркалах.

-- Посмотрел бы я в его глаза, конечно.

[nick]Albert[/nick][status]на стиле[/status][icon]https://i.imgur.com/qsXKDpv.png[/icon][lz]<div class="lz">bubble comics</div><div class="lz1">▷ адвокат, адвокат, он ворюге друг и брат</div>[/lz]

+3

7

сигарета тлеет с приятным треском горящей бумаги, серый пепел мелкими частицами отрывается от нее и, остывая, летит прямо на тонкие больничные брюки из хлопка - более существенную одежду носить не выходит, джинсы трут и сдирают с кожи корочки, образовывая свежие нарывы, и даже бинтами не защитить этот тонкий слой едва живого мяса. в пижаме прохладно, но горячий воздух сигареты наполняет теплом изнутри.

“ты давно научился дышать дымом”.

- огонь любит меня, - хрипло отвечает он, вместе с воздухом и звуком из его рта выплывает густое облако дыма, оно неторопливо растекается тонкими завитками и растворяется, медленно ускользая в приоткрытое окно. сигарета от очередной затяжки вспыхивает тонкими жилами, жилы заливаются янтарными красками и постепенно гаснут, превращаясь в черный пепел.

огонек стряхивает сигарету, постучав ее краем о маленькую щель в автомобильном окне.

он молчит долго, поджимая в нервном напряжении губы, смотрит в окно, чтобы не встречаться взглядами с собственным братом, который внимательно поглядывает на него в зеркало заднего вида. он терпелив - не давит на огонька, хотя мог бы, но позволяет ему самому принимать важные решения, пусть и его молчание, должно быть, задевает.

все будет. но не сразу.

когда дверь автомобиля захлопывается, мысли замирают в миллиметре над их пальцами. огонек смотрит на ладонь, до сих пор согретую мягким прикосновением чужой кожи.

он на крючке. огонек с тревогой переводит взгляд за стекло, смотрит в панорамное окно ресторана, как пальцы альберта плавают по большому экрану. он не хотел запускать руки в его голову - в этом нет никакой нужды, но пальцы сами собой тянутся к его вискам, касаются кожи, а затем и мыслей. огнепоклонник ловит себя на мысли, что не может контролировать порыв уцепиться за чужое сознание, от этого по коже пробегают мурашки.

альберт на крючке и этот крючок тянет его к брату.

- спасибо, - руки греются о бумажный пакет с едой. - мы скоро будем дома?

говорить о подвале снежневского, пока брат за рулем, огонек не собирается. ему самому не хочется возвращаться в те воспоминания, но открыть брату правду нужно, это жизненно важно показать ему все то, что сделали с ним на проклятой терапии. придется нырнуть с головой в ту опустошающую темноту, где единственным источником света были отблески из щели под дверью.

но это дома. когда альберт сядет перед ним, сложив ладони на коленях, и будет внимательно слушать.

- я не думаю, что он рискнет заявиться домой. мы уже обо всем с ним договорились. он не будет проблемой для нас, альберт.

про договор тоже следует рассказать, но огонек знает, что за этим последует. то же самое случилось после пожара в его доме, когда умерла света. когда на ее похоронах, огонек, опаленный языками пламени, с теми же бинтами на лице, подошел к брату и тихо шепнул на ухо три слова.

“это сделал я”.

+3

8

Впереди замаячили ориентиры района где жил Альберт: гротескная архитектура центра с его высокими фасадами и вычурным декором  уступает место сдержанной строгости.

Альберт смотрит в зеркало заднего вида, и обращает своё внимание на детали, которых раньше не замечал. Что-то во взгляде брата не даёт ему покоя. Он чем-то озабочен, и его глаза цепко следят за такими же глазами, но на чужом лице.

Сила волнами перекатывается под обожженной кожей, в тонких пальцах, сжимающих сигарету и, проходя по внимательным лубяным глазам, заставляет их ртутно переливаться. Брат был опасен не более, чем сам Альберт, и все же умудрился привезти из больницы, кроме мешка подарков от детей, обвинение в серии  самосожжений.

-- О да, я вижу, - Альберт привык к бинтам и запаху больниц, к пепелищу, это с детства преследует его, как судимость - заключённого, давно отбывшего свой срок, но вынужденного влачить за собой тень былого позора. - И хорошо знаю.

Брат показывает свою любовь как умеет, и не каждый согласен платить цену за то, чтобы стать ее объектом. Альберт исправно платит. Его валюта - не детские впечатления, а реальный страх  упустить из поля зрения, лицезреть пепел вместо останков, вспоминать что из морга и не должны звонить, потому что опознавать нечего.

Альберт до сих пор нервно вздрагивает, стоит услышать одно-единственное имя.
Светлана.

-- Через пять минут, - что-то до боли детское проскальзывает в простом вопросе.

Они поворачивают на Большой Проспект Петроградской стороны, проезжают мимо кофейни с неоновой вывеской, детской библиотеки, магазинчика со свечами.

Свечи.

Альберт покупает их каждую неделю. Жжёт по вечерам, возвращаясь с работы, лениво наблюдая за бокалом вина как огонь медленно пожирает деревянный фитиль.

С губ срывается одобрительный смешок. Скажешь, когда будешь готов - любимая тактика Альберта. Не давить, хвалить, поощрять - и услышишь истину.

-- Приятно знать, что ты справился с угрозой сам, но в следующий раз ставь в известность меня, хорошо? Твои проблемы - моя работа. Мне можно рассказать все. - Многозначительная пауза. - Я тебя не выдам.

Альберт жмет педаль газа сильнее -  гложет нетерпение, желание  узнать, чем брат, находясь в коме, сумел закошмарить полицию Санкт-Петербурга. Альберт ощущает странное желание снова прикоснуться к тонким пальцам, пергаментной коже.
Что за черт?

"Это сделал я".

Машина останавливается во дворе, явно не предназначенном для современного транспорта, но найти место удаётся практически под окнами квартиры. Хлопает дверь. Открывается багажник. Альберт смотрит на брата через щелочку в окне.

-- Я отнесу вещи и вернусь за тобой.

Ключи звонко падают на тарелку на тумбе. Извлеченная из шкафа бутылка Мерло перемещается в морозилку. Альберт берет с подоконника свечу - фитиль отдаёт дыней - и ставит на стол из закаленного стекла. Игрушки отправляются на диван, Альберт возвращается за братом.

-- Спишь ночь на диване. Я заказал постельное белье, поменяю его и переедешь на второй этаж. - Он несет брата до двери. Ссаживает на диван, вручая пакет. - Открой.

Внутри - одежда с принтом акулы. Нажатие кнопки на пульте вызывает на широкой плазме уютное пламя камина.

Тихое потрескивание фитиля тонет в звуках треска поленьев в искусственном костре.

Альберт садится на одно из двух стоящих друг напротив друга стульев у панорамного эркерного окна, закидывает ногу на ногу и поднимает бокал с вином, чтобы сделать глоток.

-- О чем мне стоит знать в первую очередь?

[nick]Albert[/nick][status]на стиле[/status][icon]https://i.imgur.com/qsXKDpv.png[/icon][lz]<div class="lz">bubble comics</div><div class="lz1">▷ адвокат, адвокат, он ворюге друг и брат</div>[/lz]

+3

9

“я тебя не выдам”.

такое знакомое сочетание слов, альберт повторяет его каждый раз, когда тянет из брата информацию. он не лжет никогда, не только не выдает, но и помогает выбраться из неоднозначных ситуаций вроде этой - вроде бы всем очевидно, что само обвинение звучит как полная чушь, да? только вот и он, и альберт - оба знают, что это не чушь, и пусть его брат только догадывается, что его брат причастен к этим самосожжениям, в глубине души он уже делает глубокий тяжелый вдох.

когда сгорела его жена, некоторое время в сознании огонька было пусто. вот совсем. темное и холодное ничего: ни мыслей, ни эмоций. родные винили во всем шоковое состояние, которое слишком затягивалось, настолько, что даже на похоронах он стоял со скучающим видом и то и дело взглядом отвлекался куда-то в сторону. то стая ворон пролетит, то где-то ругнется пьяный сторож. никто не знал, что тогда зарождалось в его голове.

света не должна была сгореть.

он приходит из офиса, бросает свой пиджак в кресло и источает всеобъемлющую пустоту. в его движениях нет никакой осознанности, весь мир становится серым, он темнеет как в самые мрачные сумерки, его обжигают холодные объятия пустоты. стены квартиры будто сдвигаются, создавая из кухни квадратную коробку три на три. в голову приходит мысль, что на балконе стоит канистра с бензином, она осталась после поездки в москву на их фольксвагене, взяли с запасом на тот случай, если все-таки по дороге не найдется вовремя заправка. так и вернулись с канистрой домой, в питер. стоит уже год, есть не просит.

он ходит с канистрой по кухне, медленно поливая бензином пол. мурлычет себе под нос какую-то мелодию, шагает по мокрому хлюпающему линолеуму в спальню, оттуда в коридор и снова на кухню. запах бензина наполняет легкие, а перед глазами - танцующая в пламени лошадь, чей хвост объят огнем, и она скачет прочь от него, только вот от огня не убежать. стихия, которой нет равных.

“чирк” спичкой, сера с треском разгорается, коптит сосновую щепу, облизывая дерево рыжим языком. он не любит зажигалки, спички... они как-то душевнее. страшно представить, сколько спичечных заводов разорилось благодаря повсеместному распространению этого инженерного чуда - изобретения деберейнера.

он стоит, прислонившись спиной к подоконнику. обжигая подоспевшим огнем пальцы, спичка падает на залитый бензином пол - ровно в тот момент, когда в коридоре хлопает дверь и раздается голос.

“милый, чем это пахнет?”

- альберт, чем это пахнет?

аромат свечи наполняет квартиру. кажется, даже подаренная братом пижама пахнет талым воском нагаром на фитиле - запах такой уютный, расслабляющий. с рубашкой огонек справляется довольно привычно, он, конечно, морщится, когда грубая ткань задевает оголившиеся участки обожженной кожи - бинты с утра успели растянуться и сползти - но все же новая, хлопковая, такая легкая и мягкая, с максимально детским и оттого милым принтом к телу была приятна.

- я бы не отказался выпить хотя бы чай, - намекает огонек в ответ на вопрос и недвусмысленно кивает на бокал в руках брата.

стакан из-под выпитой колы остался в машине, наверное, неприятный утренний сюрприз, но горло все равно обжигает сухостью, стоит, наверное, попросить воды, но промозглый питер со своей сырой погодой заставляет содрогаться - лучше чай.

он устраивается на диване так, чтобы можно было начать длительный и очень тяжелый разговор на тему психотерапии и почему некоторые врачи должны быть сожжены заживо.

- в общем, так получилось... что я теперь могу забираться к людям в головы.

+3

10

Альберт неопределенно ведет плечом, едва заметно морщась. Огонь и на нем оставил метку. Когда пожар разгорелся, соседи вывали пожарных - но было поздно -  к тому моменту как приехала первая машина, дом уже полыхал. Огонь, своенравный и бешеный зверь, вырвался из квартиры, полностью выжег лестничную клетку, а после перекинулся на соседние подъезды.

Стоп. Стоп, стоп, стоп. Это был частный дом. Да?
Да же?

- Дыня и огурец, - продукт ручной работы, только натуральные ароматизаторы, соевый воск, деревянный фитиль, усиливающий ощущение будто находишься в загородном доме вдали от городской суеты. - Нравится запах?

Вино отдает кислятиной только если совсем плохого качества, но Альберту начинает казаться, что правы были все эти распиаренные в петербургских гостиных сомелье, внушающие окружающим, что важно не столько то, что вы пьете, а с кем и при каких обстоятельствах.

Тема пожара, в котором сгорела жена его брата, всплывала и на следующий день, когда пришлось выступить в качестве свидетеля, и на следующей неделе, когда Альберт, выписавшись из больницы, нашел в себе силы снова выйти на работу. У него был ожог - ничего серьезного, он еще легко отделался, но шрам, наискось пересекающий его правую руку от запястья до локтя, до сих пор временами тянет в дождь.

Погоду передавали солнечную, а его все равно тянет.

"Это был я", - глухое отупение обухом ударяет по затылку. Зачем ты признался? Что мне теперь с этой информацией делать?
"Я знаю", - взгляд словно припечатал к земле фото с надгробного памятника. Имя - Светлана. Фамилия. Годы жизни. Сгорела, как спичка, шептались у братьев за спиной, ей бы еще жить и жить, детей растить да с мужем счастья жить да поживать. У богатых проблем нет, чего им стоит расплеваться с каким-то пожаром, верно? Альберт добился, чтобы дело переквалифицировали из статьи самопроизвольное возгорание в умышленный поджог. Пусть ищут недоброжелателей, которым брат якобы перешел дорогу - помаются с годик-другой да закроют дело за отсутствием подозреваемых.

"Я не позволю тебе сесть в тюрьму", - а брат словно с маниакальной решимостью упорно туда стремился.
Я не позволю. Тебе. Сесть.
Так всегда было и будет. Плевать на букву закона, все равно все будет так, как я хочу, думает Альберт.

Он встает, преодолев сопротивление костюма - в отличие от брата, переодеться случится нескоро. Вечером у него назначена встреча с прокурором - пустая формальность, если вспомнить, в чем обвиняется его родственник, но процедура есть процедура.

- Могу предложить черный без добавок, - щелкает электрический чайник с голубой подсветкой. Альберт ставит перед братом табуретку с нехитрой снедью - с чем-то же надо пить чай: мармелад и зефир, рядом сахарница и ложка. - Я думал, перед выпиской тебя покормили. Наберу их. Если они так любят внимание, служебная проверка из Росздравназдора им должна понравиться.

Альберт думал что удивится сильнее, но услышанное едва ли заставило выгнуться правую бровь. В глубине души ему хотелось найти объяснение всем этим странным происшествиям в жизни их семьи. С пожаром, в котором погибла жена брата, текущее признание никак не вязалось, но вот с нынешними бредовыми обвинениями - вполне.

- Ты серьезно? - Альберт снова в кресле, пьет вино.

Чашка чая - свежая заварка, никаких пакетиков.

- Детальнее. Нейро-лингвистическое программирование? Гипноз? Внушение?

[nick]Albert[/nick][status]на стиле[/status][icon]https://i.imgur.com/qsXKDpv.png[/icon][lz]<div class="lz">bubble comics</div><div class="lz1">▷ адвокат, адвокат, он ворюге друг и брат</div>[/lz]

+3

11

- мне сложно дать этому определение.

а что еще сказать? “брат, я заглядываю людям в глаза и оно само как-то получается”? или “мой психотерапевт, у которого я лечился несколько лет, научил меня продвинутому нлп, для которого даже не нужно знать человека в лицо”? огонек грызет ноготь на большом пальце руки, концентрируясь слухом на кипении чайника. пока они ехали в машине, он перебирает все варианты диалога, но прямо сейчас они ускользают сквозь пальцы, оставляя его, беспомощного и растерянного, один на один с альбертом.

- помнишь вениамина самуиловича? к которому я ходил на консультации до того, как госпитализировался в снежневского? - наступает момент, которого огнепоклонник боится. он открывает ту часть своего нутра, которая была надежно спрятана ото всех, ту часть, которая пронизана болью и страхом. этот разговор он не заводит ни с поэтом, ни с кризалисом, этот разговор скрывался за громким самообманом, дававшим силы в сознании игоря грома. но с братом он может поделиться. брат возьмет его трясущиеся руки в свои ладони и честно пообещает: “я не позволю тебе сесть в тюрьму”.

сколько огонек себя помнит, он занимается саморазрушением. иногда оно выплескивается наружу потоком лавы, стирая на своем пути все, что он любит: карьеру, огромный бизнес, семейную жизнь. к смерти всего этого он прикладывает руку сам: карьеру просирает неудачным вложением, бизнес - опасными связями, семью... да что уж тут говорить, здесь без метафор.

и только брат с ним всегда рядом. с того самого дня в загородном домике, когда огонек показывает альберту как красиво разгорается костер из ветоши, если в него бросить керосиновую лампу. мама кричала на них долго, а альберт тогда впервые встает на защиту брата и берет вину на себя. это был первый шрам, нанесенный огнем на его кожу - от подбородка по шее к ключицам.

чайник закипает быстро и вот уже перед ним появляется дымящаяся чашка ароматного терпкого чая. неловкую паузу огонек зажевывает подсохшим хрустящим зефиром и кладет в чашку две ложки сахара. в повисшей тишине звон ложки о керамические края надрывает барабанные перепонки.

огонек делает глубокий вдох прежде, чем сказать то, что не говорил никому.

- он ставил на нас эксперименты. он заставил нас сдаться на добровольную госпитализацию, мы даже сами не поняли, как подписали нужные бумаги. нам действительно казалось это добровольным и свободным решением... а потом начались препараты, которые заставляли мозги полыхать в агонии.

+3

12

[nick]Albert[/nick][status]на стиле[/status][icon]https://i.imgur.com/qsXKDpv.png[/icon][lz]<div class="lz">bubble comics</div><div class="lz1">▷ адвокат, адвокат, он ворюге друг и брат</div>[/lz]

- Если его не дашь ты, это сделают другие, — Альберт не давит, не настаивает, ему это не нужно. Он констатирует факты. Как подсказывает опыт, наработанный годами, и не в последнюю очередь Альберт обязан им брату, просто слушать и мягко, но вкрадчиво артикулировать факты - это убедительно и работает.

- Хотя бы в общих чертах описать сможешь?

Стратегия защиты - уже половина дела. Одна ошибка - и стены крепости вокруг обвиняемого придется возводить заново, а это занимает, каким бы опытным ни был адвокат, не один день. Вот почему так важно выяснить подробности на берегу. Альберт мысленно прикидывал, на каком основании полиция предъявит обвинение, и пока выходило что кроме показаний единственного свидетеля, коим являлся майор Игорь Гром, у них ничего нет. Или пока нет, кто их знает, встреча с прокурором за этим и нужна. Прощупать почву, задать вопросы, выяснить - так нарыли основания для ареста или как?

По неформальным, так сказать, каналам.
Игорь Гром - тоже бывший пациент Снежневского. Та еще заноза в заднице, лучше бы в том пожаре сгинул он, а Альберту не пришлось бы хоронить предполагаемый прах брата в черт знает каком виде. Табличка, фото нет, годы жизни - вчера этот памятник сравняли с землей. Некоторые вещи лучше делать самому.

- Помню, — кивок, с тарелки исчезает зефирина. - Он работал в Снежневского когда ты неожиданно сгинул с радаров. Так это был он? Интересно.

Вино окончательно испортилось, приобретя привкус содовой. Альберт поморщился, но пара ложек сахара делают лучше не только чай. Он потом пожалеет об этом - или нет, зависит от исхода сегодняшней беседы. Надерется вряд ли, а вот позволить себе второй бокал вина за день - почему нет.

Альберт не подвергает слова брата сомнениям. Он уверен, тот не станет использовать на нем свои необычные умения. "Красиво", — его тоже завораживал огонь, но Альберт понимал, что стихия тянется к брату. Не суйся, иначе обожжешься - он оставил пламя и заботы о нем тому, кто в этом больше понимает и лучше умеет обращаться.

- Твой ночной друг так умеет?

Где один способный к НЛП пациент, там и два, и пять, и пятнадцать.
Психиатр, консультации, побочный эффект в виде причудливой смеси гипноза и внушения. Альберт тряхнул светлой шапкой идеально уложенных волос. Как-то оно между собой слишком хорошо вяжется. Его работа - искать пробелы в историях и пробивать бреши, заполняя их фактами, удобными его подзащитному.

Услышанное далее ему совсем не нравится. Отставить в сторону эмоции когда на кону судьба человека - его единственного брата - Альберт умеет с детства. Но как тут удержишься - костяшки пальцев опасно белеют, сжимая бокал.

- А я его предупреждал, - Альберт допивает остатки вина и опасно щурится, рассматривая осадок на дне. - Предупреждал, что он допрыгается. Этот человек был одержим идеей. Какой - не знаю, я доктор не тех наук, но я таких видел в суде. Прут по головам, а судьбы людей их вообще не волнуют. 

Препараты.
Так-так.
Второй бокал подождет.

Альберт садится перед братом на корточки, осторожно берет обожженную ладонь в бинтах в свою - условный сигнал: я рядом, я с тобой.

- А вот с этого самого момента я попрошу тебя рассказать об этом так подробно, как сможешь. Чтобы защитить тебя, я должен знать больше.

Игорь Гром - тоже пациент Снежневского.
Внушение и телепатия - чушь собачья, этому никто не поверит, но если в деле замешаны препараты, Альберту не помешает знать их свойства.

+3

13

- ну... все работает на триггерах, - говорит на выдохе, смешивая голос с шумом сиплого дыхания. - чтобы прочно засесть в голове, нужно... зацепиться крючком. цепляешься за какую-то неровность, шероховатость. обычно это рана. какая-то внутренняя или внешняя боль. больному человеку в голову проникнуть проще.

огнепоклонник замолкает, плотно сжав губы. невозможно передать весь спектр ощущений от проникновения в чужую голову. могущество, возможность постоянного контроля - будто опускаешь руки в вязкую едва теплую смолу, которая приятно липнет к рукам. это зависимость. это мания пробовать еще и еще, каждый раз достигая новых горизонтов и открывая новые возможности.

пьянящая власть.

кажется, его глаза вспыхивают ярким пламенем.

- я посетил буквально пару сеансов, прежде чем он убедил меня, что я опасен для общества и что мне нужно срочно отправиться на лечение. стационарно. без права посещения на период терапии. я не стал тебе говорить, потому что ты бы сразу полез к нему проверять лицензии и дипломы... ты бы сделал все, чтобы я не подписал согласие на терапию.

он трет собственные ладони друг об друга, будто ощутив какой-то прилив озноба. на самом деле, руки сводит нервной судорогой, потому что говорить тяжело, открывать всю подноготную, вскрывать воспоминания, как гнойный нарыв. альберт слушает внимательно, и на секунду становится жутко от того, как сильно он похож на психотерапевта. слушает, кивает, отвечает на вопросы - и заглядывает прямо в глаза.

огонек молчит с минуту, собираясь с силами. все это время он смотрит на брата почти враждебно, затравленно - где-то глубоко на дне глаз. из этого пугливого состояния вырывает вопрос.

- он... что-то вроде. он тоже может подчинять разум людей.

если не сказать альберту, поэт может ему навредить. он может верить брату по клетке сколько угодно, но в его сердце живет субстанция, неподвластная доверию. огонек не хочет, чтобы с альбертом что-то произошло. тяжело даже подумать о таком исходе.

- его силы гипнотические. но в последнее время... их природа изменилась. альберт, - произнести эти слова оказывается очень трудно, - альберт, обещай, что если почувствуешь, что поступаешь алогично, то сразу же позвонишь мне, - огнепоклонник заглядывает в зеркальное отражение собственных глаз, цепляясь надежным крючком.

так будет лучше. так огонек не потеряет брата, а поэт - друга. кажется, что он ведет себя бесконтрольно и хаотично, в его действиях нет последовательности - ее нет для окружающих, сам же он видит определенную логическую цепочку, а вовсе не бросается с одной цели на другую. вроде разыскивает рубинштейна, а вроде отвлекается на незначительные смерти вроде той евы. огнепоклонник наверняка знает только одно, что поэту никто не подставит плечо, кроме него, даже кризалис сейчас не настолько надежен, как хочет казаться.

потому что это не кризалис.

- терапия проводилась по стандартной для рубинштейна схеме. убедить руководство, что ты опасен для самого себя, чтобы перевести в отдельную палату с ремнями - для смертников, капать седативные под видом глюкозы и раз в пару дней вытаскивать на консультации.

“если вы не позволите мне работать, я не смогу вас вылечить, вы же понимаете?”

чувство уязвимости и страха душило сильнее стянутых на груди ремней. голос, проникающий через уши под кожу, как голодная стая змей, звучал притворно сладко и мягко, но в нем сквозил холод. чтобы пациент слушал, но боялся.

- потом по вене пускали какой-то обжигающий раствор. и все вокруг превращалось в кошмар. в чертов бой с тенью.

несколько месяцев спустя он перестает бояться и ждет консультаций. медсестры не ставят ему капельницы с успокоительным - они даже сами не знают, почему, зато знает огнепоклонник. беседы с врачом становятся наркотиком. сводящий с ума препарат жжет вены изнутри настоящим всепоглощающим пламенем. и он такой не один. если виктор франкенштейн создал одного монстра, то вениамин самуилович превзошел его в три раза.

- а когда мы стали убивать пациентов в коридорах, даже не приближаясь к ним, он испугался. за свою жизнь или за свою карьеру - не знаю. знаю только, что именно тогда ты получил сообщение о моей смерти в больнице. а на самом деле, нас троих заперли в клетках.

Отредактировано Fire worshipper (2022-05-17 11:22:18)

+3

14

Однажды Альберт решает обратиться за помощью на сторону: горящая ветошь и керосин в загородном доме росли в масштабах ужасающе быстро. Звонок компетентному специалисту был лишь вопросом времени.

И вот к чему он привел.

Альберт рассудил что терапевт разберётся. Полагал что тот ограничится парой сеансов, выпишет препараты, и одержимость станет терпимой манией, не опасной для брата и окружающих.

В принципе, Рубинштейн сделал то, чего от него требовал Альберт, только превзошёл его ожидания масштабами и величиной задействованного в работе инструментария.

Пьянящая власть. Брат не выглядит испуганным когда говорит об управлении людьми. Последствия психологического воздействия и эффект от препаратов - воспоминания жгут и колют кожу под тремя слоями стерильных бинтов.

Альберт внимательно слушает. Все что говорит брат звучит плохо, но хороший юрист от такого себе отличается тем, что выносит свои эмоции за скобки.

-- Хочешь как лучше, а получается как всегда, -  склонив голову на бок беззлобно замечает вполголоса. - Я же честно сказал: нет, я не против. Я приму любое твоё решение, нравится мне или нет - вопрос третьестепенный. Не делай так больше, договорились?

Интонация, по которой сразу понимаешь, на сколько лет тянет твоё обвинение. Плечи под канареечно-жёлтым костюмом расслабленно опускаются. Ладони поглаживают запястья под бинтами.

-- Тише, тише. Все уже позади. Я не никому не позволю причинить тебе боль снова.

Голос и взгляд отдают сталью.

Возникает и тут же растворяется в глазах отблеск закинутого в воду крючка. Какой триггер у него? Что изменится?

-- Обещаю, я позвоню, - Альберт порывисто обнимает брата за плечи. В груди бьется, волнуясь, сердце любящего брата. 

-- Так... у твоего друга есть особые приметы? - Подлив себе вина и вернувшись, снова взяв за руку. - Как я его узнаю? Или тех, на кого он воздействует?

"... у них глаза зелёным светятся!"

-- Глаза зелёным светятся, да?

Если до рассказа о методах доброго доктора Альберт Рубинштейна просто недолюбливал, то после он его возненавидел. В очень спокойной, сглаженной форме. Альберт ни на кого и никогда не злился. Но жизнь тем, кто не нравится лично ему, жизнь отравлять умел.

Капитану Дубину предстояло убедиться в этом на собственной шкуре.

Альберт за свою юридическую практику каких только мразей ни защищал, но даже его неприятно удивили методы доктора. Брат выдержал пытки, и вернулся живым - он уже победил.

-- Сказать, что это бесчеловечно - ничего не сказать. Ради чего он этот делал, ты знаешь? Держать людей в клетках, пытать, давить психологически. Это поведение одержимого. Как ты оказался в больнице? Сбежал вместе с остальными?

Убивать пациентов в коридорах. "Мы", не "они". Альберт протянул брату ещё зефирину, хотя по-хорошему следовало вечернюю порцию таблеток.

- Я его сжёг, - пригубив вина, сообщает Альберт. - Извещение. Не верил до конца, что ты... впрочем, ладно. Ты жив. Предстоит много работы, но можешь никого не бояться и ни о чем не беспокоиться - суда не будет.

Альберт улыбается своей фирменной улыбкой хищника.
Принц правосудия - вот как его прозвали.

- Я стану твоими глазами, ушами и руками в холодном безразличном мире. Тебе нужна моя помощь, кроме юридической?

+2

15

- я хотел вылечиться. честно. я хотел... - “перестать доставлять тебе проблемы” так и осталось невысказанным. огонек трет собственные ладони, растягивая на них бинты - те тонкими белыми нитями осыпаются на пол. кожа чешется: от ожогов, от мазей, от скользящего чувства тревожности, которое нахрапом захватывает мозг, не оставляя места для рациональности.

огнепоклонник потирает руки нервно, дерганно, ладони на мгновения застывают и снова продолжают хаотичные движения. расфокусированный взгляд игнорирует альберта, он будто смотрит куда-то ему за спину, насквозь, пока не возвращается осознанность.

огонек окончательно приходит в себя, когда крепкие руки брата сжимают его плечи. сразу его будто бросает из холодного океана в горячую ванную, от воды которой исходит пар, альберт согревает его изнутри, а казалось, что огонь внутри может только жечь - и совсем не греть.

- да... да, глаза зеленым светятся. обещай, что не тронешь его и не попытаешься привлечь его по закону, - огнепоклонник сам хватает брата за плечи и заглядывает ему в глаза совершенно серьезным взглядом. - мы заслужили эту свободу. и имеем право на то, что делаем.

“имеем право на свою месть”. разве нет? разве этот мир может ответить по справедливости за то, что с ними сделали? кто поможет им снова почувствовать себя в безопасности - гром? ха. да, игорь гром тот еще герой, прямо брюс уэйн в задрипанной кожанке. он себя не может защитить, а их троих не то что не сможет - не захочет. не услышит. не поймет. сколько огнепоклонник говорил ему о боли? сколько он кричал ему в ухо, изливая злость на мир, приковавший его к постели? игорь не понял. игорь не услышал.

память вновь возвращает к пожару. кожа пузырится, изливается обжигающим похлеще серной кислоты соком, нарывы взрываются, как огненные вулканы, волосы вспыхивают одной искрой, охватывая голову шапкой пламени. треск деревянных опор, запах опаленной дешевой краски, взрывы разогретых до предельных температур электрических ламп. и крики. море, в котором можно утонуть.

- к нам спустили грома. софочка очень устала на работе, ей нужно было расслабиться. она пустила по вене свое лекарство... и кризалис смог вскрыть замок. он убил ее. он как дикое животное, бешеное, загнанное в клетке и мучимое там годами. когда я поджег больницу, я уже шел по следу его трупов.

огонек с интересом наблюдал за самыми маленькими изменениями в лице брата. вот он старается сохранить хладнокровие, хотя левый глаз уже нервно подергивается, вот он отводит взгляд в сторону, переваривая услышанное, вот он делает глубокий вдох, чтобы осознать, с каким спокойствием огонек говорит о человеческих трупах - однажды вечером много лет назад он так же говорил о теле собственной жены, как о каком-то оплавленном манекене с блуждающей прозрачной полуулыбкой и совершенно безразличным взглядом. интересно, он тогда пугал альберта?

- можешь поискать информацию о моем докторе?

+3

16

Внутренняя тьма брата кричит янтарными, как у него, глазами, тонким ртом, испещренным сеточкой постепенно заживающих ожогов: «мне больно». В его душе царит тьма, которую не понять с наскока, ей бесполезно пытаться приказывать, можно лишь попробовать заключить с ней – не союз даже, временное перемирие. Боль, как пожар, выжжет без остатка все что стоит у нее на пути, если не быть осторожным. Если не знать ее. Альберту думалось, что он знает достаточно, чтобы разговаривать на равных.

Бинты в районе запястий к этому моменту окончательно превращаются в лохмотья, намотанные поверх обожженной плоти. Альберт мягко кладет свои, до постыдного здоровые ладони, поверх ладоней брата.

Таинственный знакомый с зелеными глазами и даром гипноза, кем бы он ни был, в любом случае остался бы на свободе, и брат знает об этом – но Альберт не может гарантировать ему стопроцентную безопасность. Дилемма заключалась в том, стоит ли предпринимать превентивные меры или когда тот натворит дел, тогда и подключаться?

- Дорогой, пока судом не доказано обратное, вы оба свободные граждане. Беспокоиться не о чем. Я помогу тебе отомстить. Я защищу каждого из вас, - «Даже если это будет стоить мне карьеры».

Альберт не говорит этого вслух, но проговаривает про себя, словно прощупывает границы влияния брата на его рассудок. Внушение внедряется в сознание на триггерах – этот этап благополучно пройден. Брат услышит лишь проговариваемое вслух или на мысли его влияние тоже распространяется? 

Он хорошо помнит тот день, когда тот рассказал о смерти жены. Даже слишком хорошо – запах джина из квартиры до утра так и не выветрился. Виделись ему в лицах людей обугленные кости, куски плоти, нанизанные на хрупкую структуру черепной коробки. Психика взрослого человека адаптируется к переменам хуже, чем в детстве, но есть способы перенастроить заводские рычаги – что видимо и сделал Рубинштейн при посредничестве персонала и сильнодействующих нелегальных наркотиков.

Мир не смог помочь ни брату, ни двум другим узникам сумасшедшего доктора. Брат хочет узнать о нем – но минимум один из тройки точно будет желать ему смерти. Альберт кивает, дотягиваясь до свежей пачки бинтов, так удачно лежащих рядом.

- Клади руки себе на колени. Я тебя перебинтую. – Тон сомнений не оставляет – решение оспариванию не подлежит. – Недоказуемые факты называются мнением, а мнение в судах не рассматривают. Грома похоронит прокуратура, мне даже делать ничего не придется. И… стоп, ты сделал что?

Удивление не мешает обрабатывать раны и бинтовать так, словно Альберт занимался этим всегда, а не прошел курсы первой помощи, тело брата он знает как свое. Задрать рукава, обеззаразить, наложить новый перевязочный материал – просто.

Даже анатомически подробный детальный рассказ о теле жены брата не произвел на Альберта настолько пугающего впечатления как осознание в моменте - они могли просто не встретиться. Похоронка могла оказаться настоящей, а не подделкой ради шкурного интереса одного поехавшего умом терапевта. Здание могло обвалиться раньше, чем брата успели бы вытащить спасатели.

- По законным каналам искать бесполезно, я пробовал, — Альберт кивает, обернув моток бинтов у самых плеч и закрепляя крепким узлом. – Ты говорил о наркотиках. Их действие не похоже на типовые препараты для терапии. Значит, был заказ на стороне, и в официальных документах больницы его нет. Я узнаю о твоем докторе все, что можно. Но – завтра, хорошо? Сегодня у меня еще встреча с прокурором по твоему делу. Еще чаю или?..

Ему кажется, что брат сказал не все.

+3

17

- я поджег больницу, - будничным, совершенно спокойным тоном повторяет огнепоклонник, как будто отчитываясь перед братом за съеденный завтрак. брат на секунду меняется в лице, но быстро приходит в себя и возвращает напускное спокойствие — несмотря ни на что, он готов подставлять плечо, сколько потребуется, и не покажет ужаса.

а ужас очевидно присутствует — как тогда, когда пришлось разгребать за братом обугленные руины его семейной жизни. ужас непонимания, пропитанный нитями неверия, будто все, что происходит, - нереально. это сон, это кошмар, от которого пробудишься в холодном поту с перехваченным дыханием.

но нет, альберт, это не сон. ни сейчас, ни тогда — страшная реальность. с ней придется мириться.

брат разматывает руки быстро, но предельно осторожно — даже когда кусок влажной незажившей кожи цепляется за бинт, он не приносит слишком сильную боль. альберт умеет — делает это не в первый раз, его движения доведены до автоматизма, он двигает пальцами без малейшего сомнения, даже не поглядывает на брата, проверяя, все ли в порядке — знает наверняка, что в порядке.

- гром сказал, что я не удержался. говорил, что я мог просто уйти из больницы и никто бы никогда меня не нашел, но я соблазнился безнаказанностью и устроил поджог. и теперь снова в клетке.

огнепоклонник немного хмурится и отводит взгляд в сторону — смотрит за чистое прозрачное стекло на улицу, туда, где находиться теперь не может, только не до окончательного решения суда и полного выздоровления.

- как ты думаешь, он прав?

снова взгляд на брата — такой колкий, холодный, ничего не чувствующий. взгляд социопата, не умеющего ладить с обществом, считывать сигналы и чувства — сложно в такое поверить, когда ты можешь заглянуть за завесу и вцепиться мертвой хваткой в чужое сознание.

- ты хочешь проверить, насколько далеко я могу зайти? - не нужно обладать сверхъестественными способностями, чтобы знать, о чем думает альберт. - зачем? ты ведь прекрасно знаешь, что твое желание помочь мне принадлежит тебе и я не закладывал его в твою голову.

ни грамма обиды в голосе, просто сухая констатация факта. нет смысла обижаться на недоверие, все-таки альберт прав — крючки уже вонзены в его рассудок, и чем сильнее он будет этому сопротивляться, тем крепче они увязнут.

- прости. я не стану использовать это на тебе, просто… это азарт. как спортивный интерес. помнишь, папа ловил рыбу и отпускал ее обратно? нам она была не нужна, мы не ели пойманную рыбу, но папе нравился процесс. вот и у меня так.

как будто говорит вовсе не о том, что запустил руки в сознание родного брата.

- я буду честен, альберт. я убил всех этих людей. они сожгли себя, потому что я приказал им. чай, да, чай. было бы отлично.

+3

18

Озноб скользнул льдинкой за воротник, мир на мгновение остановился, издав немой крик.

Альберту казалось, что он забыл, каково это – бояться. Думал, огонь выжег в нем все, что могло чувствовать и воспринимать эту настройку реальности. Но нет, очистительное пламя, в котором он побывал уже дважды, сохранило лазейку, куда спрятался иррациональный человеческий инстинкт. На секунду ужас берет верх – на секунду.

Это нормально. Бояться необходимо – иначе провалишься под тонкий лед претендуя на всемогущество. Суд, арест, камера в СИЗО, гниющие ожоги – чем ярче визуализируешь все это, тем яснее представляется в голове как этого не допустить. Альберт не боится брата. Он боится за него - и потому действует максимально эффективно.

Если огонь спалит дотла тело, освобождать брата из плена его боли пойдут обугленные кости.

- Я надеюсь, эффектом ты доволен, - не отвлекаясь от процесса бинтования произносит Альберт. За иронией прячет тень страха. Когда с руками было покончено, осторожно слой за слоем он принимается разматывать бинты на голове и шее. – Горело красиво. А теперь будь добр, не шевелись.

От кожи на лице осталось лишь воспоминание, но, судя по всему, она медленно, но, верно, заживает. Врачи сказали, через полгода бинты можно будет выбросить, а пока – «Соблюдайте максимальную осторожность».

- Ты спалил дотла то, что открыло новые дороги и возможности, но и причинило много боли. Больше, чем ты мог на тот момент вынести. Больница была обречена. С твоим поджогом или же без него.

Они смотрят друг на друга – почти близнецы. Одни глаза, одна манера улыбаться.

- Гром ошибается, родной.

Отец ловил и выпускал рыбу обратно в воду. Альберт ловил и отпускал на свободу отъявленных негодяев. Брат ловил других людей на крючки и оставлял их себе. Разум не сопротивляется, рыбке с золотой чешуей совсем не больно. Альберт действует по собственной воле, но он не возражает если брат снова запустит свои руки в его разум.

- Я хочу на себе проверить, что именно ты можешь. Как это происходит с другими людьми. Мне предстоит опросить Грома в качестве свидетеля – я ищу аргументы, которые смогу противопоставить его словам. Я помню. Хорошее было время, а?

Руки умело бинтуют голову, бинты прилегают плотно, но так, чтобы не причинить боль заживающей коже. Сколько раз это уже происходило? В больницу они с братом не обращались – кроме совсем тяжелых случаев. Вроде того, когда сгорела Света. Альберт ненавидел больницы, как брат ненавидел клетку, куда его посадили врачи. Заметка на полях: Рубинштейн, питерская фарма. Фарма - значит, снова идти к Борисову.

- Я закончил. Сейчас все будет, - произносит, вставая. Ставит электрический чайник кипятиться, моет кружку, протирает полотенцем насухо, ставит на стол. Зефир меняет на пастилу и шоколад – мало ли захочется.

— Значит, самосожжения и поджоги – твоих рук дело. Хорошо. Честность в моей работе – лучшая политика. Что ж, это упрощает дело. Их можно как-то связать с тобой? Что еще мне нужно знать?

Новая порция заварки в чайнике занимает свое место рядом с вымытой кружкой. Альберт садится рядом, смотрит вполоборота на такое красивое лицо. Очистительный огонь смыл шелуху и оставил суть – никакой закон не способен укротить силу такой огромной мощи.

+2

19

- спасибо, - почти неслышно отзывается огнепоклонник. поддержка брата – это сейчас единственное, что не тянет его на дно. кажется, что его душу и тело рвут на части. одну тянут вниз, с треском разрывая хлипкий шов – это поэт цепляется пальцами в его запястье, широко пальцами растягивает его веки, заставляя открыть глаза на то, что огонек похоронил в себе несколько лет назад. вторую – на поверхность, стараясь сохранить его максимально целым, не разорванным на куски – чем меньше клочок, тем быстрее он договорит. это все знают. особенно альберт.

снимая бинты, брат обнажает дважды изуродованное огнем лицо. ожоги все еще сочатся сукровицей, некоторые воспалены сильнее обычного, краснеют и реагируют на свежий бинт, пропитанный мазью с метилурацилом. кожа покрыта пузырями, из которых продолжает сочиться кровь, некоторые тонкие края, обрывки, черны, будто покрыты углем. альберт даже не морщится, никак не комментирует, не жалеет, причитая о том, как огоньку должно быть больно, не хмурится, осуждая – просто проявляет заботу. как настоящий брат.

- гром точно знает, что это сделал я. у него не должно быть доказательств, все это время я действительно лежал в больнице в критическом состоянии. только... был в его сознании. поэтому он и вышел на меня. это, наверное, не должно ни на что повлиять? он видел меня в снежневского, можно ведь обыграть это, как его манию?

заварочный чайник опасно дрожит в руке, но чай не проливается – огнепоклонник старается держаться, выглядеть... бодро.

огонек проводит в огне жизнь, он облизывает его изнутри и снаружи, он не может полноценно дышать обугленными легкими, а лекарства, призванные продлить ему жизнь, методично выжигают его изнутри. он с трудом может употреблять горячие напитки, они плавят ему горло, стоит только сделать глоток. кожа полыхает невидимым пламенем, и все чаще руки тянутся к бинтам в попытке содрать ее остатки с костей.

огонек проводит в огне жизнь, но так тепло, как с братом, ему еще никогда не было.

так было всегда, но теперь практически все ощущается острее – пострадавшая кожа истончилась не слабее пострадавшего сознания. огонек чувствует, как умирает с каждой секундой. старается не подавать вида, как горит изнутри, продолжая горстями глотать таблетки – умирать не хочется. не сейчас, не так быстро, не немощным инвалидом на диване брата. если уж судьба так распорядилась, почему не тогда – в пожаре снежневского? почему, чтобы подохнуть, ему нужно пройти через все эти мучения, боль, гребаную терапию, допросы, полные переживаний взгляды брата.

„я не выживу, альберт“, - слышит брат в голове, когда стихает болезненный стук в висках и тянущее ощущение под кожей – так крючки цепляются за сознание и затягивают в него. где-то в ушах трещит фитиль свечи, а нос щекочет стойкий аромат парафина.

он специально делает это так, чтобы альберт почувствовал каждое движение пальцев в своей голове – обычно он просачивается незаметно, как маленький паук через мелкие трещины в стенах. сейчас ему нужно другое – чтобы его брат сумел отличать манипуляции от собственных решений, чтобы прочувствовал каждое касание обратной стороны его черепа – запомнил и смог бы отмахнуться. сопротивляться.

огонек заходится тяжелым кашлем.

„помоги“.

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » в диапазоне между отчаянием и надеждой