html, body { background-color: #aeaeae; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 35px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; } :root { --main-background: #e5e5e5; --dark-background: #cdcdcd; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/zcJZWKc.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #e5e5e5;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/cxWyR5Y.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #aeaeae; } .punbb .post h3 { background-color: #d9d9d9; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #d6d6d6; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #d6d6d6 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px!important; background: #d6d6d6; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #b9b9b9; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #d5d3d1; background-color: #d6d6d6 !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #d6d6d6; border: solid 3px #d6d6d6; outline: 1px solid #d6d6d6; box-shadow: 0 0 0 1px #d6d6d6 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #c5c5c5; border: solid #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #d3d3d3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
html, body { background-color: #1c1c1c; background-position: left; background-attachment: fixed; } #pun-category1.category h2, #pun-category2.category h2, #pun-category3.category h2, #pun-category4.category h2, #pun-category5.category h2, #pun-category6.category h2, #pun-category7.category h2 { height: 34px; box-sizing: border-box; margin-bottom: 8px; font-size: 8px; text-align: right; color: transparent; padding: 0px 0px 0px 0px; font-family: verdana; letter-spacing: 1px; background-position: right; text-transform: capitalize; border-left: solid 228px #2e2e2e; } :root { --main-background: #d7d7d7; --dark-background: #e5e5e5; --darkest-background: #a1978f; --border: #939393; --accent1: #4b6494; --accent2: #60ad14; } #pun-title table { background-image: url(https://i.imgur.com/395XG6f.png); background-position: top center; background-repeat: no-repeat; background-color: #d7d7d7;} #pun-about p.container { background-image: url(https://i.imgur.com/hYFQ6U1.png); background-repeat: no-repeat; border: none; margin: 4px 0 -162px 0px; width: 960px; height: 239px; background-color: #1c1c1c; } .punbb .post h3 { background-color: #c7c7c7; margin-bottom: 10px; margin-left: 0px; } .pa-avatar { position: relative; padding-bottom: 5px !important; background: #c3c3c3; } .punbb .post .post-author { float: left; text-align: center; width: 222px; overflow: hidden; color: #3a3a3a; padding-bottom: 10px; margin-left: 17px; background: linear-gradient(to bottom, #c3c3c3 67%, #232323 33%); border-radius: 10px; } .lz1 { font-family: Arial; font-size: 10px; color: #2c2c2c!important; text-align: justify; letter-spacing: 0px; line-height: 12px; padding: 6px 22px 8px 22px; margin: 0px !important; background: #c3c3c3; } .lz { padding: 4px 4px 13px 4px; font-family: Arial; font-size: 9px; text-align: center; color: #2e2c2b; line-height: 10px; letter-spacing: 0.08em; text-transform: uppercase; font-weight: bold; margin: 3px 0px -10px 0px !important; background: #a1a1a1; } .punbb .post-content .quote-box, .punbb .post-content .code-box { margin: 0.4em 1.8em 1.4em 1.8em; padding: 1em 1.5em 1em 1.5em; background-color: #cdcdcd !important; border-radius: 8px; border: #b9b9b9 solid 1px; } #main-reply { background-color: #c5c5c5; border: solid 3px #c5c5c5; outline: 1px solid #c5c5c5; box-shadow: 0 0 0 1px #c5c5c5 inset; padding: 9px; margin-left: -23px; margin-top: 0px; border-radius: 10px; } .punbb textarea, .punbb select, .punbb input { background: #b3b3b3; border: solid #b3b3b3; outline: 1px solid #b3b3b3; padding-bottom: 2px; color: #303030; margin: 5px 0px; } div.post-rating a, div.post-vote a { background: #c3c3c3; padding: 1px 11px 1px 11px; border-radius: 6px 6px 6px 6px;}
леоне он разносился по пустому коридору, рвано разрезая окружающую тишину, и темнота вслед за ней расходилась электрическим светом в тех местах, где была слабее всего. люди давно оставили это место: хозяин магазина даже не смог его продать, в конце решив просто бросить, потому что заголовки местных газет еще не стерлись из памяти людей, что теперь предпочитали обходить старый дом стороной. читать далее

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » океанами стали


океанами стали

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

Gojo Satoru & Nanami Kentohttps://i.imgur.com/qsnzf4S.pngокеанами стали


делай что должно
И будь что будет.

Отредактировано Gojo Satoru (2022-05-15 21:07:19)

+2

2

На экране большого телевизора в холле офисного здания – выпуск новостей. Позади дикторши в строгом, но безусловно элегантном светло-сером костюме, позади её ласково-вежливой улыбки, на студийной мониторе, вздымается океан. Падают седые серые волны высотой с пятиэтажку, крушат в кипящее месиво пришвартованные рыбацкие суденышки наравне с сухогрузами, обрушиваясь, сносят прибрежные постройки, словно опилки. Изображение меркнет, вздрагивает, теряется. Экран пестрит надписями о цунами в Симоносеки, — Нанами машинально наблюдает за находящимися в холле, переглядывающимися людьми, примерно вычисляя, сколько из них сейчас подумало о знакомых и близких, находящихся близ места катастрофы. Кто-то хватается за мобильник, кто-то спешит к выходу – дробные быстрые шаги отдаются эхом. Мелькают блики стеклянных дверей, тревога осязаемо повисает в воздухе, словно проклятие.

В Ямагучи есть свое отделение заклинателей. Управятся, — это не моё дело, повторяет себе Нанами, незаметно поправляя галстук, девушка-диктор улыбается ему, подпуская в голос нотку уместного трагизма. При всём сочувствии к жертвам, пострадавшим, а также их родственникам, Нанами позволяет себе отстраниться от переживаний. Ему честно говоря, всё равно.

«Мы летели прямым рейсом до Окинавы. А пилот хотел сделать временную посадку в Симоносеки», — вспоминается ему некстати черная теннисная сумка с натой, гомон на соседнем сиденье, и собственный страх полётов. А вдруг упадём, а? – самолёты ведь иногда падают.

Если клубок событий нынешних дней начал закручиваться еще в те времена, то грош цена и наблюдательности и проницательности, которыми Нанами Кенто слегка гордится. После той поездки на Окинаву – того, что должно ассоциироваться с летними каникулами, а в итоге, стало началом кошмара, который теперь воплощается…

Заново? Не сказать. И Нанами не знает, как сказать Годжо о том, что, возможно, кто-то выдает себя за его погибшего друга. Более того – друга, Годжо убитого собственноручно.

«На его месте я бы уничтожал», — а с учетом разницы сил Нанами и Годжо, в отношении последнего смело можно предположить, что цунами в Симоносеки – это просто плевок ребенка в тихую лужицу  у крыльца.

Годжо предсказуемо обрадовался предложению Нанами о встрече. Место встречи было выбрано нарочно, вдруг присутствие гражданских немного… поспособствует спокойствию? Хотя какое там к чертям спокойствие, — Нанами безотчетно смотрит на часы. Пунктуальности от сильнейшего из заклинателей, разумеется, ждать незачем.

— Годжо-сан, — он слегка наклоняет голову в знак приветствия, когда долговязая фигура останавливается напротив. Людное место, ни шанса на разговор тет-а-тет – на первый взгляд. кивок – дескать, следуй за мной.

Примыкающая к бизнес-центру парковая зона была также выбрана Нанами неслучайно. Отсюда сего десять минут ходьбы до того самого храма, в котором старшая сестра Фушигуро повстречала монаха, похожего на покойного Гето Сугуру.

— Позволь кое-что тебе показать, — он взял рисунок Цумики-сан с разрешения Мегуми. Юноша смотрел встревоженно, у Нанами не было средства, дабы успокоить его. К сожалению.

Желтоватый листок бумаги чуть шелестит в паучьих пальцах Годжо.

— Это нарисовала Фушигуро Цумики-сан, — тяжело произносит Нанами. – До того, как впасть в кому, — проклятье, у него очень много новостей для Годжо.

— Это то, о чем я думаю. Это кто-то… — выдающий себя за Гето, мог бы докончить Нанами, но он надеется, что у Годжо хватит рассудка понять всё самому. Хотя Годжо Сатору и рассудок? – забавно. Но ему не до смеха. Нужно готовиться к буре.

+2

3

Звонок Нанами застает Годжо в постели. Перепутанные простыни, смятый пододеяльник, лишенный внутренностей – у него не хватило сил заправить его, попросить же кого-то обслужить заклинателя, по уши заляпанного грязью? Годжо с радостью и большей охотой использует это время на душ и поглощение сладкой и вредной еды. На сон. В последнее время времени на эту часть жизни становится все меньше и меньше.

Задания поступают к сильнейшему заклинателю страны каждый день. Годжо называют беспощадным, добавляя неизменно парочку-другую нелицеприятных фактов на тему его пунктуальности и чувства такта, но знали бы они на какие зверства способен с виду непримечательный офисный работник!

И даже сильнейший из сильнейших заслуживает выходной.
Выходной, мать вашу.
«Пожалуйста, я же прошу о такой малости».
Но мир, где существуют заклинатели и проклятия, созданные людьми, каждый день требует его внимания. И Годжо придумал оригинальный выход из этого тупика – расслаблялся прямо на работе. Ему ничего не стоило позвать с собой на миссию еще одного человека, хотя по большому счету хватило бы и его одного (или никто, кроме него, не справился бы с проклятием быстрее).

«Иджичи, ты ужасен», — тот лишь смиренно опускает голову в почтительном поклоне и спрашивает, не нужно ли Годжо что-то еще. У тибетских монахов будет поменьше терпения, чем у Иджичи. «Что-то еще» обычно означало мелочь, просьбу, на которую никто, кроме него не согласится. Вроде «принеси мне мороженое из вон того автомата, деньги я дам» или «останови машину, я выйду здесь».

Годжо открывает глаза – и услужливый Иджичи тут же пропадает. Снаружи слепит в глаза солнце, зеркало напротив постели демонстрирует крайне растрепанного молодого человека. Абсолютно обнаженного. И подозрительно расслабленного – даже для себя. Тревожное предчувствие шевельнулось робким котенком, махнуло хвостом, задев по щиколотке и юркнуло под кровать.

Телефон стоит на вибровызове, входящий абонент идентифицируется как Нанами Кенто. Секундное удивление мгновенно сменяется азартом, предчувствием, сосущим под ложечкой – что-то будет! Чтобы Нанами – и звонил сам? Разумеется, Годжо Сатору и в мыслях не могло прийти, по какому поводу его вызывает маг первого уровня.

«Буду как можно скорее», — звенящая, радостная интонация. На его языке это означало «Скорее всего, задержусь. Не знаю, насколько».

Нанами выглядел бледнее, чем обычно. Кажется, даже складка меж бровей стала более глубокой. Пока Годжо предавался блаженному ничегонеделанию у них образовалось еще больше проблем, чем было и срочно требуется подкрепление? На всякий случай Сатору прислушивается к окружающим – и после экспресс-анализа ближайшего радиуса совершенно не ощущает опасности. От Нанами немного фонит тревогой. Еще одна загадка. Чего он вдруг? Помер кто?

Хм, странно.
Чуйка пропустила.

В ответ на приветствие Годжо только шире улыбается. Его самоуверенность стала легендой еще во время учебы в токийском магическом техникуме. Со все возрастающим интересом он следует за Нанами, что удивительно – молча. Выжидая.

В людных местах легко ощущать себя наедине. Несмотря на обилие людей вокруг, все равно остаешься словно бы в стороне, ведь на самом деле никого не интересует кто ты, с кем пришел и как себя чувствуешь. Годжо веселится – Нанами напряжен и готовится сообщить, судя по краткости предложений и глухой интонации, крайне пренеприятное дерьмо.

Дерьмо и было.

— Что это? Нанами, черт возьми, я тебя спрашиваю – что это за… — голос затих, предложение заглохло, застопорилось. Невероятно, но Годжо не находит слов.

Сначала он ничего не почувствовал. Совсем ничего. Глаза анализировали информацию, считав с листка рисунок – слишком говорящий, чтобы Годжо его не узнал. Художественная ценность вещи, зажатой меж паучьих пальцев, была сомнительна. Пожалуй, слишком упрощены черты лица, штриховка грубовата, в некоторых местах видны характерные карандашные правки и попытка исправить совершенные ошибки ластиком.

Все это дерьмо нужно было чтобы держать себя в руках.
Телефон внезапно снова завибрировал.
Годжо был близок к тому, чтобы швырнуть его в толпу.
«Слишком невероятно, чтобы быть правдой». Слишком, слишком, слишком, этого не может быть, просто не может и все, без вариантов, такое из памяти не вымоет, сколько ни старайся. «Ты очень старался забыть его, Годжо», — Шоко, я тебя очень люблю, но иди, пожалуйста, на хуй.
На хуй.
«Блять».
Кнопка отбой, выключить – «Абонент недоступен»…

В этот момент Годжо Сатору породил проклятие особого уровня. Наверное. Бесследно такое дерьмо не проходит. «Слишком сильная фиксация на теме фекальных масс», — так оно и есть же!

— Фушигуро Цумики, — повторяет Годжо. Бесполезно, можно даже не пытаться. Губы его не слушаются. Как и начавшие ни с того, ни с сего дрожать пальцы. Характерный шелест бумаги выдает откровенную злость, с трудом сдерживаемую, черт, его переполняет бешенство. «Откуда это взялось?» — в ушах раздается характерный стук молоточка. Барабанные перепонки не выдерживают перепадов давления. Тук-тук-тук-тук.

«До того, как впасть в кому…»

— А я хотел пошутить на тему твоих выдающихся творческих успехов, ха-ха. А ты взял и все испортил, Кенто-кун, — листок хотелось смять и выбросить в ближайшую урну, но… это же Гето. Блядский Гето Сугуру, убитый руками своего лучшего друга. Некстати вспомнился вечер в отеле: можно я останусь? Нет, у тебя есть свой номер. «Выметайся». Выметайся из моей памяти, Сугуру. Я устал.

— Это кто-то подозрительно на него похожий? Ты это хотел сказать? – Темные очки сползают ниже по переносице, открывая миру голубые глаза, полные скрытого гнева. – Нет, Кенто-кун, это он и есть. Пожаловал по мою душу. К удовольствию всех недоброжелателей, — ему все равно, пусть хоть ритуальные куклы вуду жгут с его лицом и именем, Годжо сильнее этого. Сильнее их всех. – Красивый рисунок. Мне нравится. Фотографическая точность соответствует таланту автора. Фушигуро…

«Мегуми, ты не говорил мне об этом, потому что жалел все эти годы? Или ты не знал?» — так много вопросов, и так мало ответов. Нет, рисовал не он, всплыл рисунок только сейчас…
Кто-то еще тогда, много лет назад, воспользовался его лицом, чтобы… что?

— Итак, еще раз: что это значит? – Разум уже все понял, но сердцем Годжо еще на стадии торга. – И почему мы пришли к храму, где прошли наши лучшие студенческие годы?

Отредактировано Gojo Satoru (2022-05-15 21:07:42)

+2

4

Нанами готов возражать – нет, это не может быть Гето, не может, он же мертв. Разве не ты убил его, собственными руками, как, кривя губы в истерическом смехе, как-то поведал мне? – холодная ночь над Хоккайдо воцаряется кругом, стенами номера, полной луной, над тихой солнечной улицей летнего Токио.

Нанами готов возражать – и молчит. Он полагается на собственный авторитет и знания, на разум, на способность, как бы то ни было, педантичного анализа мелочей, но Гето, Сугуру Гето-сан – тема запретная, и здесь Нанами остается лишь вежливо поклониться, и отступить с извинениями. Даже если его извинения, как тогда, в тот разговор, Годжо и нахрен были не нужны.

Он в ту ночь перебрал, наговорил лишнего. Желчь, копившаяся годами, выплеснулась едкой горечью. За себя, за Итадори – с которым Нанами был тогда еще не знаком, но уже согласился на просьбу Годжо присмотреть а «сосудом Сукуна», за так давно уже мертвого Ю, за Гето. Нанами покривил бы душой, утверждай он, что осуждает Гето за… отступничество. Да что там, «покривил» — себе солгал бы, будь оно всё проклято.

«Проклято», — он в достаточно паршивом положении человека, пытающегося убедить собеседника в том, что снег, на самом деле, тёплый. Нанами не в курсе, может быть, какая-то физика подобное и позволяет – но и знает также, что в мире заклинателей нет четких стандартов и законов что слишком многое условно. Не всё можно раскрыть словами объяснения контракта. Не всё работает безотказно, как механизм го часов, как «семь на три» — напротив, их реальность, кажется, состоит из допущений.

— Погоди. Сейчас в тебе говорят эмоции. Пока нет доказательств того, что это – Гето-сан, мы можем утверждать обратное. Этот рисунок… — Он слегка сбивается, — В общем, здесь достаточно долгая история.

Возле храма всё как всегда – божница, изваяния, шорох мётел – служки прибираются во дворе, тишина, спокойствие. Кабы знать наверняка...

— Мегуми сказал, что его сестра повстречала этого монаха здесь. Отчего она решила зарисовать его – не могу знать. Важнее другое. Полагаю, ты слышал об инциденте моста Ясохати? Не так давно этими проклятиями занималась команда Итадори, — слова, слова. Они словно помогают Нанами отвлечь Годжо от неизбежного. Его лицо остается бесстрастным, темные окуляры смотрят прямо перед собой.

Доведись ему оказаться на месте Годжо, скажи кто-то – вот, оказывается, Хаибара ходит по свету, живой, вроде как! – Нанами бы обрадовался. В первый момент, а затем уже наступило бы все остальное, и принятие, и опасения, и подозрения.

Но он не убивал Ю своими руками, хотя виноват в его гибели. Пожалуй, тут все-таки другое, ведь Годжо чуть только не трясет от гнева. Всегдашнее сахарное благодушие и веселость сошли, словно ледяной водой смытые.

— Проклятие моста было снято, — он не уточняет, что это имело некоторые последствия, что потом ему уже, Нанами, пришлось участвовать в процессе. И что это обернулось для него некоторыми, гм, неудобствами. Всё в прошлом, всё прошло.

— Но выяснилось, что Фушигуро Цумики-сан была проклята отсроченным проклятием-оберегом, скрытым до сих пор. Я не знаток подобных плетений, — «я вообще не знаток», — но проклятие было наложено искусно и с умыслом.

«Кто-то и впрямь нарисовался под твою душу, Годжо-сан – и очень давно», — вопрос в том, насколько это было давно, и сколько уже они, по сути, проворонили.

— Её брат вспомнил, что она говорила о каком-то монахе незадолго до происшествия – до того, как она впала в кому, — Нанами тяжело говорить – он чувствует себя уязвимым со своим участием, и потому держится подчеркнуто бесстрастно.

«Бесстрастно?» — да пошло это всё.

— Улики косвенные, но я им доверяю. Если это даже не Гето-сан, а кто-то очень на него похожий, то ты предупрежден о том, что кто-то настолько хорошо знает твои слабости, Годжо-сан. Что ты намереваешься предпринять? – вытрясет душу из Мегуми, вскинется истерикой, забьёт и посмеется – в том числе, над Нанами и его беспокойством?

— И чем я могу тебе помочь? — Годжо не ослышался, Нанами Кенто предлагает свою помощь ему, сильнейшему из заклинателей.

+2

5

— Знаешь...

Для Годжо слова Нанами звучат как голос разума. Он логичный, правильный, всегда знает, как стоит поступить, чтобы непредвиденные последствия остались лишь в качестве учтенных заранее факторов риска. Это же Годжо. Он непредсказуем. С ним что угодно может пойти не так — совместных миссий у них с Нанами по пальцам одной руки, но репутация шагает вперед заклинателя особого ранга. Школьные годы не сделали их товарищами, а теперь вон оно как получается. "Интересно", — и странно, с какой стороны ни посмотри.

Годжо задумчиво стучит носком ботинка по брусчатке. Этот звук всегда помогал ему думать, и знало об этом крайне ограниченное количество людей. Включая Нанами, потому что это его раздражало, а Годжо хотелось увидеть больше эмоций в нем, но за определенные рамки он не заходил. Ума — ха-ха — хватало.
"Знаешь, что?"  — и правда, что?

Годжо делает вдох поглубже и смотрит на Нанами трудночитаемым взглядом. Нечто среднее между "Пиздец, спасибо за хорошие новости, приятель" и "Помоги мне придумать что делать с этой херней". Откровенно говоря, у Годжо нет ни единой идеи, куда им двигаться дальше. Предложение Нанами звучит логично. Пожалуй, сперва им стоит действительно разобраться с рисунком, а проблемы решать по мере их поступления.

— Слабости. Ну конечно. Если кто-то вдруг вздумает поиздеваться над сильнейшим магом современности, то он не мог придумать лучшего варианта, кроме как оставить у кого-то, кто со мной связан, вещь, связанную с Гето или напоминающую о нем. Это, — Он кивает на листок с рисунком. — Весьма топорная попытка вывести меня из себя, зато бьет точно в цель. У меня уже кулаки чешутся показать этому умнику, на что способна моя территория.

Опускаться до примитивных угроз — последнее что стоит себе позволять, но Годжо не хочет сдерживаться. Ему это противопоказано. Если сдерживаться слишком долго, может произойти страшное — что, в общем-то, с Гето и произошло. Гето сошел с ума. Иного объяснения его поступкам не было — и не могло быть.

— Мегуми говорил тебе что-то еще? Или это вся информация, которой ты располагаешь? — Скорее всего, так и есть, но надежда умирает последней.

Вдруг была деталь, которую Нанами забыл, которая разрушит стройную логическую цепочку его рассуждений, порвет в хлам косвенные улики... Но сердцем Годжо понимает: Нанами рассказал ему все, что знал. Точнее, все что рассказал ему Мегуми. Фушигуро Цумики... вряд ли она источник проблем. Скорее всего ее просто использовали. Проклятие-оберег тому подтверждение.

Некоторое время Годжо думает над ответом. Что уже само по себе необычно — проще реку повернуть вспять, чем застать Годжо задумчивым. "Позвонить Иери?" — не стоит, это личное. Нельзя упускать такой шанс. Сам! Нанами! Кенто! И предлагает помощь.

— У тебя есть волшебная штука под названием мозг, — поблизости от входа в храм очень удачно расположилась скамейка, куда Годжо предложил присесть. Денек предстоит долгий, в ногах правды нет. — И ты владеешь информацией. Скажи-ка мне быстро, кто мог до этого додуматься? Об обстоятельствах убийства знали немногие. Техникум... да и то не все. Кому это вообще может понадобиться, Кенто-кун?

Если сам Гето восстал из могилы и мстит своему убийце... Да нет, смех же. Самому над собой смешно. У Годжо множество врагов, но далеко не каждому придет к голову давить на сильнейшего заклинателя современности через эту болевую точку. Кишка тонка. Размаха крыльев не хватит. Гораздо проще и эффективнее, с точки зрения большинства, действовать напрямую, в лоб.

Годжо серьезный. Он такого от себя не ожидал.
Смешок все же вырывается из груди, истерический.
— Нужно опросить служителей храма. Вдруг этот "Гето" заходил к ним. Нам подойдут люди в возрасте за тридцать. Младшие вряд ли могли что-то знать. Поможешь с этим? — Поворот головы, внимательный прищур. "Ты сам предложил".

+2

6

— Он, определенно, не задумывался о подобном. Весьма нелюбопытный юноша И я не мог расспрашивать его о слишком многом, — «это ведь не моя тайна, Годжо, ты-то уж должен понимать» – с тяжелым сердцем отвечает Нанами. Малодушно, но он хотел бы оставить эту часть, это всё самому Годжо: Мегуми ведь его воспитанник, ученик и так далее, а кто такой Нанами? Подумаешь, одна совместная миссия, детали которой, храни бог Фушигуро, остаются тайной за семью печатями. Пусть он сам расскажет Годжо всё насчет сестры, рисунка, отсроченного проклятия, оберегов и прочего; Нанами отчасти жаль юношу, но вместе с тем он прекрасно понимает, что так будет целесообразней. Ну и Мегуми далеко не слабак, дабы слишком уж сильно пострадать от напора своего взбалмошного сенсея.

— Неужели ты не располагаешь подобной штукой? – он осведомляется почти участливо, и самую малость едко, даром, что только что предлагал Годжо свою помощь. Хорошо, предположим, это лишь некая прелюдия к рассуждениям, к разговору. Чисто риторическое замечание, — скамейка оказывается кстати. Случайные служки, пробегающие мимо, вежливо кланяются им, вдалеке – очень приглушенно – слышен тихий звон храмового колокола. Они звонят днем, разве? Нанами прежде не обращал на это внимания.

Умиротворяет также и пейзаж – поблескивающая в тихих солнечных лучах черепичная крыша, колеблющиеся ленты-сидэ на толстых веревках, опоясывающие стволы растущих здесь деревьев. Очень старых, судя по их обхвату. Это чем-то напоминает пейзаж магического техникума, но Нанами не стал бы утверждать, что оно располагает к ностальгии или откровенности.

— «Сказать тебе быстро…» — он сглатывает раздражение. Временами его откровенно достаёт эта необходимость буквально входить в чужое настроение, в понимание причин и механизмов поведения. В эту самозащиту. Почему люди столь много прячут за ужимками и смехом? – так по-разному, думает Нанами. В Годжо это существует, дабы колоть и подкалывать весь мир, неважно, в ответ  или же нет. Что, по мнению Нанами, нелепо – ты же сильнейший, с тебя стекает любое, — «видимо, не все». Ино-кун прячет за ужимками и нарочитой дурашливостью самую настоящую робость, ощущение половины шага – «а я смогу? а мне можно?»

Ю прятал за смехом и веселыми мечтами страх настоящего, и бежал от него, верящий, вопреки любым обстоятельствам и трудностям, что всё непременно сложится хорошо.

«Не сложилось», — Нанами не шепчет даже, — просто шевелит губами.

— Скажи мне быстро сам, — он бросает беглый взгляд на часы. Идеальный круг циферблата, разделённый серебряными искрами отметок, позволяет концентрироваться, отбрасывать ненужные сейчас эмоции – такие, как то самое раздражение, что поднимается от горла вопреки всему.

— Ведь я об обстоятельствах… — он не повторяет «убийства» — это право и слово сугубо только Годжо, оно принадлежит ему, это им содеянное – и им определенное, им взвешенное. Пожалуй, осмелься кто-то посягнуть на это слово, Нанами вступился бы.

Потому что применять в отношении мертвых лучших друзей слова «убийство» и «предательство» могут только эти самые убийцы и предатели. Оставьте нам хоть что-то, думает Нанами, коротко жмурясь за темными очками.

— Я ничего не знаю об обстоятельствах. Никто не знает лучше тебя. Получается, кто-то, очень к тебе близкий, — Гето, вновь Гето так и идет на ум, неумолимо. Правда, но как? Если Сугуру-сан мертв уже несколько лет.

— И, если уж ты не можешь сходу кого-то представить. То… да, конечно. Пойдем, поспрашиваем местных, — чувствуя себя нелепо с карандашным рисунком на сероватой бумаге в руке – «здравствуйте, простите за беспокойство, не встречали ли вы этого монаха?» — Нанами идет по территории храма, прислушиваясь к окружающим его отпечаткам духовной энергии.

— Аэ? – пожилой, лысый, как коленка, сморщенный монах, но с бодрым взглядом поблёскивающих, как угли, глаз. – Здравствуйте, уважаемые. А, этот господин? – близорукий взгляд на рисунок. — Молодой такой, а уже в чине. Заходил, заходил. Давеча. Недели… а, третьего, что ли, дня? У него на лбу еще шрамы, как звёзды, верно я говорю, а?

— Спасибо, — Нанами благодарит старика. Звезды? Шрамы? – взгляд на Годжо.

— Он не рассказывал, откуда он? – нет, не рассказывал, и куда пойдет — тоже. Но примета в виде шрамов на лбу – возможная деталь, которой не было на рисунке сестры Мегуми, их единственной улики, проклятье.

+2

7

Терпение Годжо заканчивается где-то на второй ответной реплике Нанами, но он не подает вида. Слушает внимательно, кивает в нужных местах, изображает мыслительный процесс – «Да-да, у меня есть эта штука, но ты, кажется, первым предложил помощь?». Тема с Гето, вообще все, что с ним связано, нервировало его и прежде, но людям, знающим Сатору, хватало ума не говорить о том дне, о нем вообще, не намекать о Сугуру, обходить тему десятой дорогой, прикусывая себе язык. Как же так сложилось, что со временем о Гето и вовсе практически забыли? «Чтобы не раздражать Годжо». Тот улыбается – получается криво, совсем на него прежнего не похоже, но увидеть эту перемену дано не всем.

Снова в угоду эгоизму одного человека жертвой посмертно оказывается другой.

Нанами – дано увидеть происходящие с Сатору перемены. Будет смотреть или нет – сугубо его дело. В конце-концов, Годжо не вправе отказывать ему. Просто не хочет. Разговор в гостинице в полупьяном бреду оказался неожиданно полезен и важен. А ведь Годжо и раньше намекал ему, перекатывая слова, словно сладкие леденцы на языке, что они одного поля ягоды – да только Нанами предпочитал не слушать. Манеры Сатору его раздражали, его манера прямолинейно действовать раздражала, черт возьми, все в сильнейшем маге раздражало его до каления особо белого цвета.
«Вы как масло и вода», — однажды сказал Сугуру, прикуривая вторую сигарету от первой. – «Никогда ни в чем не знаете согласия».

Издевательство, форменное издевательство, Гето, являться именно сейчас, когда дела шли так хорошо. Сатору делает вдох.

— Очень смешно. Ты научился шутить? – Огромного труда стоит подавить в себе желание наступить на его дорогие ботинки грязными подошвами своих, сшитых на заказ, просто потому что такая форма стопы встречается крайне редко. Умиротворяющий пейзаж кажется блеклым и серым. Нетерпение набирает обороты. Кто, черт возьми, кто посмел издеваться над памятью Сугуру? Издеваться над самим Годжо? «Кто-то близкий…»

— Ага, — кивает, даже не пытаясь скрыть издевательскую улыбку. Во-от, наконец-то. Старый-добрый Нанами, раздражающийся по пустякам. Войди в мой ритм, войди в мой мир, взгляни – не со стороны – каково это, смотреть на окружающую реальность глазами сильнейшего (больно).

— Я отсек ему руку и размозжил череп своей проклятой техникой, — скороговоркой произносит Годжо, решив разделаться с «обстоятельствами» раз и навсегда. Его походка, как прежде, легка, но в голосе прорезались стальные нотки. – Нет, — поправился он будто говорил о том, что перепутал название остановки, — руку оторвал вместе с половиной груди. Не помню точно, с какой стороны, вроде, левая. Теперь ты в курсе, поехали дальше.

Попутный ветер бьет в лицо. Забыться, отогнать от себя назойливый призрак улыбающегося друга, озабоченного такими бестолковыми вещами как поиск цели в жизни. «Ты сильнейший, потому что ты – Годжо Сатору? Или ты Годжо Сатору – и потому сильнейший?». Отстань, пожалуйста, ты же умер, я сам тебя убил. Чего тебе еще надобно? Не наговорился на том свете? Соскучился, за добавкой пришел?

«Получается, кто-то очень к тебе близкий».
Блядство. Форменное блядство. Сатору цокает языком.

— Воскресить трагически погибшего студента токийского магического техникума, — в голосе Сатору столько яда что хватит отравить реку. – Ума не приложу, кто мог до такого додуматься…

Опрос местных дает скромный результат. Во всяком случае так кажется поначалу. Сатору изображает искренний интерес, даром что его глаза снова закрыты повязкой, но наклоненный под девяносто градусов корпус и сжатые губы свидетельствуют о проявлении искреннего интереса, верно? В техникуме всегда работало. Ему впервые за долгое время не терпится сорваться с места, претит долго топтаться на одном и том же. Закрыть вопрос с Гето и все тут.

— Заходил? В чине?.. – Слава богу, глаза Сатору скрывает повязка. Так только изменение в проклятой энергии – Нанами считает, поймет, как Годжо не понравилось услышанное – и удается понять. Перекатываясь с пятки на носок и обратно, он внимательно слушает показания свидетеля. – Спасибо.

Звезды? Шрамы?
— Ничего подобного на момент смерти у него не было, — сообщает Сатору, фланируя в сторону лавки со сладостями, так удобно расположившейся неподалеку. Себе он берет вафельный рожок с каким-то астрономическим нагромождением мороженого и сладостей. – Лоб был чист, как задница младенца. Значит, «шрамы» были нанесены посмертно.

Зачем наносить их специально? Что это – ритуал или банальное надругательство над телом? Сатору приспускает шоры с глаз, вопросительно глядя на Нанами.
В самом деле, что это за ерунда такая?

— Выходит, ему – поправь, если моя логика несовершенна – вскрыли череп?
Зачем? А главное, ради чего? Третьего дня. Совсем недавно. Проклятие. Они отстают на один шаг. – Иначе я решительно не догоняю зачем кто-то пририсовал трупу на лбу звезды. Вряд ли это ритуал – слишком сложно. Тело, конечно, можно было восстановить… но, опять же, черт его дери, кому такое нужно?

Думай, Сатору, думай.

— Единственный человек, способный на такое и достаточно близкий мне — это Шоко. Но вот хоть убей, не припомню, чтобы ее проклятая техника могла оживлять мертвых. Она обратная, но... — Долгий безмолвный крик в пространство. Быстро-быстро поглощаемая сладость. Сатору кивком головы в сторону прилавка предложил Нанами причастится к сладкому. Сахар помогает думать, а в их ситуации это очень, очень нужно. — Но нет.

Как же здорово что в округе так много скамеек.
Сатору плюхается на одну из них, закинув ногу на колено, а рукой опершись о спинку.
— Что думаешь, Нанами?

+1

8

— Это может быть что угодно, — слова даются Нанами тяжело – настоящие, уместные, но неискренние. «Это не то, что он хочет услышать. Что он должен услышать», — Нанами, привычкой умелого прокрастинатора, до последнего оттягивающего неизбежное, лавирует в волнах гнева и эмоций Годжо, выруливая мало-помалу на какое-то подобие курса. Кто-то же должен сохранять хладнокровие, повторяет он себе, не желая признавать, что больше всего на свете ему сейчас хочется не оставаться хладнокровным, а крепко выругаться, или чего еще.

— Если ему вскрыли череп… но ты ведь сам сказал, что размозжил его своей техникой, — а может быть, Нанами до сих пор пробирает даже не ужасом, но скорбью за случившееся – и ему отчаянно жаль обоих. И сильнейшего, и его друга – Нанами своего друга на руках нес – ту, верхнюю половину, что осталась от Хаибары. Что осталось, — люди такие хрупкие, да?

Люди ужасно хрупкие – не только телом, но и душой. И, чем дольше ты живешь, тем слабее становишься. Не мудрее, не сильнее – может быть, опытнее, только давнишнее, незалеченное, незримо идущее следом за тобой, с каждым прожитым днем, с каждым годом становится всё тяжелее. Годжо не избежал этой участи, что – для Нанами – лишний раз подтверждает, что он все-таки человек. И этому человеку, вынужденному убить лучшего друга во имя сохранения существующего мира, во имя пресловутого порядка, Нанами неподдельно сочувствует.

Узнай Годжо об этом – посмеялся бы только.

«Нет, я не думаю, что ему что-то нарисовали. Я верю тому, что слышу – шрамы в виде звезд, на лбу. Вскрыли череп? Но что там оставалось, дабы вскрывать?»

— Марионетка, — после долгого молчания, прерываемого только звуками поедания мороженого (Нанами отказался, его, скорее, мутит от происходящего), голос звучит совсем хрипло. Подозревать Шоко-сан ему и в голову не приходит – она тоже потеряла товарища. Месть Годжо? После содеянного Гето? – Нанами не осуждает, но размышляет здраво и логически.

– Нечто, очень похожее на Гето-сана, — «не сам он. Ни в коем случае – я вижу проклятия, я верю в проклятия, но я не верю в злобных духов, вернувшихся с того света – иначе где тогда мой?»

— Созданное кем-то, кто достаточно осведомлен о тебе и вашей… связи, — никаких двусмысленностей, Нанами говорит только то, что говорит.

— Если со своей стороны ты… никак не можешь это прокомментировать, то очевидно, что нужно искать в стороне противоположной, — рядом с сидящим в расслабленной позе Годжо Нанами, с выпрямленной спиной, галстуком под кадыком и стиснутыми пальцами – воплощение Напряжения Сараримана. Он, вероятно, слишком глубоко переживает происходящее.

Вероятно.

— В прошлом Гето-сана. Иных вариантов мне в голову, — проклятье, опять он про голову, — попросту не приходит. Но все это, — Годжо кажется совсем не нервничающим, когда Нанами поворачивает голову, и смотрит на него, — касается, в большей степени, только тебя. Я не имею права вмешиваться в это. Надеюсь, ты меня поймешь, — также понимает и Нанами – отступая, перестраиваясь таким вот образом, он выдает индульгенцию единственно своей совести, но по сути, ничем не помогает. Много ли помощи в деликатном топтании на месте? Зато собственный принцип – не вмешиваться, соблюден скрупулезно. Да, именно сейчас – после того, как принес злополучный рисунок, после того, как…

— Дерьмо, — выдыхает он, сжав кулак, и с силой провернув запястье, будто делая удар натой. – Мне это тоже не нравится. Гето-сан был и моим семпаем. Хаибара уважал его. Я не думаю, что мы сумеем что-нибудь найти, — «о как, уже все-таки «мы»? – Кем бы ни был создатель… этого, он заметает следы достаточно хорошо. Замечаю по изощренности методов, — хмыкает Нанами,– но стоит проверить те места, которые… могут быть связаны с Гето-саном.

Место, где он погиб, к примеру. Или та деревня, население которой он уничтожил. Нанами прячет взгляд за темными линзами очков – он бы и рад не трястись так над Годжо, не переживать за его чувства, да только по-другому не умеет, слеплен не из того теста.

+2

9

Годжо со скучающим видом переводит взгляд на Нанами. Звук от попадания остатков упаковки сладости в мусорное ведро совпал по времени со словом "размозжил". Стекло очков было достаточно темным, чтобы никто не видел выражения глаз Сатору, и достаточно толстым, чтобы не разбиться при падении, так как у дужек отсутствовали специальные скрепляющие резинки или цепочка. У линз не было диоптрий. Со стороны Годжо выглядел как человек, глаза которого чувствительны к свету, и поэтому он вынужден носить очки постоянно.

— Ну, сказал и сказал. Кстати, я кое-что вспомнил. Рука, которую он потерял, была не левая, а правая. Что это меняет? — В глобальном смысле — абсолютно ничего. Как Шерлок Холмс, игнорирующий разницу между научными точками зрения на положение Земли относительно Солнца, Сатору пренебрегал деталями, которые доставляли ему хлопоты. В частности, если подумать, то он плохо помнит вещи, которыми другие в его ситуации особенно дорожат: последние слова близкого человека, взгляд, жесты, обстоятельства, предшествующие смерти.

Психотерапевт из реального мира сказал бы что это травмирующее воспоминание. Годжо иногда, ради скуки, слушал разнообразные подкасты пока ездил на транспорте на далекие расстояния во время миссий. Это помогало заснуть, забивало пустоту вокруг. "Бесконечность", его проклятая техника, в этом смысле была, ха-ха, абсолютно бесполезна.

"Все же я рад, что он оказался полезным", — очки возвращаются на переносицу, а к Годжо возвращается хорошее настроение. Ему нравится работать с Нанами так же сильно, как в одиночку. Одна голова — опять он про голову — хорошо, а две, да еще и такие светлые — лучше, так? Пока Нанами излагал свои соображения по делу, Сатору просто внимательно слушал, но стоило в разговоре возникнуть слову из названия одной из их миссий в прошлом, он выпрямился и весь обратился вслух.

Дело о марионетках они расследовали вместе в тот, по меркам заклинателей, короткий период, когда Итадори Юджи был "мертв". Именно тогда Сатору попросил Нанами помочь ему с воспитанием будущего заклинателя. В деталях ту историю уже вспомнить трудно, но суть была в проклятии, поработившем человека ради удовлетворения своих нужд и самовоспроизводства. Были жертвы. Нанами убил Кукловода с помощью "Семь на три", обронив подошедшему Сатору, что не так устал бы, если бы тот вмешался. На что последовал ответ: твоя техника подходит для того, чтобы он умер человеком.

Мимо сидящих на скамейке людей неспешно шли по своим делам мамочки с детьми, школьники и студенты. Офисных работников поблизости, кроме Нанами, не наблюдалось. Годжо легонько бьет его по плечу:
— Я ожидал услышать от тебя что-то полезное, но ты превзошел все мои ожидания. Пять баллов, Нанами! — Его лицо делается строгим. — Ага, как же. Ты слышал, что самоустранение — полезная тактика, но только когда дело касается бега с препятствиями?

Препятствий у них выше крыши, а если предположения Нанами о наличии второго Кукловода или проклятия, подобного ему, окажутся правдивыми, будет еще больше. Но это не не повод сбегать? Годжо считает что проделал за эти годы большую работу не только в плане развития техник, он старается, насколько хватает терпения и сил, развивать и свой эмоциональный аппарат. И сейчас он интуитивно понимал причины Нанами, но в силу собственного эгоизма отказывался их осознавать и признавать.

— Сегодня по городу гуляет "Гето", — надо же, сказал, и не обвалилось небо в реку. — А завтра тебе машет ручкой живой-здоровый Хаибара. А послезавтра еще какой-нибудь выпускник техникума видит мертвого друга, которого он успел торжественно похоронить, и сходит с ума, порождая проклятие. Изгонять которое придется нам с тобой.

Обычно Годжо звучал как инфантильный самодовольный ребенок в теле взрослого, но сейчас он говорит серьезно.
За строгим тоном скрывается намерение не повторить страшные травмирующие трагедии прошлого. Насколько ты любишь красивые зеркальные композиции, Нанами?

— И снова дельная мысль. Бинго! Я об этом не подумал. Сейчас все будет, -  Имя Иджичи занесено в список избранных контактов. Он отвечает на второй гудок, и этого оказывается достаточно для легкой взбучки ("Мое мороженое успело растаять пока я ждал ответа", хотя руки Сатору были пусты). — Да-да, а теперь сделай для меня кое-что. Проверь активность проклятий марионеточного типа за последние... десять лет, — чтобы наверняка. — И заклинателей-кукловодов заодно. Пяти минут будет достаточно? Да, да, да, держи в курсе! И места из дела Гето тоже проверь, не было ли там чего странного. И ни слова директору Яге!

Большой палец прекращает возмущения Иджичи, звучавшие, впрочем, блекло.

— Если он узнает что я копаю это дело, отправит в заграничную командировку лет на сто, — Сатору демонстрирует язык экрану своего смартфона. — Слушай, Нанами. Максимум через пять минут у нас будет предварительная картинка происходящего. Предлагаю использовать это время с пользой и взять еще по одной сладкой горе!

Ответы приходят раньше обозначенного срока на почту.
Место  — статус текущей активности проклятий — наличие окон в том районе.
Место гибели Гето — мелкие проклятия четвертого класса — пять окон.
Бывший дом Гето — сообщений о проклятиях нет — два окна.
Деревня с вырезанными под корень жителями — статус неизвестен, есть сообщения о гибели туристов — окон нет.

Сатору демонстрирует экран смартфона Нанами.
— Похоже, нам сюда. Место массового убийства. — Иджичи на этот раз не возмущается, Годжо его хвалит (в порядке исключения). — Иджичи, расписание поездов до той деревни какое? Сколько-сколько ехать? Нанами, берем с собой ланч-боксы, дорога долгая.

На место они прибывают затемно, солнце уже село. Несколько часов в поезде не в вагоне комфорт-класса сделали из ступней Годжо слоновью подошву. Даже шикигами Фушигуро позавидует. Слава богу, неподалеку от места есть горячие источники — даже трудно поверить что совсем рядом умирают люди.
— Наконец-то! С ума сойти, как же я устал...

Сатору говорит это, сидя на футоне их общего с Нанами номера, переодеваясь в кимоно однотонного цвета. Одиночных комнат тут или не предполагалось в проекте или все были заняты, Годжо упустил из вида.
— Предлагаю продолжить расследование завтра, а сегодня насладиться источниками. — Он встает с места, кивая в сторону двери, ведущей прямо туда. Очень удобно! — Силы нам еще пригодятся, а мы создадим проклятие адской переработки, если не расслабимся немедленно.

+2

10

— Не стоит шутить над этим, — Нанами почему-то представляется не юрэй, а драуг – оживший мертвец из темных северных сказаний. Их не бывает, говорила мать, закрывая книгу со скандинавскими легендами, выключая свет – Кенто ей верил, не дыша, молча глядя в темный угол комнаты, из которого на него таращились неживые синие глаза. Мать их не замечала, однако добавляла, прежде чем подоткнуть ему одеяло – мертвые уже мертвы, и их бояться незачем. Они никому не могут причинить вреда. Стоило ли говорить такое дошкольнику, Нанами не знает до сих пор, однако убедился в том, что мертвые все-таки возвращаются и могут причинить кому-то вред.

Мертвый Гето Сугуру (какая разница, в глобальном плане, правой или левой руки у него не стало, да?), мертвый Хаибара Ю. Друзья, ставшие чудовищами, — «опомнись, про Хаибару – это просто скверная шутка, на которые Годжо горазд». Нанами безразлично смотрит на проносящийся за стеклом скоростного поезда пейзаж – постепенно меркнет небо, а здания, деревья и горы становятся словно вырезаны из черного картона, и наклеены на красно-оранжевый фон. Его отражение – темные очки, резкий профиль, выпрямленная спина – делается четче, по мере того, как снаружи сгущается поздний вечер.

«Почему ты нарисовал это, Кенто?» — темнота смотрела синими, ярко-голубыми кляксами, закручивалась аккуратной спираль. Падала крошка восковых мелков, едва заметными голубоватыми и черным чешуйками, прямо на короткий рукав его рубашки.

«Оно смотрит на меня по ночам», — мать, разумеется, не поверила. Она – Нанами помнит, словно это случилось вчера – поехала в магазин, время было позднее, он не хотел оставаться один – в свои шесть, но поверил в слова матери – «я скоро, жди меня и ничего не бойся». Мать привезла ему огромную акулу, серую и мягкую, с веселой оскаленной пастью. Кенто догадался, откуда она – только у этих акул было такое дружелюбное выражение треугольных морд.

«Она будет сидеть в этом углу», — сказала мать.

«Мам, акулы не умеют сидеть», — ночью он встал, и повернул акулу носом в злосчастный угол. В тот самый – а темнота едва заметно пошевелилась, моргнула, и со вздохом уползла. И долго не возвращалась – до момента, когда не пришлось переезжать в другую квартиру, и серая акула потерялась при переезде. В десять лет уже не скажешь, даже в шутку, про такое – дескать, уплыла в океан. Это несерьезно.

«Несерьезно», — повторяет про себя Нанами, чувствуя на затылке холодное дыхание мертвецов. Ему не пристало бояться темноты, — «это несолидно», усмехается он про себя, чувствуя легкий сквозняк, касающийся щиколоток – он стоит босиком на устланном циновками полу рёкана. Пахнет солью – минеральной водой, влажными камнями и деревом. Обстановка так и тянет даже не расслабиться, но набраться сил.

То, с чем им придется столкнуться назавтра, наверняка окажется одним их худших дел во всей заклинательской карьере Нанами. Годжо? Возможно, тоже. Он бы предположил, что наихудшие дни для обоих уже оказались прожиты – когда погибли Ю и Гето-сан, но всё еще может перемениться. Так ведь? – он безмолвно спрашивает у своего отражения, проходя светлым коридором, отодвигая дверь душевой. Вначале вымыться, затем уже в воду – таковы правила.

Лампочка над дверью гудит несколько раз, и мигает. Нанами прикладывает ладонь к стене – тонкой, бумага и дерево – показалось, или легка дрожь пробежала?

Здание гостиницы построено в традиционном стиле. Слишком тяжелый грузовик проедет – и все, уже трясётся, — он пытается себя успокоить, помня кадры катастрофы в Симоносеки.

В источниках почти никого нет. В дальней части продолговатого каменного бассейна переговариваются несколько мужчин, за высокой бамбуковой стеной слышны женские голоса. Стелющийся над водой пар слегка приглушает звуки.

Нанами оборачивается на дверь в рёкан, недовольно жмурится, уходя под воды по самый подбородок. Совместное купание – та японская особенность, которую он так и не сумел освоить. Наверное, это немного неправильно для родившегося и всю жизнь прожившего в Японии, однако суть от этого не меняется. Обнажаться прилюдно, даже в предназначенной для этого обстановке... да черта с два. Ему не нравится. Но нужно потерпеть, говорит он себе. Потерпеть, чтобы назавтра иметь достаточно сил, недооценивать расслабляющий эффект горячих источников попросту глупо.

«Глупо?» — Нанами смаргивает каплю собравшейся на ресницах влаги, поднимает глаза к нему – темному, почти черному, с искорками звезд сквозь клубы водяного пара.

— То место… — все это время он молчит, погруженный в свои размышления – камень в воде, стенка, половица, что угодно молчаливое и не реагирующее. Однако «то место» — это метафора, понятная обоим.

— Его оградили барьером, кажется? Насколько я помню, туда не допускались посторонние. Что там сейчас? – может быть, давным-давно срыли злополучную деревню, стерли с карт экскаваторами, поставили какие-нибудь зернохранилища – а что, жизнь должна продолжаться. Жизнь – для живых. Смерть – мертвецам.

«Ведь они никому не смогут причинить вреда», — мать была почти права. Больше всего вреда приносят живые.

+2

11

Годжо быстро осваивается в новой обстановке. Для него не составляет труда сориентироваться на местности и проанализировать окружение, чтобы затем использовать полученные данные себе на пользу. Стимул — реакция, нет ничего проще. Но поезда и длинная дорога — это та вещь, которая до сих пор вызывает у него легкую степень головной боли и ужасную скуку. Нет ничего хуже чем по многу часов находиться на одном месте для такого привыкшего к постоянному движению человеку, как Годжо.

Он бы предпочел поезду байк или, на худой конец, спортивный велосипед. Ему нравится ощущать тот маршрут, который мелькает под колесами. Наслаждаться ветром в лицо, чувствовать как работают мышцы ног, сокращаясь и расслабляясь от кручения педалей. Но увы, в сельской местности, куда едут Годжо и Нанами, отвратительные дороги, поэтому дойти возможно только на своих двоих — отсюда и процветает пеший туризм. А путь до окрестностей деревни им помогает проделать скоростной поезд — одно из немногих благ цивилизации, добравшихся до тех глухих мест.

Нанами явно подумывал о чем-то своем всю дорогу. Годжо изредка посматривал на него, сидя на месте у прохода, глаза его были надежно скрыты стеклами солнцезащитных очков. Обычный человек, надев их, не увидел бы перед собой ничего, кроме абсолютной пустоты, а для Сатору не составляло труда смотреть через них на мир так, словно их не существует.
У него были свои причины — множество и одна — чтобы носить повязку, но у местных она вызывала бы слишком много вопросов и подозрений, а им это не нужно. Поэтому — солнцезащитные очки.

Многие из тех, кто был знаком с Нанами, говорили о нем как о нечитаемом человеке. За непроницаемой завесой самоконтроля трудно разглядеть, о чем он на самом деле думает. Люди по природе своей склонны подозревать все, что не могут осознать. И им трудно поверить в то, что Нанами не демонстрирует окружающим минимальное количество эмоций, а на самом деле превосходно контролирует их проявление. Нанами — человек, а значит, ничто человеческое ему не чуждо. Особенности воспитания и полученный жизненный опыт выковали из него то, что называют "завершенным взрослым", и это как раз то, что нужно Годжо, чтобы разобраться со своей деликатной проблемой. Контроль и объективность. Нанами не станет поддаваться эмоциям. Только злости, пожалуй, чуть-чуть уступит, если услышит хотя бы еще одну плохую шутку.

Учитывая логику событий и разговоров последних нескольких часов, наверняка его мысли крутились вокруг темы смерти.

Долгое время Годжо думал, что для него смерть стала такой же обыденной темой, как и статья на новостном портале в блоке про здоровое питание. Пять полезных завтраков на каждый день, как разнообразить свое питание, готовя всего лишь двадцать минут в день... с появлением рисунка, на котором изображен Гето, Сатору понял что на самом деле не прожил это событие. Упорно заталкивал в дальний угол ящика памяти, бессознательно резал воспоминания о том дне острыми ножницами, вымарывал малейшее присутствие Сугуру в своей жизни, словно знакомство с ним было оскверняющей вещью, само по себе проклятием. "Правильно ли я поступаю?" — неизвестный решил напомнить о Гето, словно понял ту же самую вещь, что и Годжо, но раньше.

Приглушенные разговоры — отличный фоновый шум. Сатору поправляет очки, смахивает движением большого пальца скопившийся на стеклах пар (он делал это довольно часто):
— То место... Когда расследование было завершено и копы уехали отсюда, его сожгли. Полыхало так, что на трассе было видно, но распространения пожара не допустили. Потушили потом. Оставшийся на месте трагедии пепел местные растащили по домам — удобрять огороды. То, что растащить не успели, дало свои плоды на следующий год, и они в размерах вдвое превышали все что росло на той земле до этого. Представляешь? Плоды, естественно, растащили тоже. Возили на продажу. Кормили скоту. И первое время все было спокойно  — пока не появились сообщения о пропаже туристов в тех местах.

Барьер не помог. Или его условие допускало проникновение кого-то извне, не связанного с этим местом. Но это не вяжется с тем фактом, что барьер пропускал и местных. Сатору задумчиво прикусил губу, откинувшись на камни спиной. Расслабленная атмосфера этого места и впрямь заслуживала славы местной туристической достопримечательности. Сатору чувствует как каждая клеточка тела выражает ему благодарность.

— И еще вот что интересно: всякий раз как пропадали туристы — в разных местах деревни происходило самовозгорание. Да-да, на огородах. Гибли урожай и скот. Если туристов не было — ничего не происходило. Из чего можно сделать предварительный вывод: надо посоветовать местным запасаться водой. Скорее всего, когда мы войдем на ту территорию, произойдет пожар. А мы увидим страшное проклятие, которое зациклилось на конкретном событии, и сможем его убить. Не слишком запутанно?

То ли от переизбытка пара, то ли из-за рассеянности Годжо не сразу замечает что стекло очков треснуло.
— Черт, — как назло, запасных с собой он не взял, да и повязки под рукой не было. — Нанами, у тебя с собой бинты есть?

Отредактировано Gojo Satoru (2022-05-22 14:20:49)

+2

12

Пропажа туристов – выходит, странные исчезновения касаются только чужаков, пришлых людей? Как давно это началось? – Нанами приблизительно прикидывает – год, два, три после гибели Гето-сана (он не станет называть то, что выдает себя за его погибшего семпая, тем же именем). В то время он заканчивал колледж – были некоторые трудности с поступлением, ибо Нанами Кенто, пришедший в третий класс старшей школы,  не мог представить ни подходящих документов, и убедительных объяснений того, чем же он занимался предшествующие годы теоретически, обучения в старшей школе. И где учился. Позднее он подозревал, что тут н е обошлось без влияния директора Яги, потом – просто перестал об этом думать, вычеркнув из памяти молчаливое удивление на полном лице директора частной старшей школы, его выражение невысказанного вопроса.

«Какая разница, кто я и откуда», — колледж, законченный быстро, затем университет – несколько курсов, костюм-тройка, работа. Деньги, деньги, деньги – как раз заболела мать. Деньги были необходимостью, затем – способом, средством уйти от того, что неумолимым валом катилось следом. Хихикающим, квакающим, завывающим месивом. Синими огнями мертвых глаз неистребимой памятью, чувством вины
Где-то внутри себя он ощутил облегчение, когда позвонил Годжо. «Спасибо!» — звонкий оклик девушки из пекарни истаивал в ушах, терялся в гуле рабочего дня, звуках города, проезжающих мимо машин. «Спасибо».

«Получается, теперь я работаю за «спасибо».

Нет смысла думать об ироничности его положения, ведь за работу заклинателем – о, вот действительно иронично, Нанами порой получает больше, чем работая в офисе без продыху. И это его устраивает. Деньги – это хорошо, деньги – средство существования на своих условиях. Лучшая еда, хорошее вино. Возможность выбирать, а не побираться. Возможность помогать, а не опускать глаза.

Какая разница, все мы однажды будем там – и живые станут опасливо оборачиваться, боясь увидеть нас у себя за спиной.

— Прежде, чем допускать это, как ты назвал, самовозгорание, нелишне было бы изучить обстановку и расспросить местных. До проникновения за барьер. К тому же, почему они не подвержены воздействию… творящегося там. Я этим займусь, — оставаться погруженным в воду так глубоко, по подбородок, становится тяжело, Нанами приподнимается, кладя локти на каменный неровный бортик источника. Прохладный ветер касается влажной разгоряченной кожи, на скулах – такая уж физиология, от горячей воды точно светятся красные пятна.

Красноватое пятно расплывается и по поверхности качнувшейся воды.

— Да что ж ты, — да вечно у него все не слава богу. Сильнейший, ну-ну? А об стекло очков порезался, будто дошкольник, — Нанами подставляет ладонь под осыпающиеся черные осколки – если те попадут в источник, это доставит немало неприятностей и хозяевам, и будущим посетителям. Он ловит очки, соскальзывающие с влажной переносицы Годжо, и мельком косится на него, неободрительно – нечего тут невинно моргать голубыми глазами. Очки в таком месте, вообще-то, принято снимать.

— У персонала наверняка есть аптечка, — сняв с головы полотенце, Нанами складывает останки очков на него, и, делать нечего – выбирается из воды, прикрываясь. – Вылезай. В воде подхватить какую заразу проще всего, — он не забывает, что говорит с сильнейшим и все такое, но кто тут умудрился порезаться о такую мелочь, как стекло очков? То-то и оно.

Инцидент, конечно, мимолетный, и он просто растирает каплю уже собственной крови между пальцами – наколол слегка, бывает. Соль с волос и кожи он смывает под быстрым душем, набрасывает однотонную юкату.

— Амазаке, — не тот, который продается в терминалах и магазинчиках, или который заботливые домохозяйки (Нанами тоже, кстати), готовят дома – его более «взрослая вариация». Сладко, тепло, алкогольно. Восстанавливает силы,  помогает заснуть, — он неспешно отпивает густоватую мутно-белую жидкость из глиняной чашечки, более глубокой, чем привычные чашки для саке. Алкоголя здесь немного, Нанами, с его европейской кровью, не проберет.

— Швы накладывать не пришлось? Все в порядке? – Нанами хмыкает, снизу (на полу сидит) глядя на вернувшегося Годжо. – Хочешь – присоединяйся, — кивок на глиняный закрытый кувшин с амазаке. – Сладкое, как тебе нравится. Но это саке.

+2

13

Запасных очков Годжо с собой не носил — и оказывается, очень зря, потому что смотреть на мир без стёкол, не пропускающих свет, оказалось непривычно и неприятно. Больше первое, чем второе, но Годжо не переживает — к его услугам вся медицинская артель горячих источников где-то в провинциальной глуши, да и Нанами предлагает свою помощь.  Ну, как помощь — совет. Походя, непринужденно, будто галстук коллеге поправить советует. Как-нибудь да выкрутятся.

В самом деле, думает Годжо, кивая в ответ, разбитые очки — самая незначительная неприятность что могла случиться с ними здесь. Сущая ерунда. Не стоит внимания.

А вот что взгляд притягивает — так это рельеф мышц напарника Годжо по миссии: пожалуй, затеять это путешествие и затащить Нанами в воду стоило хотя бы ради того, чтобы полюбоваться как перекатывается сила в мускулах, щеки алеют от разницы температур, за тем как совершают усилие мышцы бёдер и икр, когда Нанами поочерёдно поднимает ноги, чтобы покинуть воды источника.

У Гето все это было. Годжо думает о друге с некоторой грустью, оттенок которой до сих пор пытается понять. Фигура, характер, харизма, сила, с которой мороки было — уйма, мозги, в конце-концов. Было и сплыло кровавой рекой в канализацию, а теперь явилось вот — тенью проклятия, подозрением, неудовлетворенной обидой.

"Почему ты не обратился ко мне, Сугуру?", — вопрос запоздалый, но лучше поздно, чем никогда.

Он не чувствует что отпустил Сугуру, он догадывается что пустота в душе и легкомыслие — проявления вовсе не инфантильного характера, как многие привыкли думать. Толика правды здесь есть, но лишь толика. Так проще, да? Гораздо легче жить, ни о чем особо не задумываясь, прилепив на человека ярлык — например,  "сильнейший".

Претендуешь — соответствуй. Сильнейший? Тебе все можно, на твои выкрутасы будут закрывать глаза, и, скрипя зубами, прощать любые выходки, пока ты выполняешь свою работу так, как ожидают от "сильнейшего".

Гето бы на месте Нанами закатил глаза, "тоже мне, сильнейший. Поранился об осколки линз как школьник". Сатору с улыбкой кивает, вылезая следом за Нанами. Холодный воздух приятно освежает, хочется немного задержаться, но порезы все ещё требуют его внимания.

-— Рассчитываю на тебя, Нанами. — Вот и весь сказ. — Что бы я без тебя делал, а?

Сатору улыбается. Без очков он выглядит лет на десять моложе.

-— Должна быть, иначе придётся на отзовике ставить на одну звезду меньше. А место-то классное, скажи, Нанами? Скоро вернусь, — быстрый душ, аромат зеленого чая и сладостей на стойке администрации, одна белозубая улыбка — и к Нанами возвращается человек с замотанными запястьями. Люди тут душевные. Аж больно. "И ты убил их, хотя они были к тебе так добры", — что же ты наделал, Сугуру? "Разгребать-то мне".

Хорошо что Годжо поехал сюда не один. Нанами умеет быть тактичным и располагать к себе людей. Местные жители гораздо охотнее расскажут ему о странностях что происходят здесь после инцидента с Сугуру. В их работе главное — не торопиться.

Годжо с людьми работать не привык и не любит — его заботой всегда были проклятия. Когда Гето был жив, он брал роль переговорщика на себя, а к тому моменту когда он умер, Годжо обрел достаточную автономию в принятии решений, и необходимость общаться с кем-либо отпала сама собой. Данные по миссии поставляли окна или Идзити, ему оставалось лишь прибыть из точки А в точку Б и сделать свою работу. Свидетели? Нанами справится лучше.

-— Наливай.

Сатору с легким кряхтением опускается на пол напротив Нанами, подобрав под себя ноги. Он слышит "сладко" и "как ты любишь", остальное для него не так важно. Пить сильнейший из магов Японии не умеет совершенно, в чем Нанами уже успел убедиться, и его предложение Годжо расценивает как сигнал остановиться и отдохнуть. Сегодня они явно не пойдут опрашивать свидетелей и изгонять проклятия, а значит, одна-две пиалы вреда не сделает. Для сна, опять же, полезно.

Очков на нем нет, но в руке зажаты бинты.

-— Они ужасно заволновались когда я пришёл. Ты бы видел их лица! Краше в гроб кладут. Я сказал что сам виноват и претензий не имею, а потом да, подлечили меня, — Сатору гордо демонстрирует запястья в бинтах.

-— Наложили один шов все-таки. Вот сюда, между большим пальцем и указательным. — Сатору говорит и показывает. Надо было аккуратнее из источников выбираться, а так осколок засел под кожей, еле достали. Ты-то как? Не поранился? О. Саке, говоришь... давай попробуем это твоё саке.

Аромат у жидкости непривычный, более... терпкий, что ли. Край чашки, осторожно коснуться языком жидкости, хмыкнуть — скорее одобрительно, и сделать первый робкий глоток. Сильнейшему — сильнейшее похмелье. Глядя на Нанами Сатору немного завидует: ему бы хоть десятую часть этой европейской роскоши обмена веществ. Вот Сугуру пил и не ржавел — нет, не о нем сейчас, не сегодня, пожалуйста, или Годжо точно ударится в пьяные слезы. В прошлый раз была истерика и смех, ему не понравилось.

-— М, а неплохо! — Сатору аж вздрогнул, когда саке добралось до нутра, очертив огненный путь через пищевод. — Крепковато, как по мне, но сладко чрезвычайно. Тебе такое нравится? Или случайный выбор из того что было под рукой?

Ему правда интересно.
Узнавать кого-то похожего на тебя — очень интересно.
Годжо кивает на пачку бинтов, которые он отложил в сторону, и пальцем показывает на свои глаза.

-— Я не стал их просить вдобавок завязать мне глаза. Они бы не поняли. Не хочу их лишний раз нервировать. Попросил бинты, поменять на руках, мол, на всякий случай. Но хочу попросить тебя: будь другом, завяжи мне глаза.

Нанами может отказаться, если хочет. В конце-концов, не он виноват что Годжо остался без средств защиты от этой жестокой реальности.

+2

14

В свое амазаке Нанами подливает саке – щедро, но чтобы не испортить вкуса. Даже подогретый алкоголь, даже после времени, проведенного в дороге, и в горячем источнике, его не возьмет. Чтобы упиться до невменяемого состояния, ему просто не хватит ночи, да и целесообразность подобного поступка где? – естественно, о ней и речи не идёт. Хотя очень бы хотелось. И пару-тройку недель не слышать ни о проклятиях, ни о восставших из мертвых друзьях, не чувствовать, как от Годжо веет мрачным, словно все в себя всасывающим вихрем. Даже если «сильнейший» пытается бодриться – и как бы нелепо это ни звучало в отношении него. Еще бы, это ведь Годжо Сатору, посмотрите на него, он ведь непрошибаемый, - Нанами смотрит искоса, коротко, делая еще глоток саке. В рёкане прохладно – туманный ветер заползает сквозняками, напоминает о странной ночи на Хоккайдо. «Прямо-таки веха в существовании», - усмехается Нанами про себя слегка иронично.

- Это из практических соображений, - кивок на саке. Совмещение подходящего и полезного – если его амазаке не возьмет, это факт, то непривычного к алкоголю Годжо усыпит, будто младенца. «Беспокоишься о нем?» - «да, беспокоюсь. Не мой друг восстал из могилы, и теперь причиняет вред живым», - не думать, не думать про Хаибару. Если бы это был Ю, а? – ах ты же проклятое саке, все-таки пронимает – или это усталость, накопившаяся за последние дни, за часы раздумий и напряжения, сейчас все-таки нашла в нем слабину, пускает корни, заставляет дать трещину? – Нанами вздыхает вполголоса, и тянется к бинтам свободной рукой.

В темноте номера, нарушаемой только отсветами фонарей со двора, глаза Годжо светятся двумя неоновыми огоньками. Немного даже пугает, - Нанами щелкает выключателем маленькой лампы, стоящей на полу. Уютный свет освещает татами, расстеленные футоны, делает взгляд Годжо менее пугающим, но все-таки что-то нечеловеческое в нём остается. «Драугы», - непрошеное воспоминание о скандинавских неупокоенных.

У драугов, по легендам, глаза светились точно так же – мертвым неоново-голубым цветом. Нанами встряхивает головой, наваждение прогоняет. К черту такие мысли.

- Считай, что это снотворное, только и всего.

Шелестит упаковка бинта.

- Наклони голову. Я иначе не дотянусь, - даже если встанет на колени, а Годжо будет сидеть, скрестив ноги. Белые волосы неожиданно очень мягкие на ощупь. Нанами разбирает их аккуратно, чтобы и лишней пряди не прихватить бинтами, поправляет голову Годжо кончиками пальцев: держи вот так, и не дергайся. Они молчат – тишину нарушает только дыхание, да едва уловимый шорох бинтов. В происходящем есть что-то интимное, но Нанами не дает этой мысли ход, хотя на каком-то повороте сознания его заносит, словно при резком торможении: опять та ночь на Хоккайдо, белые паучьи пальцы, прикасающиеся к нему, скользящие по груди слишком дерзко, слишком горячо.

«Бред, незачем вспоминать»,  - равно как и усложнять себе жизнь. Да и по отношению к Годжо это стало бы… неуместным.

«Да, уж его-то подобные вещи волнуют», - под саркастическое хмыканье Нанами откидывается назад, на пятки садится. Голова слегка кружится, но это не от саке, от усталости; он моргает, не отводит взгляда.

- Как ты видишь, если у тебя завязаны глаза? – это не тот вопрос, который ему хотелось задать. Признаться, у него вообще не было желания что-либо спрашивать, но слово не воробей, как говорится.

- Хотя, прошу прощения. Не думаю, что мне нужно об этом знать, - ладно, всегда есть пути отступления. – Нужно ложиться спать. Завтра непростой день, - все так, именно. Нанами прекрасно контролирует свои порывы, и, более того – не желает усложнять себе жизнь. Даже если накопленный стресс и требует выхода.

+1

15

От Нанами даже после сеанса на источниках сквозит самоконтролем. Собран, спокоен, уверен в себе. Умирать от усталости будет, а виду не подаст - не за это ли его ценят начальство, от салариманов до верхушки магического мира? Вовсе нет, и у Сатору давно готов свой ответ на этот вопрос, противоречащий общепринятым представлениям о человеке по имени Нанами Кенто.

У того - контроль над собственной жизнью, в тех пределах, которые он сам для себя установил. У Сатору - отсутствие контроля. Иллюзия, сладкая как жвачка - так же долго жуется и в конечном итоге вязнет на зубах. Нанами устраивают правила игры, Годжо ожидаемо испытывает с этим некоторые проблемы. У него прекрасные отношения с собственной совестью (он ее игнорирует), но в его жизни все ещё существуют вещи и люди - больше люди, кстати, которые сделали выбор не в пользу Годжо, не отождествившего себя с системой, но с упорством ей подыгрывающего. Ему это поперёк горла шпажкой в сендвиче встаёт, но каждое утро он просыпается, чтобы из раза в раз повторять одно и то же.

У Нанами удивительно мягкие руки. Сатору послушно склоняет перед ним - сначала колени, затем голову. Хорошо, он не против немного выпить. Это дешевый способ побега от проблем, которые все равно никуда не исчезнут. Но он хотя бы работает.

Сатору совершенно провалился. Как друг. Как учитель. Как человек, в конце концов.
Проклятия не оставляют времени на рефлексию и раздумья, спасибо им за это.

Хакари Кинджи ушёл, потому что в какой-то момент ярмо обязательства служить на благо замшелым традициям мира магов в ущерб себе стянуло шею туже удавки повешенного, и он возжелал ее сбросить, пока не выбил у себя из-под ног табурет. Следом за ним ушёл его друг - Хакари умел заводить друзей и жить так, как нравится. Это подкупало. Сатору жил так же - а потом что-то пошло не так, и вот он приезжает на место массового убийства изгонять неведомую хрень.

Нанами ушёл раньше, чем закончил техникум. У него были свои причины, и Сатору хорошо понимает, каково это - лишиться друга, поэтому он не лез с советами, а отошёл в сторону, дал время освоиться в новой жизни. Ну мало ли, вдруг он себя найдёт там. Ну вдруг у Сатору тоже получится - а, ха-ха, слишком плохая шутка.

- Спасибо, - кивок. - Что?

"Ну, это же совсем просто, Нанами".

Сатору не видит Нанами - физически, но бинты неспособны скрыть исходящие от него волны проклятой энергии. И не только проклятой. Нанами, как бы это помягче сказать, чертовски хорош собой.

Воспоминание о Хоккайдо окатило внутренности как саке, хотя Сатору опрокинул в себя лишь то, что сам выбрал.
"Я хочу этого".
"Я всегда хочу то, что получаю".

- А ты носишь очки с непрозрачными стёклами, - Сатору задумчиво кусает губы, наступая на Нанами. - Думаю, это не то, что ты хотел спросить, верно?

Губы Сатору касаются губ Нанами - достаточно однозначно, чтобы быть понятым правильно. Или неправильно, но тут и сам Тенген не скажет наверняка 

- Пожалуйста, Нанами, - много времени это не займёт, всего лишь поцелуй, и... и только? Годжо упорен, Годжо голоден, Годжо проклят - еще тогда. "Позволь мне зайти дальше. Хоккайдо меня не отпускает. Изгони это проклятие".

Сатору обвивает руками шею - жилистую, тёплую. Мягко целуя,  постепенно наклоняет к полу, не давая вырваться.

+2

16

Номер в рёкане маленький – не отстраниться; то ли темнота так подействовала, то ли горячие источники, алкоголь, плюс усталость после дороги и нервного дня. Нанами мешкает – и вздрагивает, когда хищная белая змея наваливается на него; «это не то, чего я хотел» - он вряд ли сам ответит, чего хотел. Желание неоформленное, как зарождающееся проклятие; ему никогда не нравился Годжо ни как мужчина, ни как человек – ладно, последнее разделялось на десятки подпунктов с пометками «уважаю, но не уважаю, потому что он говнюк», « признаю значимость, но не признаю заносчивость», «невыносимый ублюдок, но я как-то смирился» - и так далее. В нем не было чего-то ясного и четкого, как расположение к другим, с кем Нанами общался, выпивал, приятельствовал, или даже спал. Скорее, болезненный интерес, давно зудящий нарыв с эдаким привкусом запретного, отдающий неопределённым «а что было бы, если бы…»

Дьявол, я же не хочу себе проблем, – Нанами успевает думать, но не сопротивляться; руки делаются ватными. Где тот запал и резкость, с которыми он отталкивал Годжо от себя на Хоккайдо? «Мы не зайдем дальше», - успокаивает он себя, отодвигает мысли и понимание всей неправильности творящегося здесь: незачем, незачем всё усложнять. Это же Годжо, черт возьми, одумайся! – мысль тонет в сладковато-мягком привкусе амазаке, под хрипловатый выдох, под ощущение прижимающих его к футону рук, под вкрадчивый шепот, в смысл которого Нанами и вслушиваться не хочет – слушать Годжо означает анализировать его слова, снова раздражаться из-за их смысла, неуместности, возвращаться в рамки, в клятую реальность. Это не потому, что он хотел бы сейчас убежать – ему так-то и некуда; да и если бы хотел на самом деле, изыскал бы способ. Можно ведь просто закрыть глаза и не думать о том, кто к тебе прикасается – он ведь столько раз так делал, серьезно.

- Годжо, - придерживает его за плечо – острое, угловатое, прожигающее сквозь хлопок юкаты, ловит в темноте неоново-голубой проблеск глаз не-человека – даже сквозь слои бинтов. – Заткнись, пожалуйста, - рваный, жесткий поцелуй, Годжо другого… не нужно, с ним незачем быть нежным и осторожным; каким-то десятым чувством Нанами понимает это, читает в жадных руках, в прикосновениях, в том, как Годжо беззвучно смеется на его грубость.

«Какая разница, чего я хотел», - пусть заткнется, пусть, пусть, пусть; ладонь нажимает на лохматый белый затылок, Нанами толкается в жаркую глубокую глотку, совершенно, решительно не желая больше думать о чем бы то ни было.

+2

17

Нанами действует весьма уверенно, несмотря на неожиданно свалившееся на него «счастье» в виде ласк Годжо. Надо сказать, ласк довольно умелых — тот бывал со многими, но почти никогда — всерьез.

Для него это лишь плотское удовольствие и ничего кроме.

По крайней мере эта установка работала на всех, кто был до Нанами — но высокий статный наполовину гайдзин был привлекателен не только и не столько из-за своих внешних качеств, хотя видит Тенген, и этого пункта для Сатору хватило бы как минимум попытаться. Он и попытался — в Хоккайдо, и потерпел неудачу.

С Нанами всегда хотелось большего, чем уединиться в рекане или гостиничном номере на ночь, вот только чего именно и что Годжо мог дать ему взамен, долгое время оставалось для него самого загадкой. Эта ночь — прекрасный шанс попытаться ответить себе на пару-другую вопросов.

Сатору всегда только брал и ничего не отдавал. Сила и звание сильнейшего снимали с него любую ответственность, включая социальную, он не брал на себя обязательства ни за что и считал себя в своем праве вести себя как задержавшийся в пубертате ребенок. Он был крайне неприятным в общении человеком, но прекрасно знал свое дело и эффективно справлялся с проклятиями — кто и что мог противопоставить насктолько мощной силе? Любую претензию обсмеет, любую критику примет с показательно-покаянным видом. Бесполезно даже пытаться пристыдить этого человека.

Сатору довольно скалится — он чувствует что получил что хотел. Первая линия обороны прорвана. Он еще не победил, но уже как минимум не проиграл. Большой успех по сравнению с Хоккайдо. Чувственный поцелуй перерастает в требование чего-то большего, длинные паучьи пальцы беспорядочно рыщут по карманам юкаты — средства защиты, черт, где вы — и смеется, забирая один поцелуй за другим.

— Слушаюсь и повинуюсь.

Исключение из всех правил, его еженощный кошмар и личное проклятие, от которого он уже никогда не избавится, как бы ни старался, давно гниет на глубине трех метров под землей и при всем желании не может рассказать, насколько Годжо хороший любовник. К счастью, наверное. Но теперь вроде как он и жив, да? Он — или что вероятнее тот, кто пользуется его телом будто деловым костюмом. Утром надел, вечером снял, и так далее по кругу, пока вершится понятный одному ему, паразиту, тайный замысел.

Годжо выяснит это, но сперва даст Нанами то, чего тот хочет, чего они оба хотят уже очень давно, просто один из них не признается себе в этом — иначе проклятием Сатору бы по губам получил, а не чувственный поцелуй. Годжо относится к сексу проще. Он не желает причинить Нанами боль ни в каком виде, их бытовые пикировки — не более чем разминка. Преодолеть сопротивление — и будет прекрасно.

Но этого будто не требуется. Оседлав Нанами, Годжо исследует губами теплую после источников кожу. Ему не нужны глаза, чтобы видеть реакцию. Годжо действует интуитивно, по наитию, его план — это отсутствие плана. Не проходит и пяти минут, а Нанами обласкан с ног до головы. Буквально, Годжо очень, очень быстрый, живет в мире других скоростей.

Он позволяет делать с собой все что Нанами заблагорассудится. Пусть будет грубым. Не сдерживается. Сорвет с себя цепи самоконтроля, позволив себе чуть больше, чем обычно себе позволяет. Снимет стресс — да как угодно это называет. Годжо кажется что привычная сдержанность слетает с Нанами как спесь с проклятия когда Годжо его уничтожает. Раз — и нет. Пальцы исследуют тело под одеждой, чередуя ласки с процессом раздевания. Голая кожа к обнаженному телу, жар стоит такой, будто они из источников никогда не уходили.

Ниже и ниже, еще ниже, к границе дозволенного и запретного Годжо опускается поцелуями, чередуя их в равной степени с лаской языком. Он не спрашивает позволения отогнуть край юкаты в районе бедра, обжигает горячим дыханием представшее его взгляду под бинтами зрелище, достойное кисти европейского классика. Описав круг-другой языком, Годжо позволяет себе зайти дальше и берет — сходу, не давая себе поблажки — горячую чувственную плоть, смакуя удовольствие с низким стоном.

+1

18

Не думать, с кем он находится. Не думать, с кем… но это сложно; у Нанами всегда было тонкое обоняние, а от Годжо пахнет несильно, но характерно, раздражающе всегда, и не получается отрешиться. Не с этим человеком; толчок в глубокую, словно натренированную глотку – Годжо бы обрадовался такой похвале, по обыкновению – хищно. Годжо нравится быть плохим, в Годжо словно больше нет иных стремлений, кроме как раздражать и провоцировать. Досадно, что именно сейчас и именно Нанами ведется на его провокацию, да так, что потом об этом будет поистине дьявольски стыдно вспоминать. «Мы не зайдем дальше?» - он уже не уверяет себя, а спрашивает, проклятье, ведь минуту назад он был уверен в том, что это закончится единственно отсосом. Не хочет же он Годжо? – «а вот уже не уверен».

Но ему совершенно точно не нравится этого хотеть. Азарт, который мог бы подогревать кого другого, которому отсасывает сильнейший из магов современности, Нанами совершенно чужд, - он сгребает Годжо за волосы, костеря себя за то, что услышал все-таки, уловил шелест упаковок презерватива. Тьфу ты блин, - опрокидывает его – тот чертовски легкий, удивительно даже, на четвереньки. Не собираюсь смотреть в твое лицо, говорит Нанами себе, тяжело дыша, и жалеть тебя не собираюсь. А тому, проклятье, это даже нравится.

«Сука», - если не примет с первого раза… его… его проблемы, - настигает злым удовлетворением понимание, за которым бы остановиться. Нет, за которой необходимо остановиться – но Годжо подается навстречу ему, трется тощей задницей, действительно, как собака. Кажется, беззвучно смеется – мысль придушить его, прихватить за горло не успевает за дернувшейся на жилистую шею ладонью, вдруг ставшей раскаленной.

«Это… его… проблемы…» - вбиваясь в такт падающим в голове словам в тесное горячее нутро, повторяет себе Нанами, с чудовищной ясностью понимая, что не может остановиться. Вся его внимательность, вся предваряемая сдержанностью чуткость, с какой он обычно занимался сексом (особенно, если с кем-то – впервые), испарилась, словно попавшая на горячие камни капля воды. Напротив – всё раздражение, которое вызывал в нем Годжо Сатору, сейчас обрели вес, стали овеществленными, осязаемыми, злыми, как глубокие толчки ему в задницу. Кажется, тому такое только нравится. «И плевать», - не выяснением предпочтений сильнейшего мага современности Нанами сейчас занимается, а просто дерёт его в задницу, как последнюю суку. Стискивает поверх впившихся в футон пальцев, сжимает за кисть, оставляет отпечатки зубов на загривке. «Ненавижу тебя», - выдыхает то ли вслух, то ли про себя – но это не то что бы новость что для него, что для Годжо.

+1

19

У Нанами Кенто – полный контроль над ситуацией.
У Сатору Годжо – отсутствие контроля.

Так было всегда, так продолжает происходить и сейчас, когда две противоположности, встретившись, вступили в противоборство. Схватка за звание главного закончилась победой Кенто, толком не успев начаться – у Годжо все внутри перевернулось, когда он осознал кто его красиво разложил на полу гостиничного номера и что он планирует делать дальше. Это ведь, ну, читается. Аршинными такими буквами со всей духи бьет Сатору по лбу (и с прямопротивоположной стороны), как бы говоря ему: вот, видишь, до чего ты довел? Доволен результатом? Этого ты добивался?

Да, этого. Но конечный результат - ох, а вот это было больно! И снова. И опять. Сладкая боль с налетом садистского удовольствия длится и длится, окрашивая жизнь Годжо в новые цвета. Он не сильнейший. Перестал им быть ровно в тот момент, когда оказался снизу. Он - тело. Стонущее, жаждущее, чтобы ему причинили как можно больше боли. Кто бы мог подумать что Нанами может быть таким. Яростным, неудержимым, беспощадным.

«Это не Нанами», - не Кенто его натурально трахает, как похотливую суку, нет, это кто-то другой. Злобный брат-близнец, если бы он существовал. Ну или проклятие неудовлетворенной гейши какой-нибудь, вселилось в Нанами и мстит всем мужикам за… да что за мысли вообще лезут в голову, неужели Сатору испугался настигших его последствий? Да если бы оно так было, он бы первым про себя это понял.

- Кенто!

Скорее яростный шепот, чем стон удовольствия. Голова кружится так, будто Сатору всю засунули в мешок и всю ночь вращали сперва по часовой стрелке, а затем обратно. Внутренности разрывает на части – вот значит, каково это, чувствовать чужую ярость буквально на собственной шкуре. «Отвечаешь задницей, Годжо… сенсей», - отличная шутка, Хакари-кун, а теперь будь добр, выйди вон из моей головы.

- Кенто, черт возьми...

Резкие, до болезненного, толчки, сильные укусы - эй, полегче, след останется! - что дальше? Кенто отходит его веником, который стоит у входа? Или пренебрежет, используя для нанесения увечий собственную руку? Сатору знает разницу между удовольствием и насилием над собой, и их с Кенто секс на первое не походил никак, хотя удовольствие, что испытывало тело Годжо, было неподдельным. Кто бы мог подумать что разум вступит в противоречие с телом, а. Сатору сам себе удивляется, как до него не дошло раньше. Если дразнишь кого-то слишком долго и с такой интенсивностью, как это делает он, то резьбу у того, кого дразнишь, сорвет довольно-таки быстро. Нужно подгадать момент, затем поддеть крючок и ждать - но Кенто порушил Сатору все планы и схемы, вколачивая его тело в футон как шляпку гвоздя в пол при помощи молотка.
И ей богу, Сатору себе даже представить не мог, что кончит от такого.

- Кенто, блять... если я что-нибудь сейчас скажу о том, что сейчас произошло, ты сильно мне врежешь? - это уже лежа на полу и едва дыша. Кожа под бинтами вспотела, жутко хотелось стащить с головы эти тряпки и протереть лицо прохладной родниковой водой, но чего уж теперь.

- Это было, ох, больно. Кажется, нам придется взять перерыв в миссии до послезавтра, а? Я кажется временно потерял способность ходить. И говорю с трудом, - Сатору переворачивается на спину, его рот приоткрыт в попытке вдохнуть как можно больше воздуха.

+1

20

Весь стресс последних дней, особенно – проведенных в компании треклятого Годжо Нанами сейчас вбивает ему в задницу, сбрасывая с себя. За все осточертевшие колкости, за… за всё, - в какой-то момент его самого ведет вперед, заставляя прижать Годжо к футону сильнее. И, поведя рукой внизу, он сатанеет еще больше – так тебе нравится, действительно, когда тебя дерут как суку последнюю? Нравится? Есть ли предел твоим странностям?! – но почему, проклятье, почему сейчас это по вкусу Нанами, он не любит причинять боль, это только если по обоюдному согласию, и то, так, буквально, по мелочи, в ключе игры. Но это даже не секс – это случка, это лишено даже малейшего очарования, это просто дикие, звериные, вызверивающиеся инстинкты.

И это доводит до предела – скручивает изнутри сладкой судорогой, заставляет помечать следами невероятно раскаленную бледную кожу, заполняет голову пульсирующим туманом – еще, черт побери, еще!..


Над гостиницей, верно, то еще проклятие образовалось, вяло думает Нанами – опустошенный, но все еще собранный – или с вернувшейся собранностью? Отстраниться от Годжо – будто часть процесса; переступить на коленях, перехватиться рукой, выдохнуть пересохшим ртом, прошелестеть презервативом, затянуть его, отложить – даже не отбросить – вместе с упаковкой в сторону. Проклятье, что он натворил? – «ничего, о чем бы Годжо стал кому-то жаловаться», - «представляешь, а меня Нанами в жопу выебал», - подобное вызывает кривоватую гримасу, даже не усмешку.

- Не помню… чтобы позволял тебе называть меня по имени… Годжо. Или ты считаешь, что этого, - кивок – плевать, что Годжо не видит, да и все он видит, - достаточно для сближения? – Нанами переводит дыхание,  пошевелив плечами, кое-как поднимается. Прохладный воздух номера обнимает обнаженное разгоряченное тело, в голове тяжело, подступает мигрень – «ну, еще бы».

Он перебрасывает Годжо бутылку минералки из маленького холодильника. Себе открывает такую же, пьет, наверное, залпом половину. Будешь знать, сука, да? – хмыкает.

- Тебе понравилось бы, даже если б я тебе врезал, - умудрился же Годжо как-то кончить без помощи рук. Хотя черт его разберет.

- Не думал, что тебе такое нравится, - хотя о таком в отношении Годжо он точно не думал. А, и ладно. Юкату на плечи, прихваченные сигареты – вот они, и закурить, сев на футоне, скрестив ноги. Поясницу начинает слабо тянуть, тело заполняет, будто теплым дымом, усталостью.

- В любом случае, ты сам этого хотел, - почему-то теперь, когда все закончилось, мать его, отнестись стало проще. Ну, выебал он Годжо и выебал. Об этом кто-то узнает? Никто. Чувствует ли сам Нанами по этому поводу что-нибудь? Чувствует, и нечто странное. Кажется, это получилось не так плохо, как он ожидал. Или это и вправду, вышла вся ярость, вся досада, годами на Годжо копившаяся. Ну… вряд ли они оба что-то сюда вкладывают – никакого тепла, во-первых, а во-вторых – никаких обязательств. Ну, с этим-то уж точно, только вот Нанами обычно поступал иначе со своими партнерами и партнершами. Не то что бы их было много, но чуть больше, чем просто секс, в этом всегда присутствовало. Это то, что от него ждали, и он соответствовал.

А здесь оказалось возможным отпустить себя. Он сознаёт, что это пока что только кажется, что это первый эффект, но и отрицать факты не намерен. Можно было не думать о партнере.

И это немного гложет совестью – ну, до первой звезды, как говорится, до первого Годжо-выебона. И нет ничего странного в том, что сейчас Нанами готов немного уступить, за причиненные, кхм, увечья.

Отредактировано Nanami Kento (2022-09-22 22:42:39)

+1

21

Тело после секса болит так, словно по нему асфальтовый каток проехался, но Годжо это нравится. Сладко потянувшись, он издаёт стон - ах, так больно. И так хорошо.

Это помогает чувствовать себя живым. Не сильнейшим магом современности, не функцией, которую боятся и с которой вынуждены считаться, договариваться, сквозь зубы соглашаясь на компромиссы. Вернее - не только магом и константой.

Нанами достаётся довольный оскал и благодарный кивок. Минералка льётся горным ручейком по подбородку, омывает поджарые мышцы груди, течёт по прессу, извиваясь змейкой, теряясь в кубиках пресса.

- Нет, этого недостаточно. Но давай будем реалистами, мы оба этого хотели, разве не так? - Ему кажется или Нанами в каком-то смысле отпустило? Кремень, скала, каковым он и был, словно сбросил тяжелый груз со своих напряженных плеч - или какую-то когда часть.

- Нанами-сан, я тебе доверяю самое дорогое.

Двигается Годжо с крайней осторожностью. Каким бы он ни был сильным в плане магического потенциала проклятой энергии, Нанами знатно его потрепал, используя только силу собственного гнева, причудливо переплетенного с желаниями, которое тлело где-то внутри и занялось, стоило подходящей  возможности удобно подставить задницу.

Встать, преодолеть сладкую боль в районе пониже спины, небрежно закурить, - спасибо, ага, я лучше постою. Нанами небрежно накинул юкату на плечи - Годжо обмотал ее вокруг пояса. Ночь ласкала его прекрасно сложённое тело легким бризом, пока он неторопливо затягивался, выпуская затем сизое облачко дыма у Нанами над головой.

- Согласись, освежает?
Ты прав, мне такое нравится. Но не каждому я такое доверю. Принимать удары от тебя - это... - Годжо посмаковал на губах табак. - Как вырваться в командировку из затхлого офисного кабинета. Понимаешь, что я имею в виду?

Сильнейший.
Извращенец.
Себе на уме человек.

Лично Годжо против такого восприятия себя ничего не имел, свои преимущества в этом имелись. Не смущало и собственное одиночество. Но порой хотелось разнообразия, встряски, как выпить чего покрепче энергетиков - в юности до колледжа, которой, кажется, не существовало никогда.

«Ненавижу тебя».
Годжо слышал - сквозь хрип и прерывистое дыхание, сквозь стоны и жадные, грубые толчки ему в задницу. Нанами говорит это вслух. Тогда этому не хотелось придавать особого внимания, как-то выделять, а теперь вот вспомнилось, и странные вызывает чувства. В саморефлексии Годжо уличён не был, но сейчас чувствует что ещё шаг - туда, в темноту ночи, приветственно распахнувшую для него свои нежные объятия - и случится.

Это-то и страшно.
Это как раз и пугает.
Это - а не проклятие и убитый друг.

«Ненавижу тебя».

«Да я и сам себя, если честно, не особо люблю», - смешок вырывается сам, грустный, ироничный.

Ну, Годжо, расплачься ещё.

- Извини, это я о своём задумался. Наверное, пронял ты меня все-таки. - Ещё одна затяжка. Нога за ногу, очередная улыбка - «посмотри на меня». - Ты сам как?

Немного неловко проявлять что-то похожее на заботу, когда тебя самого отходили и в хвост, и в гриву, но к себе сочувствия Годжо не требовал и не ждал.

- Ты сказал, что ненавидишь меня. И я, знаешь, тебя не виню. Людей, которые в этой жизни не считали меня мудаком, думающим только о себе, было по пальцам одной руки.

И все они мертвы, ха-ха.

- Но, пожалуй, хватит обо мне. Сегодня мы узнали друг друга лучше, верно, Нанами-сан? Все что было здесь, останется здесь. Сигареткой не угостишь? - Потушить окурок, бросить в пепельницу у входа. - Моя кончилась.

0


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » океанами стали