эндрю их небольшая кухня наполнена теплом рассвета — солнце проникает сквозь шторы, что едва ли подернуты, и эндрю, стоящий босиком здесь, на холодном полу — улыбается. ему кажется, что это — галлюцинации, что такого быть не может, что он все еще не заслужил ничего хорошего, но когда он доходит до комнаты, то видит спящего джостена и замирает. сердце на мгновение сбивается, а после идет снова вскачь, потому что именно так и надо — быть рядом, наблюдать как этот мальчишка спит и знать, что они есть друг у друга. читать далее

эпизод недели

рафаил + азазель

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » ведь с безумца и спроса нет


ведь с безумца и спроса нет

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

ВЕДЬ С БЕЗУМЦА И СПРОСА НЕТ
кровь & пламя;
https://i.imgur.com/CwidjHJ.png
АРИЯ || бесы


«Революционер — человек обреченный. 
У него нет ни  своих интересов,   ни   дел,   ни   чувств,   ни   привязанностей,   ни собственности,  ни даже имени. 
Все в нем поглощено  единственным исключительным   интересом,  единою  мыслью,  единою  страстью  —
революцией»


+3

2

Сложнее всего вывести вонь прокуренных, сырой махоркой воняющих передних, тусклых меблирашек и конспиративных квартир было из волос. Обстригать шевелюру, даже дела ради, Ахерон ни за что бы ни стал, да и не цеплялись к патлатому, с густой кудрявой косой цыгану господа интеллигенты – была охота, что называется. Он им не казался подозрительным, потому что ну кто станет иметь агентуру среди цыган? Господа из охранки связываться с ними лишний раз не захотят. Ну, или Ахерон чуточку подсобит им, переведя ретивые мысли в иное русло. Кому может помешать курящий трубку цыган с почтовой станции, который лишних вопросов не задаёт, а кони у него всегда резвые, сильные, быстрые, что твои птицы? Вот, именно. «Алёшка- цыган», - так его называли господа – нет-нет, товарищи интеллигенты, глядя почти ласково, с эдакой светлой гордостью за себя – вот-де, нет во мне предвзятости и предрассудков. Даже цыган мне – брат, товарищ, сражающийся за правое дело вместе со мной. Восхитительно простодушное лицемерие, которое, впрочем, Ахерону редко бывало по вкусу – слишком ломкое, слюдяно-желтое, как застывший жжёный сахар. Ему больше нравился жадный лай из бородатых пастей вчерашних студентов и ремесленников, надсадные хрипы, споры за кровь, щелчки револьверов, перевозимые (он сам грузил) ящики с компонентами для «гремучих студней». Будет что-то, ой, что-то будет! – Ахерон при мысли этой облизывался, сочно эдак, мечтательно. Будет скоро! – неудачи подстегивают спешку, сильные духом отчаиваются, слабеют – до последнего, финального своего подъема, своей кульминации, самой громкой, яркой вспышки! – и гибнут на острых клыках, захлебываясь кровью, на пике своей стремительно прожитой жизни.

Гибнут! – и все для Ахерона, пожирателя сильных.


От душистой теплой воды пахло флёрдоранжем и чем-то сладковато-восточным, от волос Ахерона – тоже теперь. Расчесывался он как девица, подолгу, с удовольствием – позволял себе иногда посибаритствовать. В особенности теперь, когда день за днем приходилось шастать по вонючим подворотням Петербурга, собирать недовольство, пить гнев. Однажды, от веселья да лихости, он разорвал преследующего подпольщиков жандарма – молодого еще, лоб оловянный, глаза стеклянные, веры в царя и отечество – хоть отбавляй; хрустнула, как конфекта в глазури, на зубах приятно, и как не было. Позднее никто ничего не узнал, что стало с жандармом, а лужу крови зализали бродячие собаки, да грязный петербургский ветер.

Здесь, на конспиративной квартире, все было так, как ненавидели господа – стоп-стоп, товарищи! – народовольцы. То, что они старательно презирали, но Ахерон замечал безошибочно зависть в глазах – женщин, особенно, когда те смотрели на резьбу и позолоту, на дорогие платья, на кружева и броши с перламутром, на хорошие туфельки. Как в басне у знаменитого Лафонтена про лисицу, затем переложенной господином Крыловым – «фу, зелен виноград, да?» Ну, коли видит око, а зуб неймет, то и вправду проще обругать, нежели признать, что завидуешь. Безусловно, попадались в этой среде и идейные, но размышлять о них сейчас не хотелось. Ну об этом и вовсе размышлять, - Ахерон неспешно закурил папиросу, выпустил дым, полулежа на изящном дюшез-бризе, громко шевельнул газетой. «Ведомости», как обычно, врали  и восхваляли. Ложь сочилась с пачкающих типографской краской пальцы отпечатанных строчек. Ничего нового, а?

- Когда-то нас в розыск объявят, Флегетон, дорогой? – «дарагой», слегка с придыханием, произнёс Ахерон, расслабленно глянув на золотистую макушку. Здесь, на конспиративной квартире, больше напоминающей дорогой мебелью, картинами и зеркалами будуар, они были лишь вдвоем – у Коцита и Стикса были свои, разумеется, не менее важные дела. Оба они куда больше походили на обиженных жизнью – бывших студентов, к примеру, да и вид имели менее представительный, чем те же Ахерон с Флегетоном.

- А тебе к лицу, - восседать абсолютно нагим на банкетке перед зеркалом туалетного столика. Ванну приходилось притаскивать прямо к ярко полыхающему очагу, отчего в комнате было влажно и душно, и запах флёрдоранжа становился еще сильнее. Ахерон лениво скользнул взглядом по белому, словно из слоновой кости выточенному плечу, и пригубил темно-красное, с привкусом солнечной Кахети, терпкое вино.

Отредактировано Acheron (2022-05-18 05:18:08)

+3

3

Людское тело было непрочно, как плохо прибитая оконная ставня, качающаяся и скрипящая от порыва ветра. Плоть корячилась от боли, тряслась в приступе лихорадки, исторгала из себя с туберкулезными кашлем ошметки густого алого. Кожа цвела доказательствами пылкой ночи или, наоборот, неудачной встречи в темном переулке. Конечности неприлично легко гнулись и ломались под немыслимыми углами – не нужно было прилагать особых усилий. Распростертое тело (смешное подобие распятого Иисуса) гнило под деревянными настилами где-то на окраине Петербурга, нетронутое иглоподобными клыками древних созданий. Голод наступал на пятки, резал ахиллесово сухожилие, но как нельзя было смять в ладонях полнолунное сияние, так и невозможно было сожрать всех.

Ветер в столице разметывал полы шинели со всех четырех сторон, - не врал Гоголь, как есть написал – и только мысли о теплом нутре квартиры-убежища гнали едва ли не взашей, заставляли не идти, но лететь, мягко, по-кошачьи касаясь подошвами земли. Когда революционер одержим идеей, он не чувствует ни холода, ни боли, готов стоять под проливным дождем и снегопадом, если то будет служить правому делу. Флегетон провожал студентов насмешливым, чуть прищуренным взглядом, кивал в ответ на опасно высунутый из-под воротника уголок прокламации. Бумага ненадежный материал, но шуршащие листы разбредались по улицам столицы со скоростью голодных блох, будоража пытливые умы и тревожа дурные головы. Особо сумасбродные борцы с режимом расклеивали агитки на стенах, подсовывали тайком в сумки прохожих – один из подпольщиков замахнулся, было, пронести крамольные документы в храм, но попался в руки бдительным жандармам. Острое плечо дернулось в раздражении (со стороны могло показаться, что молодой человек просто дрожит от промозглого холода), но пока хозяин не скажет свое слово, трогать «паству» без надобности было нельзя.

В комнате было тягуче-удушливо от пара и цветочного шлейфа; влажная кожа блестела в неровном свете и требовала, чтобы к ней прикоснулись, любовно прошлись пальцами, размазывая подсыхающие капли воды. Флегетон любил доставшееся ему тело, как не любила себя, наверное, сама государыня-императрица. Приятно было после чертыханья в грязных холодных переулках до яблочного румянца понежиться в горячей ванне; что ни говори, а комфорт любили даже чудовища. Огненная река, в отличие от братьев, не особо участвовал в распространении листовок и экземпляров «Катехизиса», не курировал передвижения ящиков со взрывчаткой, не стравливал между собой членов «Общества народной расправы» и других революционных группировок, кои расцветали под крышами Петербурга, как грибы после хорошего дождя. Ладно, почти не стравливал. Все те единичные инциденты, когда случайно (намеренно) оброненное с лисьей улыбкой слово приводило к перестрелке и жертвам, не шли ни в какое сравнение с тем, какой вклад вносили в деятельность Нечаева остальные реки.

Хозяин был импульсивен, горяч головой и сердцем, но неорганизован. На людях Флегетон кивал в ответ на тирады Сергея Геннадиевича, но, скрывшись в тени, глядел волком и мечтал о дне, когда вонзит когти в дрожащее горло и вырвет кадык. О, бедный град Петров, революционные припадки терзали его изнутри, гневно толкая все ближе и ближе к краю пропасти, выбраться откуда будет уже невозможно. История не изменяла себе, по кругу переживая эпохи взлетов и падений, рождений и смертей. Великие переставали выглядеть небожителями в глазах тех, кто ниже, а все, кто вышел из черни, стремились подрезать крылья и глотки бывшим господарям. Флегетон чувствовал приближение трагедии, возможно, страшней, чем все, что довелось пережить братьям-людоедам. Поверхность зеркала лениво подергивалась мутью от пара, манила прижать к прохладному стеклу пальцы и вывести письмена на языке, знакомом только им четверым.

- А тебе так не терпится светить лицом в розыскном плакате, дорогой? – быстрый взгляд из-за плеча, уголки губ растянулись в улыбке, - Это ж ведь придется вновь подаваться в бега и скрываться, а я, может, не нагулялся еще. Вам лишь бы народ баламутить и шуметь, а знаешь ли ты, что говорят среди господ?

Белая рука накинула на плечи нагревшийся халат, зарылась пальцами в светлые волосы, изящно-небрежно ероша их. Смертные знали толк в роскоши и умасливании своих низменных желаний, а плохому учиться, конечно же, было приятнее, чем хорошему. Перекинув босые ноги через банкетку, Флегетон зефиром порхнул к собеседнику, привычно стиснул пятерней (аккуратно, любяще) упругие темные локоны, каждый раз дивясь тому, какие они мягкие и приятные на ощупь.

- Дворянским гнездам неспокойно. Многие, не то чтобы вслух, конечно, но встревожены тем, что творится в городе, да и по стране в целом. Ну ты понимаешь, если что-то случится с правящей верхушкой, их головы полетят первыми. Ахерон, дорогой, и ты так жаждешь пропустить момент, когда все рухнет к чертям собачьим? – бархат насмешки в очередной раз сорвался с губ Флегетона. Потянувшись, высоко задрав над головой руки, пожиратель опустился рядом с мужчиной, забросил свои ноги ему на колени, скрестив лодыжки – знал, что тот не будет против, - Ходят слушки, что Третье отделение копает под «Общество». Нам есть о чем беспокоиться? Мы же продумали пути отступления, если вдруг… не получится?

+3

4

- Скучно мне, да и только, - Ахерон весело плечами пожимает – ей-богу, вся возня эта мышиная начинает ему помаленьку надоедать. Хочется больше – чтобы по улицам Петербурга, завывая и улюлюкая, промчался наконец-то хоть кто-нибудь, бесовским поездом, словно Дикая Охота. Чтобы каналы окрасились кровью и отсветами пожаров, чтобы воздух звенел он возбуждения, чтобы хаос множился и ширился, а не пачкал пальцы типографской краской, - сложив газету, он откладывает ее в сторону, и рассеянно обтирает пальцы о сложенные листочки папиросной бумаги, из которой делает самокрутки. Усмехнувшись, запрокидывает голову под хваткой небольшой капризной ладони, под цепкой пятерней, не сопротивляется ничуть – напротив, поигрывает низким рыком в горле, где-то под кадыком, на урчание похожим. Ахерон умеет ценить каждый подобный миг – и им наслаждается, даром, что в их с братьями распоряжении как минимум вечность.

- Ску-учно, - тянет он снова, разминая шею, делая глоток вина побольше. – Кровь бродит, застаивается, - впрочем, так бывало слишком часто, когда им случалось ввязываться в нечто, требующее долгосрочного подхода. Ахерон мог выглядеть самым флегматичным из их четверки, однако терпением особы не отличался.

- Побегут кто куда, как те куры безголовые, - фыркает только, лениво прикрывая глаза – ощущение на затылке нравится до расслабления в коленях. – Господа дворяне… горазды, как всегда, только языками молоть. Но нам-то другого и не надо, - пока те, кому вверены судьбы государства, слабы и нерешительны, вялы, будто разжиревшие свиньи, к ним подкрадываются волки. Окружают, берут в кольцо – а Александр проявляет совершенно неуместный гуманизм, и поразительную слепоту в отношении революционеров. Он за это поплатится, пока его страну будут топить в крови. Потом за это поплатится страна, поплатятся все – и крови прольется еще больше. Иного эта страна и не заслужила, верно? – одна радость, что сочна Россиюшка и мясиста, сколько ни пей ты с неё крови, сколько ни жри – отрастает заново, наново безвольное её стадо. И снова – идёт по прежнему пути заклания безмолвного агнца. Ну разве не чудесно, разве не раздолье для тех, кого прозывают Реками?

- У Сергея свет Геннадьича превосходно получается заговаривать зубы тем, от кого ему что-то нужно. Мастак, пошел бы в шулера – целы б ему не было. А он вишь, пробавляться на ниве революции решил. Думается мне, что он как раз из тех азартных, кто все ставит и гребет, а остановиться уже не может. Понимаешь, да? Он уже не соскочит. Даже если облажается. А он облажается. Потому что умный, но дурак дураком. Впрочем, нам того и надо, да? – вопрос в том, как додержать Нечаева до нужного момента. Как подгадать для него точку на краю обрыва, с которого его падение станет самым феерическим.

- Копает под нас Фонтанка, ну так дулю с маком ей, душа моя, а не Общество. Не докопается. Дурости да наивности в них многовато, - Ахерон берет прохладную узкую ступню в большие теплые ладони, большими пальцами разминает – бережно, с удовольствием.

- Знаешь, как пес дурной полевку ловит? Сунет нос в нору, и ну копать. А полевка меж лап у него давно и проскочила, а он все роет да роет. Вот и Третье Отделение как тот самый пёс. Тут вот я, тут вот ты, - усмехнувшись, он наклоняется, легонько прикусывает Флегетона за большой палец ноги, - а они где? Они нас до сих пор не нашли. Да и как бы то ни было… даже если бы нашли и пришли, - прищур цыганских глаз делается темнее. Пусть приходят. Ахерон лишь обрадуется.

- Сомневаюсь я, что они смогли бы остановить хоть кого-то из нас. Отступать… отступать нам незачем. Мы просто развеемся, как этот дым, дарагой мой, - затянувшись папиросой, Ахерон выпускает сизые кольца, не прекращая массировать ногу Флегетона. – Затеряемся, а потом начнем сетовать на интеллигенцию, сидя в салонах тех самых уцелевших господ.

«Которых сожрем позднее», - вот до чего чудесный круговорот еды в природе, а.

Отредактировано Acheron (2022-05-19 22:19:17)

+3

5

Голос у Ахерона глубокий, раскатистый – перед глазами то и дело вставали царские бояре, длиннобородые, в расшитых кафтанах, расписных охабенях, важные лицами и суровые взглядом. Отчего-то казалось Флегетону, что говорили они непременно внушительным басом, властным и не терпящим возражений. Могучему брату были бы к лицу боярские одежды, ой, как статно выглядел бы молодец-красавец. Ахерон говорил по-мужицки просто, без хитростей и изыска, без заумных слов и слащавой лести, но его хотелось слушать до мурашек по пояснице – словно сказку рассказывал, древнюю-древнюю, интересную-интересную. А если уж смеялся, то непременно приковывал к себе внимание. Свежи были еще воспоминания, как оживленно сверкали глазами дамы, стоило только Ахерону явиться на балу в своем мундире, с орденами, с тугой косой, перехваченной атласной лентой. Ярче свечных огоньков горело в женских взглядах желание заговорить с плечистым офицером, коснуться огромной руки в белой перчатке, сойтись в контрдансе. А уж с какой завистью и ненавистью глядели наряженные графские дочери на счастливиц, коих Ахерон удостаивал-таки словом или вальсом. Горьковато-кислым шлейфом оседал на голодных звериных губах дух злобного отчаяния.

Его дорогой брат скучал, Флегетон знал это даже не по тому, что Ахерон сам в этом честно признавался, но углядывал в жестах, поведении. Насыщения от стычек с жандармами или сотрясений от террористических выступлений хватало ровно на один укус, а разгуляться широкой обрусевшей душе не позволял хозяин. Сколь ни был жесток и порывист в своем стремлении Нечаев, он все же был обыкновенным смертным, трясшимся от страха и негодования, когда узнавал, что его гончие задирали «случайно» подвернувшуюся под руки дичь. Флегетон раздраженно выдыхал, покидая квартиру Сергея Геннадиевича – вот он снова приказным тоном велел прекратить безобразия. Проще было бы вгрызться в надменную рожу, разметать уродливыми ошметками по всей комнате… Нельзя, нужно держать себя в руках, улыбаться краем губ смиренно, обещать, что вот-де, будет сделано, как велено.

Все, лишь бы империя не ввязалась в очередную войну. Когда полыхало и гремело где-то по ту сторону границы, их всегда оставалось в Петербурге трое – Ахерон рвался на поле брани, как помешанный, и Флегетон щерился на него частоколом чудовищных клыков, вращал демоническими глазами, клялся оторвать брату ноги. Чем дальше от столицы находился мужчина, тем тупее отзывалась где-то под сердцем у огненной реки тоска. А вдруг заденет лихо, вдруг задавит, перемолотит? Нет, лучше уж втроем начнут ночами рыскать по подворотням и вылавливать загулявших, нести их Ахерону на блюдечке, чем Флегетон в очередной раз увидит удаляющуюся в полыхающую неизвестность широкую спину.

- Ты прав, дорогой. Кусок, который пытается отхватить «свет Геннадьич»… - Флегетон незлобиво передразнил собеседника, - … слишком велик, и не ровен час, придется нам либо пропихивать его Нечаеву в глотку, либо наоборот вытаскивать, чтобы не подавился. Такие, как он, или на рудниках жизнь кончают, или на площади, на эшафоте. Вот увидишь, он еще под монастырь всех подведет.

И все-таки хорошо было. От уютного тепла тело расслабленно и лениво откидывалось на спинку дивана, а голова наливалась приятной тяжестью. Флегетон научился досуха испивать каждую секунду нежного томления, потому что в любой момент мог явиться на квартиру мальчишка-посыльный (товарищ Нечаев просит явиться или двинулись к заводам провокаторы с запрещенными газетами), и одному только провиденью было известно, когда в следующий раз сойдутся пути-дороженьки братьев на пороге их укрытия. Мягкая стопа легко дернулась от щекотки под тихий смешок, пальцы запахнули на груди халат, хоть и душно становилось от нагретого цветочного воздуха и табачного дыма, вязко и лениво тянувшегося к потолку.

- Мне нравится, как говоришь ты, дорогой. Ой, нравится. Умеешь сказать так, чтоб на душе покойно стало, - подперев голову ладонью, Флегетон с прищуром прошелся по лицу Ахерона, задержал взгляд на золотом кольце-серьге, переключился на сильные пальцы (если б захотел, одной рукой своротил бы ему щиколотку). Кто или что бы ни создало рек, оно позаботилось о том, чтобы все они получились неповторимыми. Не был похож цыган ни на угловатого острого Коцита, ни на высоченного обтекаемого Стикса, ни на самого Флегетона. Высвободив ногу из рук мужчины, людоед подался всем телом вперед, улегся, удобно устроив подбородок на сложенные на чужой груди руки.

- А может убьем его, Геннадьича-то? Ну вижу же, вам тоже не терпится. Родной, сколько мы уже служим под ним, а все без толку. Ни даже покушения нормального не организовали. Этот его «Катехизис» у меня уже в печенках сидит, скоро речь нормальную забуду, того и гляди, про революцию одну говорить начну. Нехорошее мутит он что-то, Нечаев этот. Хочешь верь, хочешь не верь, но не нравится мне то, к чему идет все. Кончать с ним надо, вот что! Хм, только вот что бы такое придумать? Геннадьич – сволочь внимательная, к тому же имеет склонность к подозрениям, если что почует не так, сбежит.

+3

6

Ишь, щекотно ему, - Ахерон посмеивается, напоследок точеной, изваянной из мрамора будто бы, белой щиколотки касается не губами даже, а только усами, делая вид, что целует, бесовскими глазами снизу глядя на Флегетона – а, не нравится, или нравится, но по-другому? – и с охотой откидывается на спинку дюшез-бризе, так, чтобы дорогому братцу улечься на него было удобней. Сквозь рубашку и тонкий шелк халата как прожигало телом – изящным до хрупкости, такой обманчивой, что поневоле засмотришься, задумаешься, откуда же такое чудо-то явилось? Ответа не дал бы никто из братьев-Рек – вероятно, они могли бы выглядеть иначе, но угадали собственное нынешнее обличье необъяснимо. Поняли, какими должны быть, на что – на кого – походить, какие мысли и желания тревожить у тех, кому суждено стать их пищей. Ахерон – упругая звериная сила, пьяная тёмная страсть, задушевная речь, - усмехается похвале Флегетона – приятно ему. Флегетон – нервное изящество, тонкая красота, недюжинный ум, скрытый за стеклами очков или же окуляром монокля. Ласково-капризный, как сейчас, золотоволосый, с хитроватыми глазами, прячущий под веками опасный огонь.

- И кто из нас нетерпеливый, а? – Ахерон убирает с высокого белого лба Флегетона прилипший золотой завиток. – Хочется, чтоб уж жахнуло? Так и мне тоже, - смуглые пальцы ласкают скулу, по красивой шее спускаются, поглаживают нежную, как у девушки, кожу. И за что такой ладный у Ахерона братец, а? – и целовать его сладко до одури, до закружившегося водоворотом пола. «И мне тоже», - про себя повторяет Ахерон, целуя Флегетона неспешно и тягуче,  словно смакуя.

- А и хочешь – убьём, - оторвавшись от горячих тонких губ, хищно выдыхает он, глядя прямо в светлые глаза напротив, лбом ко лбу прижавшись. – Чего нам дожидаться, - жарким звериным дыханием обдавая, шепчет, - другого шибко умного дурака найдем. Бакунина выцепим, Желябова подучим, - хотя нет, Ахерон знает – эти оба слишком боязливы, они не игроки, они – фанатики, особенно Андрей. Бакунин – теоретик; когда дело доходит до открытого противостояния, он прячется в кабинет, монгольские усы топорщит, и мчит подальше от греха. Желябов – человек слишком просто и слишком сильный. Ахерону такие по нраву – чем чище такая вода, тем сильнее он жаждет её испить до дна, осушить, сломить.

- Но или пусть побегает слегка еще, а? пусть стянет для нас побольше пищи, побольше людей. Пусть смелеет. Что-о тебя беспокоит, душа моя? Что такое плохое? – вновь почти мурлычет Ахерон, перемежая низкий шепот с короткими поцелуями – в губы, в скулу, в пахнущую цветами шею, за ухом, туда, где запах флёрдоранжа становится особенно сильным, до головокружения.

- Расскажи мне, и я их всех сожру. Каждого, Нечаева – самым первым. Не успеет сбежать. Он же в нас не верит. Он же практик, - Ахерон скалит клыки, выплевывая слово. – Он же думает, что мы просто чертовски выгодная подмога. А кто и как нас вызывал – забыл. Как они всегда это делают, - разум людской подменяет факты, убеждает сам себя в том, что ну не могло быть чертовщины, какие еще тайные знаки и ритуалы? Приснилось, привиделось! А четверка «братьев» - ну да обычные они, небось банда какая, или еще кто…

Не додумывают эту мысль даже  умные люди, навроде Нечаева – опасаются инстинктивно, как если бы в кромешной темноте оказались на краю бездонной пропасти. Тянет оттуда чем-то, что черней любой темноты, а?

- Не дам сбежать, - Ахерон не уверен сам, о ком говорит сейчас, о Нечаеве, который – Флегетон прав, крыса ушлая, и почуять может многое, или же о самом Флегетоне, которого прижимает к себе сейчас недвусмысленно, такого бесподобно пахнущего, гибкого, горячего, полунагого.

+2

7

Не теми уже были революционеры, не выходили на Сенатскую с полками, как те пятеро, встретившие свою смерть в тесной петле. Да что говорить, реки сами видели, как стойко держали строй офицеры, скандировавшие имя цесаревича Константина, на тот момент отказавшегося от притязаний на императорский престол. Ахерон был в самой гуще событий (как же мог он упустить возможность на собственной шкуре ощутить солдатское волнение), а Флегетон фланировал в толпе, пряча нос от декабрьского мороза в соболиный воротник. Ах, не так много времени прошло со дня восстания, а как будто целая эпоха ушла! Борцы за дело правое разбежались по каморкам, как прусаки по грязной кухне, стоит только внести туда источник света. Все пишут что-то, гремят печатными станками, шепчут, шепчут, не переставая, и зверем смотрят исподлобья.

Нечаев не нравился чудищу, но при нем Флегетон молчал: хозяина нужно уважать, каким бы неугодным он ни был. Из пустой забавы что ли привлек к себе братьев на службу аль преисполнен был иных ожиданий, когда запретные символы чертил, неизвестно, да только уверен был смертный, что его слово крепко, как закон, и остановит кровожадных подданных. Нет для Сергея Геннадиевича божьего суда, как нет и нечистой силы, фикция все, обман, иллюзия. Нигде бумагой его с подземными реками договор не зафиксирован, на словах только клятва – и кто теперь докажет, кто прав, а кто обманщик? Гнать анархиста прочь из мыслей, одним только отзвуком воспоминаний о себе портил настроение и отвлекал от приятного!

Ахерон с виду дикарь, медведь медведем, а нежный, как переливы весеннего веселого ручейка. Люди говорили, что нельзя; люди говорили, что грех, но Флегетону плевать было на то, что шипел богобоязненный народ. Нравилось ему, когда Ахерон сильными пальцами гулял по его талии, когда вдавливал собой в перину, когда клыками рвал светлую кожу, раскрашивая багрянцем. Нравилось, когда обхаживал, как капризную знатную девицу, когда в объятиях сжимал так, что трещали и смещались кости, когда целовал до приятной дрожи внизу живота и нехватки воздуха. На чуть влажных губах Ахерона ощущался привкус табака и вина, вкусная смесь терпкого и горького – и все это так шло дорогому брату, так гармонично вплеталось в образ, что Флегетона вело и дурманило, заставляло подставляться под ласки, зазывно приоткрывать рот, приглашая углубить поцелуй. Хтонь так и подмывало спросить, скольких пышных крестьянских девок Ахерон подмял под себя, пока был в военных походах, но ни единого слова не срывалось с мягких губ – чего доброго, еще засмеет да барышней ревнивой окрестит.

- Так ведь и куда ж ему бежать? В Швейцарию вновь податься, у Герцена денег и помощи просить? Там и товарищи его, Бакунин с Огаревым, заждались. Нет, верно говоришь, далеко не уйдет, Геннадьич повязан с нами, а значит, отыщем его хоть в Швейцарии, хоть в Китае, хоть в братской могиле в Сибири, - от поцелуя за ухом смазало у Флегетона все воинственные мысли и бранности, накрыло жаром от макушки до голых пяток. Ткань халата никогда еще не казалась пожирателю такой жесткой и лишней, и он смело повел плечами, позволяя шелку соскользнуть с них, лишить тело последней линии защиты, - Ахерон, родной, одного тебя не хватит, чтоб сожрать всех, кто меня беспокоит, ха, - на протяжном выдохе «ха» вышло, - Не желаю нам по итогу остаться у разбитого корыта, как у Пушкина, полагается нам доля веселья или нет?

Мысли в светлой голове вспыхнули костром. Резко отстранившись, Флегетон перебросил ногу через собеседника, уселся ему на крепкие мускулистые бедра, теплыми ладонями уперся в подтянутый живот, сверкнул глазами, будто факелом в кромешной ночи.

- А может провокацию устроим? Среди своих же раскачку пустим? Товарищи революционеры свои протоколы и прочие бумажонки на квартире у Петра Успенского хранят, я сам видел. Стянем что-нибудь – подделать недолго – и сунем кому из студентов. Знаешь ведь, что к Нечаеву многие пошли, потому что порыв душевный-благородный был, а после-то осознали, к какой беде дело идет, да вот только поздно уже на попятную идти, - Флегетон вкрадчиво улыбнулся, наклонился вперед, нависая над Ахероном, - Сергей Геннадиевич никого от себя не отпустит, он за авторитет свой держится, как за соломинку спасительную. Нужно, чтобы он струхнул и ошибку сделал, прогорел в чем-то, да не просто, а чтоб в народе известно стало, понимаешь? Чтоб считали его сущим чудовищем. Пусть Нечаев и хозяин нам, но рук наших он туго не связывал, и сам должен понимать, что если не устроит чем-то, поплатится головой.

Азарт от родившегося в голове плана саботажа схлестнулся с возбуждением, вызванным ласками брата, и Флегетон нетерпеливо поерзал на бедрах мужчины, наклонился к самому лицу Ахерона – глаза в глаза, не моргая. Мечтательная улыбка расползлась в пугающем изломе оскала, мазнула губами по чужим.

- И вот тут-то мы его и прищучим.

+3

8

- Ну-у, вот же голова твоя светлая, а. Славно придумано, душа моя, - в чуть выпуклый, белый и гладкий, словно мейсенский фарфор, Ахерон Флегетона целует почти целомудренно, резким контрастом с недавними поцелуями, тягуче прикасается, под затрепетавшее где-то под кадыком желание, со спины накрывающее. Игры такие могут длиться долго – им обоим такое по нраву. Чтобы до частого дыхания, до дрожи в хребте, горячих иголок в кончиках пальцев – томить, томить друг друга ласками, пока плотину все-таки не прорвет, пока терпение все-таки не кончится, и безумие не закружит, не поглотит раскаленным омутом. Самое оно теперь, да, вести разговоры о товарищах революционерах, о провокациях, – «ох, я бы тебя спровоцировал, спровоцировал бы так, что ты до завтра у меня ходить не смог бы».

Ахерон блестит глазами по-звериному – бледным золотом, дикой латунью, снизу глядя на Флегетона, языком ведя по мраморно-белой твердой груди. Усы не щекочутся, нет? – улыбка вспыхивает белозубо.

- Он же всё хорохорится, всё выделывается, что, дескать, всё для революции, отдай ей себя самоё. А са-а-мого-то главного и не сделал, - смуглые ладони ложатся на гибкие стройные бедра, сминают шелк халата на них. – Не скрепил свое предприятие кровью, о которой так замечательно толкует, - Ахерон облизывается – и вновь непонятно, о ком же сейчас толкует уже он – о Нечаеве опостылевшем, или все-таки о восседающем на нем Флегетоне. Желание их тел – совершенно людское; в конце концов, из людского они сотканы, из первобытного. То самое влечение, которое люди уже запросто успели окрестить греховным, ну а Ахерон всегда смеялся над этим – кажется, это Флегетон и придумал само понятие «греха», еще во времена такие незапамятные, когда имена их звучали иначе, имели они даже облик другой – но все так же крепко друг друга любили.

Любовь, наверное, выдумал Ахерон – породил внезапное милосердие рядом с жаждой крови, облек животное желание выжить и продолжиться в нечто, теперь людьми заворачиваемое в яркую обертку, до небес превозносимое, но нет, ха-ха, ничего здесь ни святого, ни возвышенного. Ибо что есть пресловутые возвышенность и святость, как не порождения чьего-то воображения?

- Столкнуть лбами его с кем-нибудь из своих же, из его же щеночков, да? Показать, что не так уж его влияние и безгранично – поставить перед выбором, ага, душа моя? – продолжает шептать Ахерон, прикасаясь уже к коже, что нежнее любого шелка, сжимая ее пальцами так, что остаются следы – о, до звериного безумия доводит его желание это, аж клыки немного удлиняются. Рвануть её, напиться крови – ох, да за что же ему такая красота досталась, улыбается Ахерон, расправляясь со своей рубашкой, обнажая крепкие смуглые мускулы с отметинами шрамов. Он их не убирает со своей оболочки, не сводит – каждый остается напоминанием о будоражащем кровь адреналине, о том, когда даже он – бессмертное создание, оказывался на грани гибели. Не в боях, которые так обожает, не под пулями и не во взрывах – там, где против четверки братьев восставали какие-нибудь правдолюбцы, у которых ну сложновато оказывалось найти ту самую струнку, за которую обычно они цепляли людей. Честолюбие, похоть, гордыня, гнев, чувство мести, стяжательство – мало ли прекрасного в этих созданиях?

- Этим и займемся… позднее, - сейчас мысли у обоих о другом, ох и о другом. Выбросить из головы всю революционную деятельность, предаться греху – или тому, что им называют? Любви ли? – Ахерон не задумывается, стискивая гибкую талию любимого брата вмиг раскалившимися ладонями, готовый брать его и драть везде – до стонов, до хрипов сорванного криками горла.

- Иди ко мне, душа моя, - выдыхает он в тонкие, припухшие сейчас от поцелуев, заалевшие губы приказом.

+2

9

Похвала от Ахерона – будто из уст христовых; на тонких мягких губах вмиг расцвела улыбка, как у барского дитятки, получившего на именины дорогой подарок. Стикс обычно реагировал молчаливым кивком или коротким «с-с-сойдет», от Коцита добиться ласкового слова можно было только с боем, а вот Ахерон порой не скупился на хвалу, но то не была подобострастная лесть, приторно-сладкая настолько, что аж в горле комом вставало. Наверное, сколько будут существовать в мире проклятые реки, столько и будет Флегетон удивляться каждый раз тому, каким обманчивым на первый взгляд может оказаться его дорогой брат. Будто холодное течение вперемешку с кипящим, грубый, но по-своему изящный контраст. И великим лжецом в мире станет огненный людоед, если скажет, что ему это было не по нраву.

- Верно говоришь, дорогой, все верно. Между своими стравить - как пауков, в одну коробку засунуть, - чудище усмехнулось тихо, гортанно, позволило прорезаться в голосе скрипуче-дрожащим (словно лезвием по стеклу) потусторонним отзвукам, - Знаешь же, да? Если паучков в одной коробке запереть, рано или поздно они сожрут друг друга. Люди ведь точно такие же, - длинные растопыренные пальцы щекоткой пробежались по голой упругой груди, имитируя бег тех самых восьмилапых тварей, с нажимом погладили по скату скалоподобных плеч. Древние греки умерли бы от зависти, если бы увидели обнаженную фигуру Ахерона – и помчались бы крушить свои каменные шедевры, мгновенно признав их недостаточно идеальными.

Людское тело горело и ныло от истомы, вспыхивавшей от любящих, но властных прикосновений. Флегетон любил, когда грубо, когда ладонью с замахом по белому бедру, когда смуглые пальцы сжимались на шее или хватали за растрепанные пряди на затылке. Любил, когда зацеловывали от макушки до самых пяток, когда бархатным урчанием называли «своим» прямо в ухо. Любил, когда заострившиеся когти впивались, полосуя кожу и мясо, а клыки вгрызались чуть ли не до самой кости. Там, где людское тело исчерпывало лимиты, выступала наружу первородная форма – всегда голодная, рычащая, кровожадная. На квартирах и в поместных покоях приходилось сдерживать хтонические выплески, стискивать челюсти до скрипа, подвывать в прижатую к лицу подушку: прислуга-де никогда не спала достаточно крепко, чтобы не услышать то, что не предназначалось слышать. Да и любопытных соседей по дому хватало с лихвой, если избавляться от всех сразу, подозрения поползут. Ибо тот, кто узрел чудовище, поселившееся совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, непременно должно навеки сомкнуть уста.

Одно слово – и шелк ткани, не нужный более, съехал по изгибам тела, оставляя хозяина обнаженным, будто Венера на полотнах художников, будто испанская маха перед свиданием с возлюбленным. Душный запах цветов в распаренной комнате начинал раздражать, но вместе с тем бил по обострившемуся обонянию с хлесткостью казачьей нагайки, действовал не хуже порошка из треклятой шпанской мушки. Флегетон обвил руками крепкую шею Ахерона, нырнул пальцами в водопад локонов, умасленных чем-то пряным, не без удовольствия потянул за пряди назад, открывая себе обзор на бьющуюся на шее жилку. Смаковать жар поцелуев, грешных, как язычник в христианском соборе, обводить языком край ушной раковины, спускаться россыпью покусываний вниз, к груди – Флегетон неукоснительно следовал правилам их с братом игры, рвался измотать нежностью и пылкостью; и всегда проигрывал, потому что Ахерон знал все слабые места людоеда и бессовестно этим пользовался. Кто знает, может древний убийца и специально поддавался, зная, что в итоге его щедро утешат.

- Ахерон, любимый, если нас прервут, как в прошлый раз, клянусь, я всю эту чертову шайку голыми руками разорву, - река угрожающе фыркнул, словно это брат был виноват в том, что в предыдущую их встречу в самый неподходящий момент провиденье забросило к дверям квартиры Нечаевскую шестерку с вестью срочно всем четверым явиться к хозяину, - По всему Невскому их кишки размотаю, - жарким шепотом куда-то в солнечное сплетение, поцелуем под грудь, там, где обычно у людей находилось трепещущее сердце.

Отрадно было вспоминать дни, когда хтони привыкали в новой форме, как неуклюже реагировали на малейшие изменения в физическом состоянии. Дурацкое тело раздражало, как монотонный напев молитвы и визгливый вой плакальщиц над усопшим, зато как тягуче и томно-приятно было осознавать, что плоть может не только болеть и уставать, но и мелко дрожать от вожделения, раскрываться под умелыми сильными пальцами. Флегетон расставил колени чуть шире, удобнее устраиваясь на бедрах брата, прижался пахом к разгоряченному животу. Бесстыдно до яростных проклятий, но какое дело было чудищам до чужих верований? Все, о чем сейчас думал мужчина, это руки, цепко стискивавшие его талию, это губы, которые он жадно выцеловывал, дразня кончиком языка по контуру. Это глаза, темные, как сокрушительный девятый вал, по-цыгански хитрые, по-звериному блестящие.

- Ахерон, дорогой, я тебя так люблю.

+2

10

- Разорви, - длинные клыки щелкают – по-волчьи, взгляд Ахерона – лютый, голодный, звериный. Голодный до этого гибкого белого тела, до прозрачной мраморной кожи, до запаха, до криков Флегетона, до его задыхающихся стонов, которые пьет сейчас, как давеча пил кроваво-красное кахетинское. Он сминает нежные губы, о которых стихи бы слагать – а он их рвет, в кровь кусает, под резкий толчок снизу, нажимая на податливую поясницу ставшей раскаленной ладонью. Иди сюда, я сказал, - голос Флегетона тонет  низком рычании, и по телу, что создало себя по образу и подобию тех, в ком сладострастное начало сильно, как ни в ком больше, проносится горячая волна. «Иди ко мне», - на белых коленях – красные отпечатки сжимающих их пальцев, позднее нальются багрянцем, расцветут, следом за отпечатками зубов на шее, ключицах, груди. Флегетон – сладкий яд, тихое безумие, вползающее похотью под кожу, лукавый и улыбчивый, единственный, знающий как свести Ахерона с ума. На силу от отвечает силой, к ласковости же слаб, к красоте, к хрупкости – почти с трепетом, со страстью, от которой у самого ум за разум заходит.

Братья-реки – отражение людских страстей и страхов. Ахерону досталось больше, возможно, человеческого – он не задумывается; начать разбирать себя по струйке, по ручейку – была бы охота. Они с братьями – слишком древние твари, существующие столько же, сколько тысячелетий люди боятся темноты, прислушиваются испуганно к странным шорохам, вожделеют друг друга – и боятся этого. Боятся своих желаний – а Ахерон с братьями ничего не боятся. Страх человеческий освобождает их, словно так называемый сын человеческий – некогда якобы освободил людей. Ох и посмеялись братья, которых звали тогда совсем по-другому, ох и повеселились с придуманной историей! – и понесли свои воды дальше, туда, где к люди по-прежнему тянулись к запретному, боялись, оступались и падали.

Падают сейчас Флегетон с Ахероном – в бездну, которую иные поименовали б бы порочной, ну а где порок – там удовольствие, сбивающий дыхание так же, как смуглая ладонь на лебединой белой шее. Флегетон невозможно гибкий, как настоящая лягушка, податливый и жаркий. Любить его, брать, драть эту невозможно распаляющую податливость, целовать точеные колени, помечать собой так, чтобы приходилось скрывать отметины, поднимать воротник, пудрить их, притворно возмущаясь, да, Флегетон? Они столько веков играют в эти игры, забирая у людей запретное, обращая в свое. Они – в липких ладонях курсанта, тянущегося к паху товарища, в робком и одновременно жгучем вожделении юной девицы к подруге, в жарком стыде и звериной похоти всего, всего того что люди окрестили запретным. В каждых связанных, заломленных назад руках – как сейчас Ахерон, развернув Флегетона спиной к себе, заламывает, в каждом торопливом толчке навстречу и внутрь – ха-а, а вдруг кто-то узнает? А вдруг сейчас кто-то зайдёт? Позору не обобраться, да и библия не велит, грешно…

Страх греха – самый восхитительный; смуглая рука Ахерона скользит по мраморно-белому животу, по груди Флегетона, таким гладким, словно на них отродясь волос не росло, возбуждающим и сладким контрастом. Он заставляет брата поднять голову, потянув за золотые волосы, и посмотреть перед собой – в то самое зеркало, что распахнутыми створками в золочёной раме отражает их обнаженное бесстыдство.

- Люблю тебя, - хрипит Ахерон на ухо брату, вколачивая себя в него, прихватывает за шею снова спереди, прижимает все его стоны, в нем плавится, его не отпускает. Все сокровенное, все человеческое, всё, что доставляет им удовольствие, в них, тварях хтонических, стократ сильнее становится.

- Ох как я тебя люблю, - смеется он хрипло, звеня серьгой, доказывая свою любовь так, что дом чудо что ходуном не ходит. Какие там товарищи революционеры, какие там террористы и заговорщики? - Ахерон смеется громче, рыком, содрогаясь мощно, сжимая своего прекрасного и невозможного в объятьях, лаская его, трахая так, что звон в телах стоит, как от церковной меди.

+2

11

Под аккомпанемент стонов и всхлипываний распускались, будто яблоневые цветы в барском поместье, жажда и похоть, свивались тугим узлом где-то внизу живота, пели голодной безднобрюхой Харибдой в груди, карабкались по горлу наружу и выливались в крике и сдавленном шипении сквозь стиснутые зубы. Белое тело прогибалось под горячими ладонями, вздрагивало и билось крупной дрожью от ритмичных толчков, нетерпеливо ерзало, насаживаясь глубже, чтобы аж искры из глаз сыпались, а с губ срывался новый протяжный стон. Был бы Флегетон девой, непременно понес бы и родил Ахерону пухлого мальчишку, такого же крепкого и здорового. Тонкое, цвета молока, полотно кожи заиграло всеми оттенками красного и бурого, россыпью виноградин-засосов, полумесяцами-отпечатками чужих зубов. Там, где брат не сдерживал силу своих укусов, наливались вишни-кровоподтеки, саднило до утробного рычания, жгло, словно раскаленное клеймо прижали. Каждый раз испытывали они тела друг друга на прочность, как будто проверяли, не растеряли ли своих сверхъестественных сил, не ослабла ли их черная, древняя, как первые шаги человеческие, запретная магия.

После, когда горячка пройдет, отяжелевшее тело будет болеть, а Флегетон – отчасти наигранно, отчасти взаправду – хныкать, подтягивая к груди пестрящие синяками коленки и пряча под халатом искусанные изгибы плеч. Ах, ничему жизнь не учила огненного людоеда, вновь и вновь подталкивая тянуть дразняще тигра за усы, а после – сполна расплачиваться за забавы. И снова, как по протоптанной дорожке, придется юноше смиренно улыбаться в подставленный кулак, когда на собрании спросят, а чего вот-де Павел Дмитриевич не снимает наглухо застегнутое пальто да сияет, как свечной канделябр. За глаза будет журить он Ахерона, дескать, не выйти теперь в высший свет, потому что хищные до грязи господари (жандармам бы такое рвение к раскрытию злодеяний, ей-богу) быстро вынюхают пикантные подробности и пустят слухи по всей интеллигентной прослойке Петербурга, а братьям светиться сейчас нельзя, ой, нельзя. И только на квартире, сидя на банкетке перед зеркалом, Флегетон будет касаться кричащих багрянцем отпечатков зубов и отметин, любовно поглаживать их кончиками пальцев и улыбаться от бросающих в жар воспоминаний.

Но то будет потом, все-все потом. Дюшес-бризе жалобно скрипела под ними, как несмазанная спица в колесе, казалось, что еще чуть-чуть – и резные узорные ножки мебели не выдержат веса братьев, сломаются, словно тонкие соломинки. Флегетон и сам думал, что непременно бы упал, съехал с крепких бедер Ахерона, если бы тот не удерживал цепко сведенные за спиной запястья, едва ли не до хруста в суставах. Людоед не боялся, что в порыве чувств дорогой брат сломает ему руку или отдавит внутренности (за столетия, проведенные вместе, они столько травм успели нанести друг другу, что и вспомнить и страшно, и неловко), доверял каждой клеточкой тела, собственную жизнь вверял этим сильным, немного огрубевшим, но чувственным пальцам. А потому лишь хрипло выдохнул, когда широкая ладонь сдавила шею, несильно, но достаточно для того, чтобы дышать стало труднее, а ощущениям – стать острее.

- Еще… Ахерон, милый… прошу! – впору бы собственного голоса испугаться, осипшего, надломанного, будто в метель застуженного. Если бы зеркало могло смущаться, оно давно осыпалось бы миллиардом осколков – огненная река с жадным блеском в глазах следил, как в отражении гуляла по его груди смуглая горячая рука, как впивалась ногтями в покрасневшее бедро, как рвано тянула на себя ставшее неприлично чувствительным тело, да так, что аж пальцы на ногах поджимались. Флегетону бы стыдиться, что Ахерон трахал его, как не трахают даже самую голодную до мужчин шлюху в замызганном публичном доме где-нибудь в питерских трущобах, но чудища явились на свет раньше, чем сам стыд.

Да и о каком стыде вообще могла идти речь, когда Флегетона в томную сладкую дрожь бросало от одного только «люблю», теплым басом произнесенного у уха. Сколь угодно могли смертные воспевать шекспировские сонетики да лить слезы над «Бедной Лизой» Карамзина, клясться непогрешимой любовью Богоматери – все обращалось в пыль пред их бессмертной страстью, закаленной в крови и пламени, омытой мутными водами, благословленной ядом подземного мертвого мира. Округляя в стоне губы, Флегетон резко откинулся назад, уронил на плечо Ахерону голову и зашелся в переливчатом смехе, чуть каркающем из-за пересохшего горла, но довольном, как у графской дочери, получившей ответное письмо с признанием в светлых чувствах. Ох, как будет наутро болезненно тянуть и снаружи и внутри, хоть волком вой и заклинай никогда более не приближаться ближе, чем на вытянутую руку! Ох и присядет чудище на уши возлюбленному брату, с лукавой смешинкой в уголке рта жалуясь на то, что вновь тот перестарался, да подставлять под губы запястья станет – пусть выцеловывает браслеты синячков, собой же оставленных.

- Верю, дорогой, ох, верю, что любишь, - и всегда верил, - Ни дня без вас, без тебя ни минуточки.

+3

12

- Так и будет, - так и было, так есть, и не изменится – ни дня без братьев, а без Ахерона – ни минуточки, ни мига, в самом деле. По чьим бы путями ни пролегали русла Рек, они всегда сливаются вместе. Неважно, с кем они были накануне, или хотя бы четверть часа назад, друг к другу возвращаются, переплетаются друг с другом – словно пальцы Ахерона и Флегетона, смуглые и тонкие белые. Они – свободны, они – принадлежат друг другу. Иногда – чуть больше, - Ахерон задыхается, тело, созданное по образу и подобию человеческому – а выходит, и по божию, как в придуманном Коцитом Святом Писании сказано, сводит сладкая волна. Бурная, как речные воды в шторм; он выдыхает с хриплым стоном, вторя рассыпавшемуся хрипловатому хохоту Флегетона, повернув его голову к себе, зацеловывает припухшие темно-малиновые губы,  забирает их, пьет с них смех.

- Так и… будет, - усмехается Ахерон, напоследок большим пальцем проведя по розовой, как коралл, горячей щеке. Тонет в проблескивающих алым глазах, смотрит лукаво и с любовью – ах, до чего же красивый у него брат, никто не сравнится с ним. Ни одна женщина, ни один мужчина, тем более. Хрупкий и чудовищно – хтонически – сильный. Самому Ахерону подобно. Но на руках легкий, как яблоневый лепесток, и такой же нежно-розовый сейчас, раскрасневшийся после неистовых любовных утех. Ахерон его легко на руки подхватывает – что ты, дорогой, ногами ходить, да после такого? – непозволительно! – и несет его до постели. Оная для эдакой каморки великовата, но Флегетон на другой спать и не станет, а Ахерон любит потакать его прихотям. Хочешь – кровать размером с плац, желаешь – устрицы из «Метрополя», понравились – вот тебе те бриллианты от Болина, который так-то придворный ювелир. Сложно ли это Ахерону? – да подумаешь, что там вскрывать эти замки и сейфы, он же их насквозь почти что видит. А кто увидит его – прочь уже не уйдет.

Ахерон тяжело валится на постель подле Флегетона, вино глотает – из горла уже, не заботясь о бокалах, подмигивает расслабленным, тоном блестящим глазам брата – а смотри-ка, что у меня для тебя есть. Бриллиантовые искры бросают радужные отсветы то на смуглое лицо, то на зардевшееся, искрятся, как если бы на них прямой свет падал. Ахерон вдевает серьги в маленькие, совершенной формы мочки ушей, прижимается к виску Флегетона губами, чуть усами покалывая – и любуется им, жаркой негой его, блестящими глазами, изваянным из мрамора телом.

Одно жаль – серьги эти придется снять, когда им настанет время покинуть эти уютные, хоть и тесные стены. Бриллианты? – ну-у, как же. Не на сходках в прокуренных меблирашках уж точно. Да и не поймут правильно, хотя Ахерону делается вдруг тепло, почти жарко от воспоминания о том, как однажды, на темной лестнице стоя, он целовал Флегетона. Так возлюбленную не целуют – долго, страстно, нежно, со всем пылом. Что за ними наблюдают, не увидел – почувствовал, по метнувшемуся страху, по желанию и любопытству – стоял там один из студентов, бледный лбом, алый щеками, рот разинув, не в силах будучи оторвать взгляда от целующихся мужчин. Ахерон обернулся к нему, кивнул с улыбкой, палец к губам приложил – а позднее нашел. Спокойный, понимающий – да, брат, и так бывает. А ты чего? Думал, что греховное? Думал, что не то что-то с тобой, что заглядываешься ты на мужское, а не на женское тело? – парнишка кивал, преисполненный дикой надежды и неверия в собственное счастье – ведь повстречал таких же, как он.

Таких, да не этаких, - Ахерону сложности не составило ни объяснить, ни улестить – ему, с располагающе-ласковым лицом, даже цыгану, студентик поверил почти сразу же. Посунулся, желая понять, узнать, обрести доказательства ахероновым словам – тот лишь улыбнулся, в ладонь взволнованное лицо беря, да обнажая клыки, забирая жизнь на всплеске, на появлении, на признании и познании себя. «Помер счастливым зато», - облизываясь, посмеивался Ахерон, еще чувствуя во рту чужой неумелый язык.

- Иванова помнишь, душа моя? – воспоминания развеиваются, как сизый сигаретный дым. Ахерон прикасается губами к тонким точеным запястьям милого брата, трется виском об узкую ладонь, словно огромный кот. – Не любит он Нечаева. Завидует ему, и возмущен, но не бестолковый. К нему люди тоже тянутся, к харе язвительной. Помнится мне… один там за ним бегал, из студенческой братии. Можно этим воспользоваться, - пропал бесследно тот, что бегал за Ивановым – думали, испугался, дезертировал от товарищей, ну а кто-то правду-то доподлинно знает, наверняка – что к чему и как, - Ахерон залпом допивает вино, и целует Флегетона снова, передавая вино ему прямиком в сладкий порочный рот.

+3

13

Выточенные грани девственно-чистых бриллиантов сверкали, будто икона в сиянии свечей, и Флегетон невольно залюбовался игрой переливов, как если бы истинное чудо господнее увидел. Смертные княгини готовы были убивать за обладание такими украшениями, а он получал их вот так просто – стоило только кинуть долгий взгляд на проходящую мимо мадам, обвешанную золотом, и Ахерон понимал все без слов. На дне шкатулки, трепетно покоящейся в ящичке туалетного столика, играли перламутром жемчужные браслеты, пылало винным цветом тяжелое рубиновое колье, звенели россыпи колец; Флегетон не чах над «добычей» и без труда мог потерять витую золотую брошь, скрываясь от жандармов в грязных пролетах петербургских домов. Повздыхает с минутку, а после получит от брата новую брошку, еще краше утерянной. Бессмертному не нужно было бежать к зеркалу, дабы убедиться, что бриллиантовый подарок ему к лицу, ведь взгляд Ахерона, полный любви, был тому подтверждением. Коль можно было бы, Флегетон с удовольствием мозолил бы обществу глаза аметистовыми россыпями на широкой бархотке, с хитринкой в уголке рта повторяя, что то подарок от пылкого поклонника.

- Ахерон, родной, ты меня балуешь, ой, балуешь, - мужчина коснулся кончиками пальцев прохладных прозрачных камней в ушах и расплылся в широкой довольной улыбке, шарлаховые всполохи заплескались в радужках его глаз, - Чай саму государыню-императрицу так не обхаживают. Вот уж она бы мне завидовала, если бы узнала, вся позеленела бы от макушки до пяток. Хмм, Иванов? – калейдоскоп лиц завертелся в памяти Флегетона, будто снежный вихрь в декабрьскую ночь, но все эти злосчастные, недовольные жизнью студенты так были похожи друг на друга, что сразу нужные черты и не вспомнить было, - Иванов… Иванов… Кто же это мог… А! Точно, Иван, тот студентик! Он еще вечно недовольный делается, когда Сергей Геннадиевич заводит разговор о том, чтоб в академии прокламации раздавать. Так яростно защищает свою alma mater, даже зависть берет, - людоед в каком-то неопределенном жесте махнул в воздухе кистью руки, - Ты верно подметил, дорогой, невооруженным глазом видно, что Нечаев у него будто кость поперек глотки. Если их стравить, выйдет хорошенькое дельце. Вот правду же говорят, что одна голова хорошо, а две – лучше. Это ты замечательно придумал, с Ивановым-то.

Флегетон принял поцелуй брата с жадной готовностью, будто не любовными утехами ранее был вымотан, а всего лишь приятной прогулкой в сквере. Неизвестно, что сильнее ударило в голову: то ли разлившееся в груди приятное тепло от вина, то ли бархатное прикосновение желанных губ, а может быть все сразу, но руки сами собой потянулись обвиться вокруг крепкой смуглой шеи, а тело – прильнуть ближе, теснее. Убийца посмеивался, когда в разговоре всплывало имя Казановы («А вы слышали, что у него больше сотни баб в постели побывало? Вот ведь чертяка паскудная, и не отвалилось ведь ничего»), а по кругу ходили шутки, что, вот-де, сам Пушкин переплюнул бы итальяшку, если бы не был на дуэли ранен. Какое дело Флегетону  до Казановы и Александра Сергеевича, когда от одного взгляда Ахерона дыхание перехватывало, а внизу живота начинало томно тянуть. Это в их водах родились похоть и любовь, люди же – лишь облекли их в красивые слова и образы.

- Нечаев подле себя держит, далеко не пускает, - Флегетон недовольно выдохнул в жаркие губы Ахерона, смакуя терпкий привкус дорогого вина. Сколько людоед себя помнил, хозяева всегда оставляли его при себе, в то время как остальная братия вымазывалась по уши в грязной работе, угрожая, убивая и заметая следы. Огненная река был сродни комнатной собачке, лакею, чтоб «подай-принеси да чай сделай», молчаливому советнику, кивавшему головой, как китайский болванчик, - Я хозяина на себя возьму, потревожу немного его душевное благополучие, расскажу, что Иванов подлое задумал. Чего еще Геннадьич наш бояться может, как не покушения на его власть в «Обществе»? А вы с Коцитом и Стиксом найдите место, куда Иванова припрятать можно, да чтоб посторонним отыскать было проще простого. Непременно нужно, чтобы тело нашли, и во всем Петербурге об этом заговорили. Нечаеву не останется ничего больше, только бежать, товарищей своих он сразу в беде бросит. Ну а мы схоронимся, пока всех не арестуют, кто нас сдать может. Ох, Ахерон, дорогой мой, мы такое представление устроим, оно в историю войдет, вот увидишь!  – и поцелуем, будто сургучной печатью, закрепил Флегетон свои слова.

+2

14

- Иванов да Нечаев – ни дать ни взять, два паука в банке, а? – Ахерон мурлычет, привлекая брата ближе за гибкую талию, любуясь замерцавшими алыми, как живые угли, глазами. Флегетон если найдет забаву по душе, если заведется, то удержу ему не найти. «И незачем», - усмехается Ахерон про себя в тонкие жадные губы, забывая на мгновение обо всяких там что ивановых, что нечаевых, о прокуренных меблирашках, и гнилой унылой крови господ революционеров, рядом с которой болотная вода – терпкое душистое кахетинское. Про тех, кто бьется за безнадежное, полагая, что оно – правое, кто тем самым тешит своих внутренних бесов, выпускает в бессознательном наслаждении – и те вываливаются, словно гнилое зерно из ветхого распоротого мешка. Нет и не будет у России пути – не там ищут; а дороги, как известно, часто подмывает разливами рек – и не без помощи дураков.

- Пускай жрут друг друга, мой дорогой. А мы – повеселимся, - ласковым шепотом, прикасаясь поцелуем чуть ниже замерцавшей живой звездочки-бриллианта. – И тогда, и сейчас. Собираемся. Хочу посмотреть на тебя, - во всей роскоши, которая лишь и пристала Флегетону – брату драгоценному и любимому, балованному.


У Воронцова-Дашкова нынче давали прием, собрался весь петербургский цвет – «плесень чинопочитания», как презрительно именовали ее в революционной среде. Всё те же лисы, и виноград все так же зелен, - отщипнув такого – да не такого, а бледно-янтарного, налитого сладким прохладным соком, Ахерон запил его глотком шампанского, и весело огляделся. В глазах рябило от переливов алого - Лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк нынче своими старшими чинами пребывал у своего командира и начальника, графа Воронцова-Дашкова. Ахерон, с георгиевскими крестами в петлицах, в алом доломане, в лосинах, подчеркивающих стать, в блеске позументов и золота, разумеется, также присутствовал. Цыган Алёшка, а? – видели бы его сейчас так называемые «товарищи» по революции – глазам бы не поверили. И правильно бы сделали, все равно никто ничего не докажет.

Это не так уж и сложно – наводить на себя неуловимый морок, заставляющий смотрящих на него удивленно моргать – вроде тот, а вроде и нет. Ибо люди видят в первую очередь то, что хотят увидеть – и вот здесь и сейчас, видят поручика Лейб-гвардии Гусарского императорского полка.

- Алексей Львович, дозволите? – молоденькая графиня, юная княжна Ирэн – Ирочка – Воронцова-Дашкова, сопровождаемая приличествующей летам, положению и обстоятельствам свитой, приседает перед ним легонечко, уместно, рдея нежными щеками под ласковым, теплым взглядом карих глаз. У её батюшки Алексей Львович на хорошем счету, а кто он, как и откуда – никаких сомнений нет, что человек хороший, благопристойный и порядочный. Что сложного, да? – к хрупкой ручке, затянутой в атлас, Ахерон склоняется с нежностью и добротой старшего брата – и обжигает цыганскими глазами, взглянув на юную княжну близко-близко. Княжна, принцесса – кукольное личико вспыхивает, словно поднесли сзади к огню, а Ахерон уже ведет её в круг танцующих, под первые звуки  мазурки.

Сверкают духовые, надрываются скрипки; юная княжна танцует старательно, но сильно волнуется; сильная рука Алексея Львовича как направляет её, помогает унять девичье сердечко, возвращает плавность и легкостью движений – таким должен быть танец прелестной девушки, вот да, вот так – и она улыбается радостно и по-детски. Ахерон отвечает ей улыбкой а глазами ищет в толпе свои бриллиантовые звезды. Флегетон в подобном наряде чудо как хорош – никакая, даже самая свежая и юная девица с ним не сравнится. Увы, увы, подобное им проворачивать не на приемах у командира лейб-гвардии, а в салонах более закрытых. Впрочем, впервые ли? – мазурка утихает, Ахерон благодарит юную Ирочку, и, ловко лавируя среди кружев и кринолинов желающих урвать его на танец дам, и сабель возмущенных его успехом «сослуживцев», останавливается подле возлюбленного брата.

- Не скучаешь ли? – кажется, краем уха успел уловить обрывки разговоров о политике, и, в частности – о разброде и шатании в умах, о нигилистах и прочем. Сероватая тень тревоги проносится по присутствующим – а ну как здесь вот, здесь и сейчас – террористы? - Ахерон глубоко вдыхает этот запах, словно порыв свежего ветра.

Никто из них не хочет умирать. Не на празднике жизни же, - задевает Флегетона по руке горячей ладонью, делая вид, что что-то шепчет, на деле же игриво касаясь мочки уха языком.

Отредактировано Acheron (2022-07-19 10:05:38)

+2

15

Шампанское приятно шипело в высоком бокале, чуть кисля язык. Одной порции хмельного напитка было недостаточно, чтобы свалить Флегетона с ног, да и двух бокалов было бы мало, чего скромничать, но отказать себе в удовольствии пригубить шампанского мужчина не мог. Злые набожные языки твердили, что пьянство от лукаваго, а зелье крепленное принесли людям лярвы и бесы. Только, как известно, слишком уж падки были смертные на грехи и увеселения, чтобы внимать гласу разума, а им, братьям-рекам, людские соблазны сродни потехе. Скверному учиться гораздо приятнее, чем праведному. Вот и стекались чудища туда, где звенело, плясало да шушукалось. А если где и можно было услышать самые свежие сплетни и смелые предположения, так это на светских приемах – дамы прикрывались веерами, обсуждая костюмы и любовников голубушек, расположившихся в другом конце зала, мужчины рассуждали о войне, политике и прочих скучных вещах. Сколько будет жить род человеческий, столько и будет передавать из уст в уста легенды и анекдоты, а что из этого правда, а что вымысел, тут уж никто и никогда не поймет.

Для всех Павел Дмитриевич был франтом, кто-то даже негромко величал его денди; вот-де какой, всегда ладный, то с пенсне, то с оправой заморской ходит, во фраке и жилете; говорят, в Англии был и Шекспира читает на его родном языке (а Флегетон лишь однажды сожрал какого-то заезжего гостя с Туманного Альбиона и присвоил себе его язык). А еще крутится везде, будто места себе не сыщет: то с поэтами якшается, то театра завсегдатай, о деяниях правящей семьи говорит мало, больше слушает, каждое слово впитывает, словно губка, а потом нет-нет, да и вставит что-нибудь резкое, неожиданное, ход беседы преломляющее. Нетрудно было догадаться, о чем думали господа-дворяне, то и дело скользя взглядом с лица Флегетона на его уши – сколько каратов в этих сверкающих бриллиантах, и откуда у мужчины было столько денег на приобретение серег. И ведь не каждая родовитая петербургская семья могла позволить себе купить дорогущие ювелирные украшения. Огненная река, будто специально, в насмешку, то и дело задумчиво касался мочки уха, мол, глядите, что тут у меня, вашим женам эти блестящие камешки поперек глотки встанут. Но к  чему на него одного зубоскалить? Ахерон тоже любил украшения и тоже всегда носил серьгу. И, чего греха таить, была она брату к лицу, стала его неизменным атрибутом, как лира у Аполлона, а у Христа – терновый венец.

Флегетон не приглашал никого на танец, и сами дамы не спешили крутиться возле людоеда с просьбами разделить с ними круг вальса или полонеза, лишь любезно перекидывались парой фраз на тему того, что сейчас ставят в Михайловском театре, и что думает Павел Дмитриевич о современной поэзии. Будто чувствовали, что останутся без улова, да к чему горевать, ведь кругом столько статных лейб-гвардейцев, хватай любого и скачи в польке. От обилия красно-золотого рябило в глазах, а громкий гусарский смех порой перекрывал собой игру музыкантов; праздник жизни на фоне крестьянских восстаний и идеологии терроризма – практически русский «Декамерон».

- Негоже оставлять дам без внимания, Алексей Львович. Вон они как смотрят, почти что зверьем голодным, - смертное имя, так подходящее Ахерону, сидящее на нем так же идеально, как и его доломан, приятно и игриво обожгло язык. Ах, сорвалось-таки колкое замечание-намек, но Флегетон не поспешил перевести сказанное в шутку. Плевать, пусть хоть бабой сварливой назовет да засмеет перед честным народом, все равно ни одной из страждущих здесь девиц не достанется, - Княжна Ирэн страсть как хороша, порхает, как мотылек. Прислуга к концу вечера точно передаст тебе от нее записку, вот увидишь.

Трудно было держать себя в руках и не реагировать на провокационное действие Ахерона, но Флегетон был хорошим актером, а потому ничем не выдал себя, лишь улыбнулся отстраненно (со стороны казалось, будто поручик рассказал мужчине что-то презабавное). Никогда не надоедала рекам их игра в прятки и обманки, а уж сколько раз они находились на волосок от того, чтобы быть замеченными, когда тайно уединялись в первой попавшейся комнате прямо во время очередного раута – и не сосчитать. А сколько раз (вместе или поодиночке) становились свидетелями адюльтеров! Жгучий, возбуждающий запах ужаса обнаруженных любовников, прошивал тело подобием электрического разряда, накрывал с головой, словно снежной лавиной, кажется, Флегетон даже чувствовал, как каждый раз у него начинали полыхать щеки.

- Люди снова вспоминают покушение на императора, то самое, три года назад у Летнего сада, - огненная река понизил голос, чтобы ненароком не подслушали фланировавшие неподалеку аристократы. Каракозов, этот чертов смельчак, определенно войдет в историю как первый русский террорист, осмелившийся поднять руку на государя-императора, - Они боятся, что все эти «сборища», революционеры то бишь, снова что-то подобное провернут. Только посмотри, они все такие разодетые, улыбаются друг другу, танцуют – но от них страхом разит за версту. Чувствуешь, Ахерон, дорогой? Да-а, этот аромат ни с каким другим не перепутаешь, - Флегетон приглушенно посмеялся, ткнувшись губами себе в костяшки пальцев, а после резко повернул голову, ловя взгляд брата и почти соприкасаясь своим носом с его, - А нужно, чтобы боялись еще сильнее, после того покушения так ничего интересного больше и не произошло. Но мы ведь пришли сегодня не для того, чтобы слушать о террористах и экономическом кризисе, верно? – улыбнувшись, мужчина в очередной раз провел пальцами по заправленной за ухо пряди волос, касаясь бриллиантовой серьги, - Спасибо за подарок, дорогой, все на них так и пялятся. Принесешь еще шампанского? И пригласи уже ту девицу, что у рояли стоит, она себе либо туфли истопчет от переминания  с ноги на ногу, либо у нее глаза выпадут, так бессовестно тебя рассматривает.

+3

16

- Где те дамы, а где ты, душа моя, - посмеивается Ахерон, ничуть не смущенный ревнивой колкостью, что проглядывает соскочившим концом булавки – Флегетон очарователен в своем недовольстве, даром, что оба знают, кто с кем навеки повязан. Они друг другу не препятствуют в удовольствиях, и ревность милого брата для него словно пряность в привычной еде. До чего только у них не доходило, и это всегда веселило – порой, словно смертные, лаялись едва ли не насмерть – а после смеялись в голос. Временами – стонали, потому что завершать ссоры любовными утехами, кстати, придумали именно они.

Потому улыбка – чуть лукавая, искрой в карих глазах, с о смуглого лица не сходит. О чем беседуют Павел Дмитриевич и Алексей Львович, интересно? – окружающие обращают внимания на них ровно столько же сколько на прочих присутствующих. Людской интерес – он такой, словно волна морская, то набежит, то отхлынет. Не ручается Ахерон разве что за своих поклонниц, и, вероятно, поклонников, - он голову поворачивает, тянет воздух носом, ноздрями шевеля, будто ищейка, и хмыкает весело – на-адо же, от кого так славно тянет возбужденным интересом? А, пустое. Позже посмотрит, кому там не дает покоя его персона – но, посмотрев искоса в сгрудившуюся кругом ломберного стола толпу, все-таки поймал блеснувший, как край лезвия взгляд. Вот те на, господин граф фон Либен. Славная фамилия, кстати.

Но и к черту его, - Ахерон любовно смотрит на Флегетона, подмечая все – и чуть надутую нижнюю губу, которую прикусить хочется у всех на виду, чуть оттянуть, заставить раскрыть рот, ощутить влажный язык. «Хочу тебя целовать», - Флегетон возмущается а Ахерон ласково пялится. «Здесь, у всех на виду, а?» - как взорвется цвет славного петербургского общества, лицезря такое – ох-х, и жутко и славно одновременно представлять себе. Скорее всего, потом хтонические братья не сдержатся, но и означать это будет для них завершение игры. А такого себе пока позволить нельзя – потому придётся мечтами обойтись, лишь мечтами о влажных ласках дорогого брата, на которые он не только ртом способен.

- Хоть одна здесь с тобой сравнится, а, мой дорогой? – фарфоровой гладкостью кожи, блеском глаз, стройностью стана. Флегетон красив, но не как женщина – и это заставляет иных мужчин томиться непонятными желаниями, исходить ими так, что доносятся они, словно шлейф дорогих арабских масел, вон, аж с того конца бальной залы. Ну-у, разве только у Ахерона могут быть поклонники и поклонницы? Флегетону стоит только белой рукой повести, все у его ног тут же окажутся.

Все-таки из четверки братьев Рек они двое – самые обаятельные.

- А и пожалуйста, - прихватив с подноса официанта бокалы, он один вручает «Павлу Дмитриевичу». Шампанское отливает тем же блеском, что и безупречно уложенные волосы любимого брата. – Ненасытный ты у меня, а? – поди разбери, о чем именно посмеивается Ахерон, но они-то с братом точно понимают друг друга. Нужно, нужно, чтобы боялись больше, чтобы балы становились пышнее, а звуки мазурки – истеричней, чтобы пиры во время чумы заливались вином, чтобы люди прятались от страха, не зная, не подозревая даже, что тем сильнее распаляют его, подкармливают – на радость братьям-Рекам.

- Отсылаешь меня, а? Жесто-окий – сводя темные брови, шутливо стонет Ахерон вполголоса, якобы горестно. – Я б тебя затанцевал сейчас, оох как затанцевал, - продолжает нашептывать он, словно мурлыкая, прямо в изящное, бело-перламутровое ушко. – Ты бы у меня ног не свел, так затанцевал бы тебя, - скользнув взглядом по игривым ямочкам на слегка зардевшихся щеках Флегетона, он ему подмигивает – и легонько динькает бокалом, прежде чем выпить шампанское залпом.

- Но повеселиться никогда не мешает, - что там за девица? А, юная графиня Новосильцева – не такая уж и юная, по факту, перестарок, но когда оно мешало. Глаза у неё страстные, бархатные, и скорее на чуть угловатую, но отважную кобылу похожа, нежели на трепетную лань. Темно-каштановый локон игриво спускается по шее на ключицу, заставляя вести взором следом за ним, в великолепную ложбинку сахарно-белых грудей. Славная, мясистая добыча, обнажает клыки в улыбке Ахерон, и госпожа Новосильцева отступает на шажок. Поглощенная непристойным чувство. Но поздно отступать! – вальс уже рассыпается аккордами по бальной зале. Время танцевать, - на Флегетона Ахерон косится через плечо незаметно, подмигивает ему – не лишай себя удовольствий, мой дорогой, присоединяйся – они здесь все уже смертельно напуганы.

Отредактировано Acheron (2022-07-24 15:03:13)

+3

17

Флегетону становилось жарко, и вовсе не из-за шампанского или душной залы – из-за жгучих цыганских глаз, словно насквозь смотрящих, и слов бесстыдных (благопристойные девицы сразу попадали бы в обморок, если бы услышали нечто подобное, а он лишь улыбнулся шире, как если бы прочел прекраснейший анекдот или получил комплимент). Предательское тело реагировало на любое прикосновение, на любое оброненное словечко; щеки наливались румянцем, в горле сразу становилось сухо, как в далеких жарких странах, о которых в газетах пишут, а вдоль спины, будто кто-то невидимый проводил пальцами, слегка царапая и надавливая на позвонки. Не хватало еще потерять самоконтроль и прямо на глазах у напыщенных петербургских снобов схватить Ахерона за ворот доломана и поцеловать так, чтоб голова кругом пошла и ноги подкосились. Ну что вы, господа, в самом деле, прекрасно ведь знаете, что и такое в нашем обществе есть, и сами вы храните внутри себя постыдные желания любить кого-то, одного с вами пола – но предпочитаете перешептываться в углах или посещать закрытые тайные игрища под покровом ночи, вынарядившись в черное, как на похороны, надеясь, что чернильный цвет поможет слиться с длинными тенями улиц. Увы и ах, о подобном в приличном обществе не распространялись, а мужеложцы (великая Энодия, что за безвкусное слово) порицались и становились изгоями.

А Флегетону всегда было мало, как недостаточно было огню сожрать одно-единственное деревце в большой роще. Под молочной кожей у него клубилось губительное пламя, жадное и чудовищное, алчущее поглотить все, что находилось рядом, и набить бездонную голодную утробу. И так до тех пор, пока не упадет, обессилевший, на смуглую, блестящую от пота грудь Ахерона, или не растащит на мелкие клочки попавшуюся в когти жертву, перемазываясь кровью и кусками внутренностей. Дикой и необузданной, как огонь, была его природа, пожалуй, один только Коцит превосходил Флегетона в жестокости, с мясом вырывая победу. На пошлости возлюбленного братца хотелось зарычать утробно, глухо, взывая к мраку, что таился внутри, хотелось облизнуться, прикусывая губы до белизны и выступающих капелек крови, хотелось рвануть куда-нибудь, неважно, куда, схватив за руку и утянув следом. Да плевать людоед хотел на то, что скажут смертные – не ровен час, кто-то из них исчезнет навеки, а кого-то отыщут после без головы или разорванным пополам. Хотелось, да нельзя было. Ничего, душа моя, впереди еще целая вечность, сочтемся.

- Ты прав, дорогой, давай повеселимся.

От юной девы, вероятно, только-только начавшей выходить в свет, исходил сладкий аромат тревоги, не той, какая возникает от предчувствия чего-то нехорошего, наоборот, рожденной ожиданием судьбоносной встречи, той самой, про которую писали романтики в своих слащавых книжонках. Прелестница стояла, сложив на животе тонкие руки, и внимательно вглядывалась в толпу, будто ища кого-то, но Флегетон готов был спорить на что угодно, что она просто пыталась создать о себе впечатление. Неслышно, призраком скользнув к незнакомке, чудище, как полагает набившему оскомину этикету, пригласил девочку (кукольное бледное личико было таким невинным и юным, что кроме как девочкой ее назвать иначе не поворачивался язык) на вальс. Замешательство и волнение на девичьем лице быстро сменилось свойственным романтичным натурам смущением и любопытством – а Флегетону только это и нужно было, разбавить чудную мешанину эмоций, вихрившихся вокруг, будто декабрьская метель.

- Вы прекрасно танцуете, - дежурный вежливый комплимент, как будто по учебнику хороших манер, но улыбка девицы становилась все раскованней и смелее. Бедняжка, как мало нужно женщинам, чтобы почувствовать себя нужной, - Доводилось ли вам бывать в литературном салоне великой княгини Елены Павловны? Настоятельно рекомендую посетить их вечера, сердце подсказывает мне, там вы найдете то, что поможет вашей душе успокоиться, - Флегетон не любил раскланиваться и метать бисер, но за тем, как сменялись одна за другой эмоции на нежном лице, было так интересно наблюдать, что хтонь не могла отказать себе в удовольствии немного поиграть в благодетеля, - Если скажете, что от Павла Дмитриевича Шувалова рекомендации получили, вас непременно пустят в свой круг, - не все же им террор устраивать, иногда можно и доброе дело сделать.

Проводив партнершу до ее места (блестящие зеленые глаза взирали на Флегетона с жадным обожанием), мужчина собирался уже, было, присоединиться к столу господ и выведать что-нибудь новое о том, что предпринял император Александр Николаевич в борьбе с вольнодумцами, как вдруг был окликнут кем-то. Повернувшись на голос, бессмертный увидел молодого человека, невысокого, худощавого и тонкорукого – и едва сдержался, чтобы не искривить в недовольстве губы. Вновь тот приставучий! С неделю назад все ходил за Павлом Дмитриевичем, молил, за руки хватал, уверял, что наваждением охвачен и покой потерял, какие-то совершенно безвкусные стихотворения читать пытался (ведь я поэт, Павел Дмитриевич, обо мне скоро весь Петербург заговорит!). И ладно, если бы хотел, чтоб Флегетон подсобил ему пробиться к творческой интеллигенции или напечататься в «Отечественных записках», так хватало у мужчины наглости волочиться за рекой, как псина во время гона, о каких-то там возвышенных чувствах лепетать.

- Павел Дмитриевич, и вы здесь! Как хорошо это, как славно. Павел Дмитриевич, говорить с вами хочу, вы простите меня за то, прошедшее, я несдержан, вот и напугал вас, - «поэт» говорил раздражающе быстро, сбивчиво, - Вы не в обиде на меня? Прошу, помиримтесь, Павел Дмитриевич!

- Я не обижаюсь на вас, Федор… - Флегетон говорил как можно мягче, но глазами искал средь мелькающих гусар Ахерона.

- Как это славно, Павел Дмитриевич! Скажите, это правда, что вы к революционерам примкнули? Это вы правильно сделали, это вы на благо Руси стараетесь. Представьте меня товарищам, я тоже хочу с царской тиранией бороться! Бок о бок с вами, Павел Дмитриевич, - холодные и влажные пальцы попытались сомкнуться на запястье Флегетона, отчего тот резко отстранился и уставился на собеседника полыхающим злостью взглядом.

- Что за вздор вы несете? У вас, должно быть, бред, вы больны. Оставьте меня в покое, - смертные, находившиеся рядом, вдруг засуетились и начали оглядываться по сторонам, чувствуя невесть откуда тянущуюся угрозу. Наверняка Ахерон уже почувствовал, как дохнуло в воздухе яростным жаром, и с минуты на минуту он возникнет рядом, высокий и грозный. Идиоту явно не мешало укоротить язык, дабы не болтал лишнего.

+2

18

Братья-Реки тонко друг друга чувствуют, тоньше, чем пальчики вон той симпатичной арфистки – туго натянутые на золоченую раму струны; Ахерон, не меняя выражения лица – ласкового оскала, поворачивает голову к искрящейся под каскадами хрустальных люстр бриллиантовой  толпе: где там алмаз души его, милый братец, на что взъярился? Зная Флегетона – что-то серьезное, это дорогой Коцит вспыхивает по любому поводу, но даже у его вспышек есть оттенки, которые Ахерон также различает. Что до любезного брата Стикса, то он словно змеящийся холодным шипением сквозняк; Флегетон же ощущается короткой вспышкой протуберанца.

Недаром же Огненная Река; Ахерон посмеивается, скользя сквозь толпу с проворством и неспешностью текучей воды. Волосы цвета бледного золота замечает сразу же, равно как и какого-то трущегося возле милого брата типа. «Надо же, давно тебя было не видать», - некий интеллигентишка, возомнивший себя светочем, во-первых, поэзии, а во вторых – революции. На второе Ахерону было ожидаемо плевать, а вот за второе брала обида – поэзию он любил. Ну а еще…

- П-поручик Голицын… м-мое п-почт… - замямлил, заквакал интеллигентишко, когда Алексей Львович вырос подле него улыбающейся пышноусой громадой.

- А и мое почтение вам, Федор, Феденька… как вас там? – улыбка Флегетона очаровывает, манит, поддразнивает – улыбка Ахерона же располагает к себе, облекает доверием. Ну-у, что не так, любезный Федор… ах, Петрович, здравствуйте. Надо же, какая встреча, - тот не помнит, имел ли честь быть когда-нибудь представлен Алексею Львовичу, но над этим ум смятенный и не задумывается. Флегетону Ахерон незаметно подмигивает – душа моя, я все понял. Даже если не совсем – касается его ладони будто невзначай.

- Ну-ка, - пробегающему мимо молодцу с щеголеватыми усишками, - корнет Оболенский, налейте вина, - посмеивается, вручает любезному Петру Федоро… ах, Федору Петровичу бокал с рубиново-красным крымским. Выпьем! Цепкий взгляд у Алексея Львовича, но такой ласковый, понимающий, прижимающий, что несчастному недопоэту и деваться некуда, кроме как подчиниться.

- Надо же понимать, друг мой любезный, что есть вещи, о которых говорят вполголоса. Удачно, что мы встретились, а, Павел Дмитриевич, скажите же, голубчик? – а то мало ли, что еще стал бы нести этот тип о них, вхожих не только в ряды народовольцев, но и высший свет. – Вы по приглашению, Феденька? А через кого? – ага, ясно, что за курва тут еще носом землю роет. Голубых мундиров Третьего Отделения еще только не хватало – это глупенький Петр… Федор Петрович думает, что его товарищ направил. Ну, товарищ – только провокатор. А где остановились? Ставропольская? Ох, как славно там было давеча, а! Ну, с полком стояли…  Хорошее место, да…

В гостиницу потом наведаться придется, подчистить за господином недопоэтом все, что может навести на Ахерона с Флегетоном. Мало ли, заметка какая, планы, дневники – очень любит интеллигенция оставлять какие-то заметки. По ним как по писаному затем и вычисляют.

- Но вы и правы, Федр Петрович, друг мой. Обо всем верно догадываетесь, - улыбка двусмысленная, по-прежнему ласковая, а разгоряченной после душной бальной залы кожи касается легкий морозный ветерок. Федр Петрович вздрагивает, прижатый к стене, ахает, словно девица, которую прижал бравый гусар.

- Вы же… н-нет… вы этого не сделаете, - прямо здесь, за стеной – танцуют, ликуют, радуются жизни на своем пиру во время чумы. Невозможно поверить в то, что умрешь, верное? – Ахерон раздвигает темные губы, обнажает клыки.

- Не волнуйся. Больно не будет. Будет хорошо, - мурлычет он, приближаясь к колотящейся яремной вене. Ох, будоражит его это всего сильней, аж под гусарскими рейтузами словно камень раскаленный! Напряженная, пахнущая испуганным потом кожа лопается, Ахерон всасывает первую плеснувшуюся прямо в рот ему кровь жадно, как свежие сливки. Пьет, пьет, пьет – ах, да какой там корнет Оболенский с его вином, разве можно сравнивать?

В темную галерею задувает холодный ветер; Ахерон с приглушенным стоном удовольствия запрокидывает голову.

- Угостишься, мой дорогой?

+4

19

Рядом с Ахероном огненная река чувствовал себя в безопасности; знал, что любимый брат всегда вовремя перетянет на себя инициативу и сгладит острые углы там, где Флегетон, наоборот, заточит их еще острее. Людоед любил, когда играли по его правилам, когда поддавались на провокации и позволяли мужчине манипулировать ими, дергать за невидимые ниточки крестовидной ваги. Флегетон улыбался чистой, невинной улыбкой херувима с иконы, обрамленной свечами и розами, а сам незаметно тянул за край веревки-ловушки, стягивая в плен крепких узлов наивных смертных, павших жертвой его обаяния. Но надолго чудовища все равно не хватало, и как только выбранная жертва надоедала Флегетону, он сворачивал свои игрища и избавлялся от опостылевшего товарища или поклонника. Но в отличие от Коцита, который прибегал к кулакам сразу, как только у него заканчивались аргументы, огненная река предпочитал решать проблемы чужими руками. Ведь всегда можно было скорбно опустить глаза в пол или, напротив, томно прикусить губу, сетуя собеседнику на «страшную неприятность» - и вот уже попавшему в немилость брошен вызов на дуэль или загнана в проулке под ребро бандитская заточка.

Особенно Флегетону было любо, когда от досадных проблем он был избавлен руками Ахерона, могучими, как тиски, неумолимыми и горячими, как раскаленный на огне кусок металла для ковки. Его брату доверяли, как доверяет неразумное чадо, которому внушила маменька, что старшие всегда умнее и сильнее, и нужно уважать и любить. Было в чуть грубоватом глубоком басе Ахерона что-то, что заставляло покрываться мурашками, слушать его, открыв рот, быть готовым следовать за мужчиной хоть на край света. Хотелось прыгать перед ним, подобно дрессированной собачке, припасть к ногам и заскулить в благоговении, потереться щекой о крепкое бедро. Флегетон так и сделал бы, не будь вокруг столпотворения, но все, что реке оставалось делать, это стоять рядом и незаметно кусать изнутри губы и щеки, чувствуя, как Ахерон, слово за словом, пробивал защиту горе-поклонника, обнажал его хрупкую, дрожащую, исполненную низменными желаниями, сущность.

Попалась рыбка на острый крючок. С педантичностью следователя, но вежливостью интеллигента, мужчина выуживал из тщедушного смертного информацию, копая все дальше и глубже, пока не ухватился, наконец, за нужное. Ни один мускул не дрогнул на смуглом красивом лице Ахерона, но Флегетон ощутил, как встрепенулась в раздражении его аура – дело серьезное. Пора было кончать с обменом любезностями. Сразу вслед за удалившимися из залы братом и смертным (ах, какой пылкой беседой были увлечены эти двое, ну словно товарищи, встретившиеся после долгой разлуки) река не пошел из соображений приличия и чтобы поддержать игру в маскарад чуть дольше. Флегетон взял с подноса любезно предложенный бокал с шампанским, быстро подмигнул какой-то даме, взиравшей на него поверх раскрытого веера (женщина мгновенно спрятала лицо, успев дать людоеду возможность заметить смешливые морщинки в уголках глаз), вежливо отказался от предложения присоединиться к джентльменам в карточной игре (помилуйте, из меня такой плохой игрок, что уже к концу партии я проиграю все состояние и останусь в одном исподнем), но постоял несколько минут, понаблюдав за ходом игры. Шумную бальную залу Флегетон покинул только тогда, когда ощутил в воздухе тонкий аромат крови, сплетенный с запахом безысходного стыдливого страха.

Развернувшееся перед глазами было прекраснее, чем полотна Караваджо и Веласкеса, чувственней, чем музыка Моцарта, интимнее, чем исповедь в церкви. Ахерону был к лицу его способ умерщвления – сколько страсти было в том, как он прокусывал тонкую нежную кожу на шее, припадал к ранкам губами, будто целуя. На долю секунды Флегетон даже почувствовал укол ревности от того, что не находился сейчас на месте побледневшего юноши. Ах, глупый, он даже не понял, какой чести удостоился! Главное, что перед тем, как отдать богу душу, он успел как следует порадовать возлюбленного братца вкусом своего смущения и тревоги.

- Спасибо, дорогой, - Флегетон оказался рядом мгновенно, чуть оттесняя бедром Ахерона, но вкусил крови немного, лишь вежливо пригубил, долго и медленно смакуя и облизывая окрасившиеся алым губы. Вкусу не хватало немного утонченности, но все равно было аппетитно. Наедаться до отвала в планы на вечер у Флегетона не входило, но отказаться от угощения он бы ни за что не посмел. Горящий взгляд остановился на губах брата,  на залитом кровью подбородке, и ни одна сила в мире уже не могла остановить людоеда – приподнявшись на носках, Флегетон широко мазнул влажным горячим языком по устам Ахерона, слизывая пунцовые капли, - Алексей Львович, как неаккуратно…

Поцелуи с привкусом крови били в голову сильнее любого шампанского, любого крепкого алкоголя, какой только могли придумать люди. Прижимаясь к Ахерону, огненная река каждой клеточкой тела ощущал его возбуждение, и не только ощущал – способствовал тому, лаская мужчину горячими пальцами и ладонью, позволяя языку-щупальцу на ней беспорядочно блуждать по тонкой ткани гусарских чикчир. В любой момент в галерею могли войти посторонние, прекрасный вечер рисковал обернуться кровавой расправой и грандиозным скандалом на всю столицу, но Флегетон и не думал прерывать ласк, наоборот, агрессивнее впился в желанные губы поцелуями. Успевшее остыть тело юноши тяжело оседало, мешая, как ярмо на шее – людоед отпихнул труп, отчего тот неуклюже съехал по стене вниз, будто человек был смертельно пьян. Никто и не заподозрит, что гость мертв, пока не подойдет ближе. Да и кому до него будет дело: наверняка празднующие смертные, ощутив  внезапно вспыхнувшее плотское желание, не думали теперь ни о чем другом, кроме того, как уединиться друг с другом подальше от любопытных глаз и предаться порочным страстям.

- Хочу угоститься тобой, дорогой, - прихватив Ахерона за пояс брюк, Флегетон потянул его за собой в первую попавшуюся комнату. Внутри царила полутьма (свечи в настенных канделябрах почти догорели, и никто не спешил их заменить) и духота, кое-где угадывались очертания мебели, наверняка чей-то рабочий кабинет, хотя какое сейчас это имело значение. Толкнув Ахерона в кресло, обитое, если судить на ощупь, бархатом, людоед резво оседлал его бедра (от излюбленных привычек избавляться было чертовски сложно), нетерпеливо поерзал и расплылся в широкой сверкающей улыбке, - Ахерон, милый, тебе в таком виде сейчас нельзя идти к людям, невесть бог, что подумают. Давай я помогу тебе.

Флегетон ловко сполз на пол и устроился между разведенных колен брата. Это был не первый раз, когда он ублажал Ахерона ртом; понимал, что нравилось дорогому брату, знал, как смертные знают наизусть «Отче наш», когда нужно действовать медленно, старательно обводя языком, когда чуть напористей, плотно обхватывая губами, в какой момент подключить тонкие пальцы и демонический язык, размазывая слюну и предэякулят. Ахерон непременно схватит за волосы, отчего Флегетон зашипит, но сменит негодование на милость, услышав глухой довольный стон. Непременно толкнется бедрами, заставив огненную реку вздрогнуть и кашлянуть с непривычки (чертово людское тело, ну до чего же ты неудобное), вонзиться в ответ ногтями в чувствительную кожу внизу живота. Но все же в каждом жесте, в каждом стоне – ощущалась любовь и привязанность. Крепкая, порой дикая и немыслимая, бессовестная и греховная, но всегда взаимная.

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » ведь с безумца и спроса нет