ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Тяжелее тем, кто остается


Тяжелее тем, кто остается

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

nanami & shoko & etchttps://i.imgur.com/EsQ1pk6.png
Тяжелее тем, кто остается


Тем, чей силуэт застыл в окне.
Каждый шорох эхом отзовётся
В этой громкой и кричащей тишине.

+2

2

Тропические рыбки мелькали в прозрачной голубой воде, задевали босые ноги то головами, то плавниками и хвостиками, похожими на мокрые птичьи перышки. Волны бормотали лениво, шелестели вполголоса, неспешно набегая на берег.

Это отлив, сейчас отлив – ослепительно белый песок прочертила долгая, сколько хватало взгляда, линия прибрежного ожерелья. Ракушки, морские звезды, обломки кораллов, водоросли, медузы, крабы… отлив же, почему тут рыбки? – рыбка распахнула губастый рот, глядя неподвижными круглыми, черными глазами, огромная, как карп из японской легенды. «Карп?» - что-то стронулось в спине, перещелкнуло, как у старика. «Старика?» - на ладони не было кожи, когда он поднес её к глазам. Только переплетения мышц, словно в анатомическом атласе, белые полосы сухожилий, опоясывающий белый ремешок удерживателя разгибателей. «Что?..» - море зарокотало громче. Ветер дохнул сильнее, трогая лицо неожиданно горячим воздухом; захлопали разлапистые листья пальм, засвистело что-то тревожно над головой.

Рыбки под ногами всплыли кверху брюшками – белёсыми, мертвыми, неожиданно яркими во вдруг надвинувшихся сумерках. Шторм, будет шторм, - рука без кожи не чувствует, как по ней сеет мелкий песок, как ее окатывает водой до локтя. Море утягивает за собой – уносит оплывающий песок из-под вязнущих в нем ног, не дает выбраться. Рука без кожи хватает воздух, вдруг пропитанный дымом, гарью, смертоносным потоком огня, которым вдруг делается море – это лава. Рыбки вспыхивают и сгорают с коротким шипением, а боль заполняет всё, мощным ударом волны.


«Я так не хотел возвращаться», - Хаибара указывает на стену – белую стену больничной палаты. Сюда не хотел? – «да, Ю. Вообще – не хотел», - тот чуть лукаво щурится: ну, ну, что ты такое говоришь. Ты хотел вернуться, потому что было, к чему и к кому. Кенто пытается закрыть глаза, но не получается. Ю по-прежнему перед ним, с ним, над ним. «Не хотел возвращаться», - тупо повторяет Нанами, ощущая себя словно прибитым гвоздями к койке, на живое тело, на живую плоть. «Не хотел», - но словно мышцы на руке без кожи, словно сухожилия, подчиняющиеся нервным импульсам – пущенному по ним электрическому току, начинают шевелиться мысли и привязанности. «Я хотел остаться», - но песок далекого пляжа превратился в стекло, море высохло, а рыбки превратились в пыль.

Ю берет его за ладонь, улыбается. Что-то говорит – но Нанами уже не слышит, только пытается схватить ускользающее ощущение, сжать пальцы, поймать руку, сказать, сказать, как много для него значило всё, и что он никогда…

Запах дыма заволакивает всё. Чудовищная боль разрывает левую половину тела. Нанами не может дышать, дергается, вызывая новую волну агонии, и все-таки выпускает руку Хаибары из своей. Нет, забери меня! – но беспощадная боль возвращает его, не дает услышать ответ, а гаснущее зрение выхватывает только прощальную, слегка печальную улыбку.

Снова пахнет дымом. Снова пахнет… чем-то, что страшно себе представить. Снова боль сковывает, вгрызается, голоса нет, чтобы застонать. Кажется, он что-то слышит.

Кажется, даже чувствует чьё-то приближение. Свет нестерпимо режет глаза, глаз? – фокус зрения смещен. Темно или светло? Почему все крутится и плавает, будто он смотрит сквозь толщу воды? «я же умер» - точно, тогда он умер, разлетелся… или упал? Так нелепо.

Рядом с ним кто-то есть.

- И… - выдавливает из себя хрип, не зная, кого зовет, к кому обращается – в голове ослепительными осколками разлетаются, словно взрывами, три имени. Ино Итадори Иеири.

Это она.

- Шх… - «Шоко-сан», для друзей, для дружеских попоек, для молчания.

«Я жив?» - это ее обратная техника, она спасает, она возвращает, она…

- Что… сх… все… ми… - чуть дрогнувший палец – как взмах руки, хрип в горле – его крик. Что со всеми, что случилось, кто жив, кто погиб, почему не погиб я? – под судорогу боли, снова пригвождающую к больничной койке, Нанами вдыхает судорожно, рефлекторно – и опять теряет сознание.

Отредактировано Nanami Kento (2022-05-23 04:08:47)

+2

3

Хрипы за спиной рождают облегченный вздох.
Справился, вылез из той тьмы, в которую попадают, но не всегда возвращаются. Шоко прикрывает глаза на минуту, ей видится начало этого невероятного путешествия на тот конец света и обратно, и руки вновь потеют, потому что сил оставалось = буквально, нисколько.
Когда в руки попадает кто-то тебе очень знакомый – делаешь все не так машинально, как обычно. Эмоции в глубине души что-то задевают, посылают импульсы воспоминаний, молчаливые переглядывания, понимающий звон рюмок. Эмоциям тут не место – это знают все. Их сжечь надо раскаленными щипцами и заткнуть далеко внутрь себя, что она и делает, принимаясь за работу.
Она уже решила, что проспится всю следующую неделю даже не отвечая на звонки, даже если весь мир канет в бездну – разве он уже не канул? Чертов Сатору, разве не ты та грань, отделяющая наш мир от хаоса?
У Шоко выбили воздух из легких – Годжо Сатору захвачен.
У Шоко выпал скальпель из рук, и, всего лишь на мгновение, задрожали руки – Годжо Сатору захвачен.
Как же вы надоели, чертовы оболтусы, как же вы бесите – Сатору, Сугуро.
А после? Сибуе стала напоминанием ужастика, в котором ей пришлось ей пришлось сыграть, да окунуться не по запястье, а залезть целиком, нырнуть с головой, едва выплывая, чтобы вдохнуть свежий воздух.
Шаманы сменялись один за одним. Палата с раненными множилась, энергия падала, а под глазами залегали круги все темнее, чем выглядели они обычно. Звук молнии черных пакетов для тех, кто уже никогда не откроет глаза, и вновь новые поступления, сменяющиеся скальпеля, и заляпанный кровью халат.
[indent] - Тш-ш-ш, - окурок летит в пепельницу на подоконнике, их там за одно только утро уже слишком много, поделать с этим сейчас ничего нельзя, придется начинать сначала, снова бросать курить, словно испытывать невыносимую ломку по никотину, - Побереги силы, знаешь такое выражение? Я собирала тебя по кускам.
Нет, может и не по кускам, но шансы застегнуть молнию черного пакета над увеченным телом Кенто Нанами были слишком велики.
Шоко берет со стола стакан с водой, садится рядом, поднося к потрескавшимся губам трубочку, которую заранее кинула туда для удобства.
- Маленькими глотками, совсем тихонечко, хорошо? – предупреждение, потому что им сейчас ничего делать нельзя резкого, большого, тяжелого, - Я все расскажу, только резких движений не делай, пожалуйста.
Без пожалуйста. Он перенапрягается, зрачки бегают по комнате, он явно ещё не здесь, и Шоко не удается перехватить это ускользающее сознание.
- Да черт тебя дери, Кенто, - шипит женщина, отставляя стакан на место, проверяя пульс, и мониторит его состояние несколько минут, после которых вновь уходит, давая организму ещё немного восстановиться, проспаться, и прийти в себя.
О нем спрашивают, многие спрашивают. Верхушка хочет отчеты, а она лишь отмахивается от всего этого сумасбродства, которое началось с тем же часом, как и понимание, что Сатору Годжо больше не стоит над их головами – час пробил, с катушек послетали все, а вместе с ними и головы всех неугодных, где последним в списке значился смертный приговор.
Шоко в это лезть не хочет. Какая разница, если её не спросят? Какая разница, если список последних близких людей записан в смертники? Она закрывает свои двери на тяжелый амбарный замок, а ключ выкидывает в самое глубокое болото, в такое темное и страшное, что навряд ли кому-то в здравом уме захочется лезть в него за ним.
Шоко хитрая, она-то не боится, подвернет рукава, снимет туфельки на каблучке, да прыгнет без особых раздумий, а что если.
Проходит ещё несколько дней, парочка бессонных ночей, и она вновь у кровати уже насильно приводит в сознание спящего.
[indent]  - Я знаю, как ты не хочешь, но пора, - реакции на свет, едва уловимые движения пальцев, Шоко замечала все, - У меня и без тебя работы полно, а теперь ты ещё должен мне не просто бутылку, но и компанию,- а ещё пора переводить его на другое питание, а ещё кому-то правда пора вставать.
[indent] - Слышишь же? Годжо захватили, и теперь он предатель и смертник, мы понесли потери, на улицах кровавое месиво, - первое, что говорит она, надеясь, что этот факт хоть как-то его пробудит, как можно дальше оттягивая момент с пропавшим Итадори. И это не говоря о тех, кто был убит, и кто был ранен также ужасно, как и сам Нанами. Шоко не глупая, она все слишком понимает. Донесения о Суккуне, о том, что случилось на самом деле, да прибавление характера самого парня… Все ли хорошо с ним? Есть ли рядом человек, который погладит по плечу и просто скажет – все хорошо, это не ты.
Ему тяжело, Шоко не глупая, чтобы не понять.
А ещё тяжелее говорить о ребенке, который в таком возрасте переживает столь тяжкий груз. И вообще-то делать она этого сейчас не должна хотя бы потому, что Нанами не до конца восстановился, а лишние тревоги только усугубят положение.
Шоко откидывается на спинку кресла, чуть тянется, разминая затекшие кости, слушая каждый треск, каждый хруст. Окно приоткрыто, на подоконнике пепельница с едва докуренной сигаретой, на пальцах ощущаются легкие нотки табака.
[indent] - В Сибуе нам дали настолько мощный пинок, что мы всей командой покатились в ад.

+1

4

«Если я жив, то почему?» - вязкой темнотой, в которой плавает нечто, даже не сознание не похожее, заполняется тело – непониманием. Он помнит протянувшуюся к нему залатанную руку, усмешку – помнит собственное понимание, знание того, что увернуться не сможет. И защититься – тоже; проклятой энергии не осталось, было только облегчение и сожаление. «Дальше ты сам, Итадори».

Прости, что взваливаю это на тебя. Становлюсь для тебя проклятием. Еще одним – вдобавок к прочему грузу, что мальчик уже несет на своих плечах. Вдобавок ко всему… - вязкая тьма вздрагивает, идет рябью – словно в кадре из старого аниме на водную гладь падает капля воды. Расходящиеся круги вызывают резонанс, эхо, бьются обо что-то, встречают сопротивление. Пределы. Границы – это его собственное тело? – боль возвращает к жизни. Энергия, струящаяся откуда-то сверху, кажется очень-очень знакомой. Давно он… давно не было так. Она сердится – раздражена, устала, запирает глубоко в себе это чувство, но оно прорывается, читается в прикосновениях. Все, что Нанами сейчас способен воспринимать – это колебания проклятой энергии, которые смешиваются с его собственной – теми самыми отголосками, шевелят его, раскачивают, заставляют ослабевшее сердце биться сильнее, резче, даже через боль.

Потолок больничной палаты скошен. Фокус взгляда нарушен – Нанами понимает это примерно на вторую секунду после того, как открывает глаза. Левая сторона тела и головы кажется отсутствующей, но это едва ли не лучше, чем то его… первое пробуждение. Тогда он не чувствовал ничего – или не помнит?

Неважно, наверное. Слушай, что она говорит. Цепляйся. Понимай, - смаргивает, под застоявшееся в легких желание откашляться, но даже попытка вдохнуть поглубже становится пыткой, адской, опасной болью – будто если он вдохнет поглубже, то в груди непременно что-то снова лопнет.
Фокусирует взгляд на Шоко – на белом халате, темных волосах. Запах сигарет пополам с духами и формалином, прохладные пальцы. Да. Я тебя слышу, - сглатывает воду, которая медленно проливается в горло, очень плавно, снова, боясь что-то сдвинуть или стронуть в себе.

- Пх… по… мню. Про… Гдж… о, - это случилось еще до того, как его почти сожгли заживо. Его, Нанами. Кто был еще? Маки и Наобито Зенин, что с ними? Итадори? Ино? Остальные? – мощный пинок, они все в аду, вот оно как. Кто за этим всем стоял? – Нанами сам не замечает, как тревога помогает мышлению проясняться. И даже рука двигается – но только правая.

- Сколько… угодно… б…тылок, - конец фразы падает. Он закрывает глаза, глаз, стараясь не думать о левом веке, которое вообще не реагирует на сигналы тела. Ослеп, покалечился? – нет, не думай. Не проваливайся.

- Ты ведь меня… соб… рала, – кто, если не Шоко-сан.

- Итадори… что… с ним? Он последний… кого я… помню, - прорубившись сквозь орды проклятий, пришел на помощь, или просто шел за смертью? – поди разбери. Нанами пытается все-таки вдохнуть, рефлекторно – ребра отзываются болью, кашель душит, выбивает из него все силы, почти снова лишает сознания, но в нем, как будто сквозь запекшуюся черную корку, прорывается – совсем слабым проблеском, но проклятая энергия. Его, Нанами, энергия. Впору порадоваться, но у него и на это сил нет – тяжело падает, обмякает, обессилевший.

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Тяжелее тем, кто остается