ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Magic in my bones


Magic in my bones

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Violet VS JinXhttps://i.imgur.com/tTXOjwV.gifhttps://i.imgur.com/3FrT1aM.gifMAGIC IN MY BONES


Голоса в голове затихают вместе с громким БУМ и БДЫЩ, с которым осыпается здание совета Пилтовера. Можно было бы сказать, что после этого все уже не будет как прежде, пилтошки, и раньше совавшие нос в Заун, теперь будут маршировать по улицам, пойдут войной, пытаясь выжечь все и всех на своем пути, но... ей все равно. Ему было бы нет, ей, но не Джинкс. Ведь голоса стихают ненадолго, а после скребут, скРебУт, ТЕРЗАЮТ!!! Что ОНИ могут знать о жидкой боли, что течет по венам?! Что ОНИ могут знать о том, как всю жизнь почти сходить да? НеТ! с ума?!
Им неизвестно ничего. Но нам с тобой, Джинкс, это все не впервой ведь так?

Отредактировано Jinx (2022-06-06 14:18:00)

+3

2

К запаху химикатов, привычному для выходца из Зауна, примешивается вонь палёных покрышек и едкого дыма: с той стороны обветшалого дома идут жестокие уличные бои, звучат взрывы, а на смену им — крики. С той стороны миротворцы палят в заунцев, давят и топчут их, покоряют и ставят на место, суют мордами в грязь и глушат винтовками, самых ретивых расстреливая в упор. С той стороны пилтоверцы не знают жалости, и там они уничтожают абсолютное зло, там вычищают, выжигают грязь, посмевшую посягнуть на их блистательный дворец. С той стороны заунцы зубами срывают с пилтошек панцири, подрывают миротворцев на самодельных гранатах, расстреливают их из оружия, годами запрещённого в верхнем городе, и вспарывают их, как мешки, набитые дерьмом.
С той стороны Пилтовер и Заун пускают кровь и мстят, изничтожают и в слепой ненависти рвут на куски. Там, с фасада заброшенного дома, от ветхой улицы вскорости не останется ни следа.
Вай больше в это не вмешивается. Поглубже прячась в капюшон, она суёт руки в карманы ворованной куртки и торопливо пересекает подворотню за подворотней, двор за двором. У неё нет ни времени, ни жизней столько, чтобы растрачивать их в каждой уличной потасовке, что встречается ей по пути. Сквозь хаос, поглотивший подземный город, она, состроив мину мрачнее тучи, просто идёт вперёд, расталкивая тех, кто рискнёт встать у неё на пути.
У Вай нет ни оружия, ни жизней столько, чтобы каждый раз ставить их на кон в бесполезных боях. Миротворцы её не испугаются, заунцы не послушают: ей нечем примирять враждующие стороны, кроме крепкого кулака и громкого крика, и этого, увы, не хватит, чтобы всех заткнуть. Поэтому она просто проходить мимо, болезненно корчась каждый раз, когда с той стороны доносятся истеричные крики: может, женские, а может, детские, вдовы, сироты или чьей-то сестры. Вай нечем им помочь сейчас, а потому она, стыдливо отворачиваясь, сворачивает на улицу ещё спокойнее и темнее.
Вай гнёт голову, выглядывая исподлобья, но замечает по пути лишь бородатого мужика, блюющего куда-то за угол: пускай вдали гремит война за выживание, это не повод не ужраться в хлам. Лишь проходя мимо, Вай замечает неестественный цвет этой рвоты, и морщится в омерзении при виде сиреневого отлива.
Заун корчится в судорогах от мерцания, пока ему пускают пули в брюхо.
Вай и от этого отворачивается. Поднимаясь по железной лестнице, кривой и скрипящей, она оказывается на уровень выше и, свирепо сопя, топает дальше мимо изломанных перил, не глядя на дома внизу. Она идёт так, будто знает, куда. Спешит, будто её где-то ждут, будто она не наобум идёт туда, куда ведёт её одна лишь из догадок, нескольких в её списке. У Вай как будто бы есть что-то за душой, кроме потерянности бешеной собаки, мечущейся по родным дворам, у Вай как будто что-то есть внутри, кроме желания в беготне загнать себя и выветрить гнетущие мысли. Пока она видит дорогу перед собой, пока она впивается в неё глазами, и пока ноги несут её так, что Вай только и успевает, что дышать — пока есть что-то, что отвлекает её от тяжёлого осознания и страшный подозрений, она идёт.
Чем ближе подбираются самокопания, тем Вай сильнее ускоряет шаг.
Она не хочет думать о том, что происходит, кроме того, что ей нужно это остановить. Не хочет думать о Кейтлин, кроме немого обещания помочь ей, но по-своему и вопреки её желанию, и не хочет думать об Экко, кроме надежды на то, что он и его ребята сумеют переждать самое пекло. Вай не хочет думать о Джинкс и заставляет себя думать только о Паудер. Чувства к ней — к девочке из прошлого, к родной и маленькой невинной сестре — по крайней мере ясны.
Вай судорожно выдыхает на ходу. Паудер, Паудер, большая младшая сестра посреди подорвавшейся помойки, одна единственная, в очередной раз пропавшая, не давшая Вай шанса ни на обещания, ни на объяснения — ей становится дурно при мысли о ней, ей херовеет до скачущего под грудиной сердца, загнанного то ли беготнёй, то ли тревогой. Что с ней сейчас? Цела? Жива так точно: за это Вай почему-то не переживает, уверенная в то, что всё, что её ждёт, будет похуже смерти.
Посреди одержимых мыслей о Паудер встревает девчонка с неоново-розовым глазом и усмешкой маньяка, которой она отвечает на выстрел ружья — Вай от этого воспоминания отшатывается, как ошпаренная, и затравленно оборачивается, будто предчувствует удар из-за спины. Она уже выдёргивает забинтованную руку из кармана и стопорится на месте, но в переулке оказывается пусто, тихо и темно. И нет ни психопатки с пулемётом, ни Паудер, никого. К сожалению — или к счастью.
Вай и сама уже не в себе, но за привычной для неё враждебностью не каждый это распознает.
От бывшего, самого первого родного дома остаются одни лишь развалины. Наполовину уничтоженные взрывами, на другую — разграбленные, ободранные и обгаженные, они не вызывают у Вай трепетных чувств. Застревая неподалёку, она какое-то время в упор разглядывает мрачную хибару: знакомые очертания, и ничего, что шевельнулось бы внутри в ответ на их вид. Смотреть на изуродованную «Последнюю каплю» было больнее, а это… Обломок далёкой-далёкой жизни, из которой Вай уже столько потеряла, что старый дом — это меньшая и самая незначительная из утрат.
С ним связано больше боли, чем радости.
Какая-то худощавая туша пытается пролезть через обломок стены, но Вай не сразу это замечает: существо, несмотря на человеческие очертания, больше похоже на огромного земляного паразита, тянущего свои дрожащие клешни к выбитому окну.
— Эй, ты! — скидывая капюшон, задиристо окликает Вай, но существо не реагирует, неуклюже пытаясь перелезть через наполовину отсутствующий подоконник. — Отошёл от дома, мудло!
Мудло по-прежнему не реагирует, настырно забираясь на подоконник, и тогда Вай ускоряет шаг. Хватаясь со спины за тряпьё, служившее ему одеждой, она резко дёргает и роняет чужака на землю. В ответ на мычание — бьёт смачно кулаком по роже. И ударила бы ещё и ещё, но человекоподобный уродец ей не сопротивляется, а лишь бесчувственно пускает сиреневые блестящие слюни. Вай с омерзением отряхивает руку, будто измазавшись в дерьме: торчок на мерцании, обдолбавшийся настолько, что эта дрянь сочится у него изо всех щелей, уже не может ни встать, ни соображать, и марать об него кулаки она брезгует. Пихая его ногой, Вай переворачивает торчка набок и толкает подальше от стены, забираясь в дом вместо него.
Внутрь свет пробивается только от уличного фонаря. Сквозь дыры в стенах, отсутствующие двери и выбитые окна, он слабо освещает грязные полы, усеянные осколками стекла и штукатурки. Внутри ожидаемо пусто, как будто дом этот покидали не бегством, а мирным переездом: из мебели на своих местах остаются только древние погорелые комоды, но ничего хоть сколько-нибудь стоящего внутри нет. Осторожно осматриваясь в поисках непрошенных обитателей, Вай минует первую комнату, служившую им и кухней, и родительской спальней, и попадает во вторую.
На остатках дверного косяка старые метки: повыше горделивое «Вай», а ниже задиристое, с вызовом — «Пау». И так несколько раз: они мерились чуть ли не каждый месяц, но Вай всегда оказывалась впереди, после замеров невинно пожимая плечами в ответ на возмущения. Сейчас, касаясь зарубок пальцами, она едва заметно улыбается сама себе с тоской. А после — медленно приподнимает взгляд, прослеживая путь синей косы вдоль пола.
Пау-Пау в самом деле здесь.
Вай не сразу поднимает глаза, а когда осмеливается, видит перед собой не девушку, а мрачную тень, разрисованную яркими метками, всему миру будто бы напоказ выставляющими веселье. Пальцы сами собой соскальзывают с косяка: Вай выпрямляется в дверном проёме комнаты, которую они с Паудер в прошлой жизни делили на двоих. Здесь от них больше всего: памяти и отметин, рисунков на стенах и подписей, добавлявших красок их убогому мирку. Здесь, в этой крохотной коробке, их с Паудер детство, и тем болезненнее видеть посреди этих цветных картинок её — искалеченную, не похожую на саму себя.
— Паудер.
В голосе Вай и облегчение, и признание своего поражения. Перед чувством, переборовшим и отчаяние, и злость, и совесть, и сомнения; перед беззащитным человеком, выглядящим самым несчастным на земле, которому Вай в это мгновение готова, кажется, всё на свете простить. Лишь бы она не выглядела вот так, лишь бы не была такой измученной и одинокой, лишь бы не сидела, забившись в угол этой обезображенной погромом комнаты. Лишь бы Паудер не была воплощением её самых страшных кошмаров, тем сосредоточием настигших её бед и несчастий, которые Вай так стремилась от неё отвести.
— Это я.
Она шагает в комнату, не думая об осторожности, подчинённая инстинкту броситься к Паудер, и эта опрометчивость после случившегося между ними может ей дорого стоить. Вай наплевать: она спешит к ней, присаживаясь на корточки перед Паудер, и тянет покрытые ссадинами, сбитые ладони к её лицу, чтобы приподнять на тусклы холодный свет.
— Посмотри на меня. Ты в порядке? Эти уроды снаружи, они тебя не тронули?

+3

3

И мир рушится... Для кого-то! Для нее он давно погнулся, треснул, сломался, сложился вдвое и вывернулся наизнанку. Для нее он давно перестал быть нормальным или это она перестала? Это важно? Пожалуй нет. Мир теперь - вспышки огня и боли, синие молнии-змеи, что вырываются от этой любопытной светящейся штуки, любезно предоставленной пилтошками, тянуться к тонким пальцам, но Джинкс только щелкает ногтями по стеклу в своей новой пушки и в презрении морщит нос. Оружие должно было разнести хотя бы небольшую часть города, чтобы потом можно было развлекаться еще до-о-олго с оставшейся частью, а вместо этого оно снесло только одно здание. О-д-н-о. Он бы остался доволен. Наверное. Джикс - нет. Не после того, что случилось в том злосчастном месте с этими ПрЕдАтЕлЯмИ. Никто из них не заслуживал жить в том мире, в котором они хотели бы. Нет. Нет, нет, нет. Все должно гореть, все должно выжигать на изнанке век, под кожей, впиваться в мышцы, кричать с каждого угла «ТЫ ВИНОВЕН», в чем - сами додумаются. Один уже нет, но кому уже не все равно на него, ведь так? Никто не будет по нему горевать, все только останутся в выигрыше. Севика, ты счастлива наконец занять его место? А ты, сестрица, счастлива, что он больше не отравляет мои мысли? А ты, Коротышка?..

Экко

Горло сжимается спазмом, от которого спирает дыхание. Дурацкий мальчишка с дурацкими принципами. Неужели так сложно было сидеть в стороне, в своем убогом раю, где нет места насилию, смертям, всем ужасам обыкновенностям Зауна?! Нет же, обязательно надо было сунуть свой нос туда, куда не стоило, как и всегда. Пойти и спасать тех, кого еще можно, так ведь, Экко? «Тебя не спасти, Джинкс», «Ты больше не та Паудер, которую я знал». Она предала, ОНА!.. Почему ты помогал ей, им?.. Почему позволил нам почти умереть? Оно того стоит? Оно того стоило?
Палец со стершимся ярким розовым лаком нажимает на спинку механического светлячка, что точно живой поднимается в воздух, летит в сторону небольшой кучки теней Зауна, привлекая своим зеленым свечением зевак, и взрывается от точного выстрела по его тельцу, впиваясь острыми, разгоряченными осколками все тех же отбросов. Те корчатся, стонут, ревут, падая на землю, пачкая грязь своей кровью, Джинкс оглядывает их безразличным взглядом, раздумывая, стоит ли облегчить беднягам страдания и застрелить их на месте, но в конечном счете просто перешагивает через тела, стараясь не наступить ботинком в алые лужицы. Перед тем, как зайти в Последнюю каплю, она отпускает пару таких же светлячков в сторону все тех же корчащихся от боли и закрывает за собой скосившуюся на бок дверь.
Внутри все точно также, как когда она нашла тут Вай. Вон, даже остались следы от того, как она волочилась по земле! Странно и ожидаемо, что сестрицы тут нет. Ее столько лет тут не было, с чего вдруг сейчас все бросить, сорваться обратно, в нижний город, где все дышат ядовитыми парами от химических заводов? Лучше же пойти с этой пустышкой, с этой Ни-КеМ наверх, чем пытаться разрулить все дерьмо, которое скопилось за столько лет в их отношениях. Пулеметная очередь весело вырывается, разнося редкие, чудом уцелевшие стаканы на барной стойке, окончательно приводя ту в негодность. Безумный, пурпурный огонек в глазах довольно блестит, искриться, наблюдая за тем, как место, бывшее обманчивым, лживым домом разносится в щепки. А ведь она приходила сюда не за этим, не за разрушением, а за мнимым ощущением чего-то хорошего, доброго, тех жалких крупиц, что оставались до определенного времени. Теперь - их нет. Пропали. Вместе с выброшенными Силко за ненужностью стальными перчатками Вандера, так бережно подобранными и отнесенными в свое логово еще тогда Паудер, нет, Джинкс...
- ЗАТКНИСЬ, МАЙЛО!!! Я тут пытаюсь проститься со всеми, кто был мне дорог! Неужели так сложно помолчать?! - дуло пулемета сдвигается на угол барной стойки, где появляется образ бывшего мертвого друга Вай, что с усмешкой и привычным презрением на лице пропадает, стоит пулям коснуться его силуэта. Джинкс разочарованно цыкает.
- Придурок, - цедит она сквозь зубы и движется дальше. Теперь в ее планах сжечь это место дотла.
Когда в карманах становится легче от отсутствия в них кусак, а позади мелодично одна за другой взрываются самодельные бомбы, частично начиная пожар, который, как надеялась Джинкс, сожрет под чистую это мерзкое место, она наконец-то с чистой душой отряхивает ладони, выходя через черный вход и вовремя уворачиваясь от вырвавшейся из здания горящей деревяшки.

Ее путь плутает, словно она играет в классики. Прыжок на одну ногу - поворот в подворотню, пара выстрелов в пустоту или обитателей темноты, если таковые найдутся. Прыжок на две ноги - променад по основной улице с милой, невинной улыбкой. Она придумывает правила на ходу, меняет их, крутит, делает все, лишь бы гудящие над ухом мертвецы наконец ЗАМОЛКЛИ! Но те продолжают. Они обвиняют, они напоминают, они показывают, изображают, и давят, давят, бесконечно давят на сочащуюся пурпурным рану размером во все тело. Мутные стекла витрин отображают монстра, ДжИнКс, что уже не синими глазами разглядывает свое искаженное отражение. Рывок, и стекло расходится паутиной трещин, еще один, и оно осыпается, оглушая звоном.
У Вай бы получилось с первого раза. Она, знаешь ли, во всем лучше тебя. Зачем ей такая, как ты?
Чужие, косые глаза миротворца ехидно улыбаются с кривых осколков, и Джинкс яростно ревет, раскидывая руками стекляшки.

Ссадины на руках жгутся, неприятно колются в тех местах, где застряли осколки, но ей все равно. Она добредает опустошенным, уставшим зверем до больно знакомой лачуги и забивается в угол, крепко обхватывая себя ладонями. Рыдания и крики сменяют собой смех, наоборот, еще раз, еще. Джинкс метает по комнате, точно тряпичную игрушку подвесили на нитки, из угла в угол, к деревяшкам, бывшим давно кроватью, к забитому досками окну, к косяку дверному. Она не понимает, что происходит, от чего мертвецы не смолкают хотя бы на пару минут, от чего ей так плохо, обидно и больно, от чего бросает в злорадный хохот, за которым зачем-то пытается скрыть слезы.
- Она вернется за мной. Вернется ведь! Мы же сестры! По-другому и быть не может. Слышишь, Майло?! НЕ МОЖЕТ!!! - слабый огонек надежды загорается и потухает также быстро, стоит другому, еще недавно живому образу, голосу, появиться в дверном проеме.
- Нет-нет-нет... нет! - сбивчиво шепчет Джинкс, закрываясь руками от Силко, затыкая пальцами уши и не желая слышать и слушать, что он говорит. Но его слова звучат в голове, и с каждым новым с лица стекает жалобное, по-детски слезливое, возвращаясь к безумному. Смех равными толчками вырывается из груди, хрипит в глотке, выскребая недавние слезы.
- Ей нужна Па-у-дер, а не какая-то там Джинкс. Джинкс все ломает, все рушит, а малышка Пау послушная и мухи и не обидит. Но ведь крушить все так весело! От чего она не понимает? Глупышка Вай.

Когда истерика стихает, наконец-то наступает мирное время. Все голоса молчат, все призраки прошлого, настоящего, затыкаются и кажется, вот-вот удастся погрузиться в дремоту, не взирая на боль и жгучее мерцание, расходящееся по венам. Когда она только почти пришла в себя, приходит она. Удивительно, как она вообще нашла это место, пришла сюда, обошла всех тех, кто был снаружи и не заметила дорожки из трупов по пути. Странно, это ведь она, Джинкс, должна всегда и все портить, но Вайлетт от чего-то портит сейчас все сама.
- Паудер нет, есть Джи-и-инкс. Неужели так трудно запомнить? - она наигранно злится, дует щеки, скрещивая руки на груди ненадолго. До тех пор, пока сестра зачем-то не опускается перед ней, тянет ладони, что-то там бормоча про то, что ее кто-то тронул. Ха! Это она кого угодно тронет, угробит, придумает, в общем, как развлечься, а не они. У них мозги съедены мерцанием и парами с заводов, куда им до гения в лице Джинкс!
- Пф, скажешь еще, сис. Ты бы лучше спросила, не тронула ли я их. Тебе должны были встретиться парочка таких по дороге сюда, разве нет? - фыркает она и резко подается вперед, оставляя между ними всего пару дюймов. Рассматривает внимательно, долго, пытаясь словно бы понять, очередной ли это призрак или видение, или настоящая Вай. Дергается еще ближе с криком «бу!», ударяет по протянутым ладоням своей, отбрасывая их в сторону с пренебрежением, внутри борясь с тем, чтобы попросту упасть вперед, снова почувствовать чужие объятия, раствориться в них, оставшись там маленькой девчушкой, так соскучившейся по своей сестре. Но...
- Все рассмотреть успела? Не боишься теперь? Или снаружи меня ждет дюжина миротворцев, чтобы отвести наверх? - зло шипит она, вспоминая их последнюю встречу. Задумывается на мгновение, почти естественно, стучит пальцем по щеке, хмуря брови, чтобы после просветленно вскинуть указательный палец вверх и продолжить:
- Точно! Ты же уходила со своей подружкой! Кейтлин, кажется, да? Она судя по всему была в восторге от моей новой пушки! Так сильно кричала, даже отойдя далеко, я ее слышала. Что-то там «ма-А-а-А-ам» или не так? - саркастичная пародия заканчивается заливистым смехом, и Джинкс под конец только вытирает проступившие от смеха слезы. - Или ты как самая честная старшая сестра пришла одна, а, В-а-й?

Отредактировано Jinx (2022-06-19 23:41:23)

+2

4

Вай цепенеет, застывая на месте. Отброшенные руки опускаются на колени, они не рвутся к Паудер и не дерутся с ней, пытаясь угомонить её мельтешение, схватить, прижать к себе. А может сделать это нужно, может быть это остановит Паудер, может быть только так между ними что-то останется. Но Вай не может заставить себя двинуться, не может броситься к ней навстречу с душой нараспашку. Она сидит и слушает, как Паудер изливается на неё кипящим ядом.
Её яркие неоново-розовые глаза горят, мерцают на фоне углубившихся тёмных кругов. Вай не страшно — ей больно на них смотреть. На то, чем Паудер становится, выставляя перед ней напоказ всё худшее в себе.
Вай лишь устало моргает в ответ, позволяя выплёскивать на неё смесь злости и язвительности. И правда, разве стоило спрашивать эту девочку, не навредили ли ей кривоходящие уроды: она одна навредила сразу двум городам, обескровив сотни семей. Совет Пилтовера, множество служащих огромного административного здания, от мелких чинуш до простых охранников, люди на прилежащих территориях, пострадавшие от осколков и обломков взорвавшегося здания. И это — только первые жертвы так забавляющей Паудер шалости. Вай там была, на месте преступления: повсюду валялись трупы, усыпанные пылью и стеклом, передавленные и перебитые обломками, а тела из эпицентра оказались обезображены. Вай была там в окружении воя сирен и беготни спасателей, пытающихся вытащить людей из-под завалов.
Тело миссис Кирамман достали раньше их прихода, и Вай не видела его. Но, как она ни старалась, Кейтлин не стала её слушать. Она пошла смотреть.
На трупы по пути Вай как-то даже не обратила внимания: мало ли убивают теперь в Зауне? Но это, стало быть, тоже всё её работа.
Для Паудер это — забава, шутка, развлечение, и у Вай внутри холодеет от этой мысли. Переживания за неё обдаются льдом: жестокими словами и наигранным смехом над сотней погибших и тысячами тех, кто ещё будет убит. Вай сама не замечает, как мрачнеет её лицо, становясь угрожающим: она словно сносит издёвки, свирепея на глазах, и одним выражением обещает за них расправу. Она хочет оборвать её, что-то резко рявкнуть, сорваться, но вместо этого глубоко втягивает воздух, да так, что крылья носа раздуваются, а после прикрывает на несколько секунд глаза, пытаясь успокоиться.
Внутри неё — борьба справедливости с чувствами к Паудер. Злости — оправданной и заслуженной — с необъяснимым, но мощнейшим желанием как-то исправить всё содеянное вместо того, чтобы здесь и сейчас уничтожить источник бед. Вай приходит сюда без перчаток: она безоружна перед Паудер и не намерена с ней драться, она не прикончить её приходит, а… Исправить?
Хотя бы отчасти. Хотя бы настолько, чтобы остановить два города, несущиеся за руки в пропасть с одного её лёгкого толчка.
— Мы тоже потеряли родителей, — говорит она негромко, с какой-то бессильной тоской. Вместо угроз она пытается взывать к тому, что им самим знакомо, к той боли, которую сами перенесли и никому в здравом уме не пожелают испытать. Она пытается, но сама слабо верит в то, что это поможет. — Мы потеряли почти всех, кто был нам дорог. Тебе это тоже кажется смешным?
Провожая взглядом поднявшиеся к лицу руки, Вай доходит до кисти и замечает подсохшую уже кровь. Паудер не дерётся на кулаках, это не просто ссадины. Поймав чужое запястье в очередном порывистом движении, Вай тянет его на себя достаточно настойчиво, чтобы его не получилось вырвать без усилия. Ей приходится припасть на одно колено для устойчивости, ну прямо как заправскому рыцарю перед прекрасной дамой.
— Я здесь одна.
Впотьмах чужую ладонь приходится подносить прямо к лицу, чтобы как следует её разглядеть, и тогда Вай наконец-то находит торчащие из свежих ран маленькие осколочки стекла, измазанные кровью. У неё неуклюжие пальцы, не привыкшие к тонкой работе, но она всё равно пытается осторожно их подцепить и вытащить. Так проще — в маленькой заботе не думать о большой беде.
— И я пришла за тобой.
Один из осколков выдёргивается из оголённого мяса и отшвыривается подальше, чтобы Паудер снова на него на налетела. Другой кусочек никак не получается подцепить, и сосредоточенная на своём занятии Вай на короткое время забывает о том, что хотела сказать, вместо этого раздосадовано шикая на очередную неудачную попытку и бормоча себе под нос какие-то проклятья.
Когда осколок наконец-то поддаётся, Вай отбрасывает и его, только тогда поднимая глаза снова на Паудер.
— Я не боюсь тебя, — имя едва не повторяется вслух, но она сдерживается.
«Джинкс» же, напротив, даже не лезет через горло. Имя-кличка, имя-проклятье, однажды в гневе ею брошенное, её сестра надевает на себя и щеголяет им будто бы Вай в упрёк. «Ты называла меня Джинкс — и я ей стала!». Одно неосторожное слово превращается для Вай в сосредоточие её вины: за всё, что стало с Паудер, с той минуты виновна она, единожды позволившая себе выплеснуть на неё свою злость.
— Ни твоих пистолетов, бомб, пулемёта или что там ещё у тебя. Я боюсь за тебя. За то, что с тобой происходит и что ты… Сделала. Я… Ты… Ох, чёрт.
Вай поднимает глаза к потолку, мельтешит ими по нему, будто там где-то на остатках досок вырезана для неё подсказка. У неё нет заготовок, она не репетировала и не придумывала речь по пути сюда, а теперь пытается сбивчиво донести что-то, пока Паудер не начнёт перебивать. Как объяснить это всё? Как уместить эти оголтелые чувства, как уместить то, что Вай сходит с ума от вида такой младшей сестры и просто хочет если не повернуть всё назад, то хотя бы… Остановить смерти, тянущиеся за ней вместе со следом гари.
Она снова тянет к ней руки: в этот раз хватает так, чтобы Паудер не успела увернуться, хватает за щёки, такие же пухлые, как в детстве. Она не умеет складно объяснять, как Кейтлин, поэтому будет топить в сумбурном потоке мыслей, заставляя Паудер смотреть на неё без шанса уклониться.
— Я никогда не хотела этого для тебя. Слышишь? Не хотела, — она начинает с малого, но эмоции быстро нарастают, летят, как валун с холма, и слова Вай торопятся вместе с ними. — Мне жаль, что ты осталась с Силко, мне жаль, что меня не было рядом с тобой, мне жаль, жаль, ЖАЛЬ, ПАУДЕР! Я просидела в грёбанной тюрьме, и, если бы не Кейтлин, сидела бы там и дальше. Я пришла за тобой, как только смогла, ты же видишь, я снова здесь, — наклоняясь, Вай старательно заглядывает ей в глаза и вкрадчиво заклинает. — Мы всё ещё сёстры. Мы всегда ими будем, всегда. Но сейчас нам нужно исправить то, что случилось, поэтому, прошу.
Вай мучительно кривится: эта попытка абсолютно отчаянная, но она всё равно надеется, что Паудер сдастся если не ради города, то ради Вай.
— Помоги мне.

Отредактировано Vi (2022-06-29 11:48:53)

+2

5

Джинкс видит, как лицо сестры меняется, как свирепеет, как раздуваются ноздри. Она не знает, не понимает, сделает ли выпад в следующее мгновение или будет вжиматься спиной в стену, крупно вздрагивая от страха, наигранно или нет. Ей любопытно, что будет дальше, что с ней, что с ненаглядной сестрицей, куда торопиться, ведь все важные люди, связи, разорвались, обесценнились, умерли. Нервы дребезжат, вздрагивают от малейших колебаний напротив, вот-вот что-то будет, что-то начнется и!
Вай бьет по больному. По неприятному, по тому, что давно заталкивается как можно глубже из-за невозможности выместить и стереть из своей памяти. Всегда были и есть только они с Вай, ну, раньше были. Теперь только она, Джинкс. Был еще Силко и простите всякие боги, шепчущие в дуновениях ветерка зловонного Зауна, Севика, но их тоже теперь можно вычеркивать из листа «близких, не дорогих». Зачем вообще нужны эти люди, если они каждый раз то умирают, то исчезнают, то сами пытаются убить? От них только хуже, от их пропажи только лучше, ведь так? ВеДь ТаК?
Джинкс скалится, озлобленным зверьком смотрит в ответ. Верхняя губа дрожит, приподнимается, оголяя слегка неровные зубы, кончик носа в презрении взедргивается вверх, собирая редкие морщинки по бокам. Она готова дернуться вперед, ударить лбом по носу, вцепиться в кровоточащий хрящ зубами, выдрать кусок, лишь бы ей не делали больно, лишь бы эта чертова сестрица закрыла свой рот. Еще слово, еще капля, и Джинкс сорвется, набросится, ощутит металлический вкус победы, стекающий по глотке, и выплюнет уже ненужный шмоток куда-то в сторону. Давай же, еще слово!.. А Вай зачем-то тянет свои ручищи вперед, ловит за руку, приходится дернуть раз, два, но из хватки не вырваться, впрочем, она не то, чтобы сильно старалась, наверное?
- Ты... - вся злость, вся жестокость растворяется внутри, сходит на нет. Джинкс теряется, хмурит брови, недоумевая, уже и забыв про попытки вырваться. Временное спокойствие после ярких вспышек ярости постепенно сходит на нет. Голоса шепчут, кричат, стенают, за грудки почти встряхивают, пытаются исказить, но вместо них в ушах громкий писк, заглушающий все собой. Сквозь него разве что пробивается от чего голос сестры, что зачем-то, совсем как в детстве, вытаскивает из ладоней, из пальцев, стекло, что позже само бы стряхнулось, выпало или забилось бы под кожу глубже. Вай говорит, и ей хочется верить и не верить одновременно. Что, неужели не проходили? Там, с мальчишками-светлячками. Там, на мосту. Там, рядом с Силко и ее подружкой. Она всегда, ВСЕГДА выберет другого, других, но только не ее! От чего же тогда сейчас стоит на колене, заботится, не бежит в страхе, как часть заунцев, не наставляет испуганно оружие, как чертовы пилтошки, а продолжает в полутьме вытаскивать незначительное, такое глупое и ничего не значащее стекло из пальцев, ладоней.
- Я не боюсь тебя, - почти переключает ее обратно в режим «Джинкс», разгоняет по крови мерцание, она готовится снова стать той, какой ее всегда видел Силко, и только недавно увидела Вай, отбросить окончательно, без сомнений свое прошлое «я», эту плаксу по имени Паудер. Перечисление всего арсенала оружия, очередных ошибок-побед, заставляет насторожиться, ощетиниться, надеть на себя привычную злорадную улыбку. Ей нужно всего-то пара секунд, чтобы дотянуться до оружия, отключить в себе все человеческое и разобраться с этим раз и навсегда, чтобы не тянуться всю остальную жизнь, не жалеть, не становится каждый раз размазней, стоит ей протянуть руки, сказать что-то по-дешевому слезливо-плаксивое, больно проезжаясь по всем кровоточащим внутри ранам.
Вот только Вай снова вынуждает слушать только ее. Хватает за щеки, чуть тянет на себя, заставляет смотреть ей в глаза, и от чего-то это все - сковывает. Злые языки под боком рисованными картинками-воспоминаниями с перечеркнутыми крестиками глазами плетут свою ложь, пытаются влить в уши всю ложь, всю неуверенность, раздуть, расшатать и без того мелкие крупицы доверия, что расстают при неправильном слове или жесте. Но она слушает. И с каждым новым словом сестры от чего-то начинает щипать нос, глаза, в уголках появляются первые слезы. Изломанное, уставшее от обмана по сторонам, уставшее стрелять первым лишь бы не застрелили первым, тянется к той, кто когда-то давно был самым близким и важным.
- А вдруг... а вдруг ты меня снова предашь, как тогда, с Поджигателям? Или уйдешь снова со своей этой пилтошкой? - Паудер не может сдержать рыданий, подается вперед недоверчиво, пугливо, боясь, что ее тут же ударят, огреют чем потяжелей, или того и гляди, сдадут Пилтоверу, в качестве ответственного за весь бардак. Силко не хватило сил, но ей-то хватит.
- Ты же... ты не... ты не сдашь меня им? Ты ведь никогда так не поступишь со мной, Вай? - с каждым словом она захлебывается, хватает ртом воздух точно какая-нибудь рыбешка из грязных вод, что волей несчастного случая осталась на берегу, и тянется руками, головой, всем телом, к привычному, к родному, пусть и позабытому, даже не думая о том, чтобы вытащить с пояса одну из своих самодельных бомб. Ей нужно время, обещание, горячие слезы в ответ и бережные объятия, чтобы окончательно поверить, чтобы перестать сомневаться и не слушать своих призраков прошлого, а пока...
- Я не знаю, как помочь, - говорит Паудер совершенно потухшим, охрипшим из-за рыданий голосом. Слезы продолжают бежать по щекам, только сильней разнося по лицу пыль и грязь, но она даже не пытается их вытереть, только носом громче шмыгает, подбирая стекающие сопли. - Я не могу помочь себе, как я могу помочь кому-то еще?..

+3

6

Вай только так и умеет: молотком забивать, выплёскивать, прятаться за глухой стеной или изнанкой выворачиваться вместе со всем нутром. У неё нет терпения, нет умения объяснять на словах всё, что бурлит, но есть общение на уровне эмоций, чувств, криков и одержимого шёпота. На примитивном, может быть, но самом правдивом и естественном языке.
Когда на её большой палец скатывается первая слезинка из-под век Паудер, она безошибочно её понимает.
Перехватывая Паудер за плечи, Вай тянет её к себе и крепко-крепко прижимает, кутает в объятиях, как в убежище. В клетке из этих сбитых рук ей ничего на свете не грозит, к ней не посмеют приблизиться и не посмеют обидеть, ей не скажут дурного и никогда… Не сделают больно?
Невидимо для Паудер морщась, Вай утыкается носом в голубые, спутанные волосы на макушке. Она хотела бы так сказать, хотела бы такой быть: той, что не сделает сестре больно, той, кому она вновь будет беззаветно верить и рядом с кем почувствует себя такой же защищённой, как в детстве. Вай бы хотелось снова стать укрытием для неё, снова делать хоть что-то хорошее для неё, оберегая всё лучшее в младшей сестре.
Ей так отчаянно хотелось бы вернуть тот уникальный дар — оберегать Паудер от дурного, не подпуская к ней грязь.
Но Паудер то злится на неё, то плачет у неё в руках, то ненавидит, то вновь обожает, прощая ею же выдуманное предательство. И как в этой штормящей лодке усидеть, как запросто одним движением не улететь под воду, — чёрт его разберёт. Вай не умеет скакать по волнам: только в тупую хвататься за первый под руки подвернувшийся твёрдый предмет в надежде, что тот станет якорем. А с Паудер якоря нет: только вечная качка, качели вверх-вниз — над пропастью с горящими покрышками.
— Я никому тебя не отдам, — сопит она в макушку, перебинтованными пальцами забираясь в тонкие косы. Вай не плачет — по крайней мере, не вслух, но что-то надрывно внутри неё ноет. Рыдания без слёз — старшим нельзя давать слабину перед младшими. — Ни сейчас, никогда. Это наше. Ты помнишь?
Приподнимая голову, Вай чуть слышно смеётся на выдохе.
— Когда мы ссорились, мы даже Вандеру ни о чём не рассказывали, — потому что всё это — между ними двумя, в их маленький стайке, где наподдать может только одна сестра другой, но никогда — чужак. — Я не позволю каким-то надменным уродам посадить тебя в клетку и сделать козлом отпущения. Хотят найти виновного — пускай начнут с себя. Обмудки.
Паудер виновата в том, сколько жизней уносит устроенный ею взрыв, но даже так Вай не сдаст её миротворцам и не потащит на суд. Виновата, ужасно, убийца — всё так, но не этим паскудам судить её, не им презрительно глядеть с трибун на девочку, выросшую на плодах их ошибок. Паудер виновата во многих невинных смертях, но никто, кроме Вай, не станет ей судьёй.
Заваливаясь назад, она с шарканьем садится прямо на грязный пол и роняет Паудер за собой, укладывая её боком в своих руках, чтобы та головой легла ей на плечо. Баюкает — совсем как в детстве, и медленно прикладывается лбом ко лбу Паудер. На неё, сожранную мерцанием, страшно и больно и смотреть, и всё же Вай заботливо держит её в утешающих объятиях. Не отшатывается, словно от прокажённой, а тянет к себе, нежничает, как с ободранным котёнком, едва ли не под курткой прячет, будто пытается укрыть от заунского смрада и звуков далёкой стрельбы.
Одна из голубых косичек сползает у Вай по воротнику, и она бережно ловит её в ладонь, пропуская по пальцам.
— Твои волосы так отросли, — ляпает Вай невпопад, вспоминая своё первое удивление после их многолетней разлуки. Пау-Пау так изменилась почти что во всём, а Вай только и может сказать, что про волосы.
Паудер выросла: она больше не помещается клубком в руках старшей сестры.
Косичка проскальзывает из полураскрытой ладони, вьётся и падает, змеёй выскальзывая на грязный пол. Вай не двигается, шелохнуться боится, и долго сидит вот так, в обнимку с Паудер, устало уставившись на плохо различимую в темноте обгорелую стену. Остаться здесь не кажется такой уж обречённой идеей: в этом затишье между ними будто бы снова мир, и это кажется ценнее мира наверху.
Вай знает — всё рассыплется, когда она откроет рот. Прикрыв на секунду глаза, она с трудом разжимает губы, а сама так подбирается, будто готовится принимать удар.
Будет больно — но Вай должна сказать.
— Мы можем попробовать всё исправить,— начинает она осторожно, каждым словом-шажком прощупывая путь, как по трухлявому мосту. — Давай отдадим хекстек Пилтоверу. Они сравняют Заун с землёй, пока не вернут его.
Пока в этой протухшей яме есть оружие, способное поднять на воздух достояние Пилтовера, их зверства не закончатся. Никаких уговоров не хватит для усмирения воинствующих элит, покрывающихся красными пятнами ужаса при мысли о том, что все богатства мира не защитят их от ракеты, влетающей в окно. Опасно скалящийся Заун, точно сорвавшийся с цепи пёс, пробуждает в Пилтовере кровожадную страсть убивать.
— Я отнесу его наверх, а потом мы уйдём. Куда захочешь. Куда-нибудь, где в реках есть настоящая вода, а не стоки с заводов.
Вай всё попробует исправить, Вай пойдёт с ней и за ней, куда скажет — пусть только Паудер даст ей шанс. Она поможет, попытается ей помочь, — когда выплатит за Паудер должок.

+2

7

Тепло, блаженная темнота и крепкий круг из рук, защищающий от всех и вся из внешнего мира. Этого бы хватило тогда, этого почти хватает сейчас. Паудер жмется к сестре, что-то сдавленно угукает, позволяет прижать к себе, лишь бы Вай не отпускала, лишь бы отдавала всю любовь, всю заботу, в которой нуждалась растерянная и заплаканная девчонка. Она едва не забывает о существовании Пилтовера, Зауна, всех, кто там, за пределами их жалкой лачуги, служившей некогда домом. Но сестра не забывает, напоминает, хорошо хоть упоминает их в противостоянии им двоим. И вот уже все как в детстве. Они вдвоем против огромного, опасного мира. Только на этот раз у нее, Джинкс, хватит сил противостоять другим, хватит бомб, чтобы дать отпор и не застать себя врасплох. Она больше не будет обузой сестре, она сможет помочь, сможет быть рядом, неважно, чем они будут заниматься. Голоса стихли. Таятся в темноте, будто бы что-то знают, не спешат подначивать, выжидают чего-то, и Паудер зря не обращает внимания на тишину в своей голове. Она жмется сильней, льнет к бережным прикосновениям, слушает почти не изменившийся с годами голос сестры, растворяется в долгожданном моменте. Вымотанная непростыми, разрывающими на двое событиями, Паудер готова вот-вот погрузится в дремоту и наконец-то выдохнуть после стольких лет. Но...
— Мы можем попробовать всё исправить, — говорит Вай, и Паудер доверчиво, робко поднимает взгляд на сестру, дожидаясь, пока та расскажет, что именно можно сделать и исправить.
— Давай отдадим хекстек Пилтоверу. Они сравняют Заун с землёй, пока не вернут его. - бьет несильной пощечиной по щеке, пускает по голым плечам жаркий холод, струящийся по коже вниз, обдающий пальцы, что крепко вцепляются в красную ткань пиджака. Хочется рассмеяться и одновременно с тем огрызнуться, ведь этот чертов верхний город все это время, все эти годы только и пытался сильней перекрыть воздух и без того задыхающемуся Зауну. Она-то знает. Она сражалась как за Силко, так и за Поджигателей, и пускай последние строили козни первому, но все они, так или иначе, дорожили своим городом, пусть и по-разному. А Пилтовер, эти выскочки в вычурных костюмах и с лицами, будто бы перед ними распылили бомбу-вонючку, не делали ни-че-го. Только втайне покупали мерцание, вдыхали опасные пары, становясь на время не немощными стариками, а всемогущими людишками, да посылали в нижний город продажных миротворцев. И это им-то отдать «блестяшку»? Чтобы они ощутили в своих руках бесконечную власть? Чтобы снова держали Заун в страхе, только на этот раз стоит лишь пару кнопок нажать? Ну нет, им просто НЕЛЬЗЯ отдавать кристалл, иначе все, чего добился Коротышка за столькие годы, развалы империи Силко, будут стерты в секунду.
Да и почему Вай так заботит эта побрякушка? Она ведь сама тогда была готова дать им всем отпор, рвалась в бой, пока ее не схватил Маркус. И Паудер, теперь Джинкс, после исчезновения сестры переняла ее ненависть и горячую ярость по отношению к пилтошкам. Ну, разве что, слегка модернизировала ее в более действенное оружие. Так почему тогда Вай, несмотря на годы проведенные в тюрьме, с ее слов, заткнись, МАЙЛО!!!, отчаянно хочет вернуть то, что вообще не должно ее заботить?
— Я отнесу его наверх, — и все становится на свои места. Снова эта песня, стоящая словно бы у Вай на пластинке.

Бу-ху-у-у, ты думала она пришла за тобой? Наивная, глупая девчонка!

Неужели ты не видишь, Джинкс? Она появилась здесь только тогда, когда ты стащила кристалл. Что если на самом деле она не сидела все это время в тюрьме? Что если она давно уже одна из них, но не нас?

Ей хватает крепко пинка, чтобы оттолкнуть от себя ту, кого она с какого-то перепугу посчитала сестрой, а не предательницей, лгуньей, и чуть отъехать самой по грязному полу, цепляя трухлявые щепки-занозы на свои штаны. Ее распирает истеричный смех, который она не скрывает за кривым оскалом, только сдувает в конце прядку, уводя ту от глаз в сторону. Так лучше видно добычу. Или хищника. Тут уж как повезет.
- И это весь твой план? Повторить все то, что было раньше? Ты бы, я не знаю, подольше втиралась бы в доверие, дала мне уснуть, а уже потом забрала бы этот глупый камушек и сдала меня своей подружке! О-о-о, я уверена, за мою голову наверху многие готовы отдать все свои богатства. Но я-то знаю, что ей будет интересней повесить мою голову среди других ее трофеев, - Джинкс огрызается, ухмыляется, рукой позади себя нашаривая ремешок от миниган, бережно оставленный в углу до тех пор, пока не утихнет истерика, пока тело не перестанет ломать от количества мерцания, бегущего по венам. - А знаешь, давай. Забирай. Тебе же он нужен, он важен? Ты ведь за ним сюда спустилась и появилась ты в Зауне только тогда, когда их драгоценное сокровище пропало. Ни днем раньше. И почему же я раньше об этом не подумала? Ах точно, решила поверить в твою чушь о том, что мы до сих пор сестры, несмотря ни на что. ЛГУНЬЯ!!!
Она резко вскакивает на ноги, ухватывая за собой за ручки миниган, и взводит тот, но не стреляет, ожидая реакции от Вай и раздумывая над чем-то. Нарочно роняет взгляд на Скетелницу, лежащую неподалеку, усмехается своим мыслям и переводит ехидный, ядовитый взгляд лиловых глаз обратно, на сестру.
- Хочешь забрать кристалл - вперед. Но у тебя будет перед ним ма-а-аленькое препятствие. Я, - эмоции разом стираются с лица, оставляя место безжалостному и жестокому безразличию. Она оглядывает с ног до головы Вай, не замечая у той никакого оружия, фыркает презрительно, вынимает из кобуры собственный пистолет и кидает той под ноги.
- Стреляй.

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » Magic in my bones