эндрю их небольшая кухня наполнена теплом рассвета — солнце проникает сквозь шторы, что едва ли подернуты, и эндрю, стоящий босиком здесь, на холодном полу — улыбается. ему кажется, что это — галлюцинации, что такого быть не может, что он все еще не заслужил ничего хорошего, но когда он доходит до комнаты, то видит спящего джостена и замирает. сердце на мгновение сбивается, а после идет снова вскачь, потому что именно так и надо — быть рядом, наблюдать как этот мальчишка спит и знать, что они есть друг у друга. читать далее

эпизод недели

рафаил + азазель

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » но что если жажда делать зло станет чуть сильнее?


но что если жажда делать зло станет чуть сильнее?

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

chrysalis & fire worshipperhttps://i.imgur.com/TBQM2Zf.gifНО ЧТО ЕСЛИ ЖАЖДА ДЕЛАТЬ ЗЛО СТАНЕТ ЧУТЬ СИЛЬНЕЕ?


кризалис пытается начать новую жизнь, но братья по мраку тянут его обратно.

+3

2

Вокруг дома сгрудились орущими красными монстрами пожарные машины. Оранжевый снег сыпал с мокрого неба, налипал на фары автомобилей, мокрой тяжестью ложился на плечи, торопливо прятал черноту выбитых обгоревших окон.

Целый этаж многоэтажки будто выдохнул пламенем – и замер, мертвый и темный. Пожар тушили долго, успело выгореть почти всё. Досталось верхним и нижним этажам; дом стоял будто опустевший, но тихий – так принято молчать на кладбище.

- Газ… газ, грят, рванул-то, - словоохотливые бабульки, что есть в каждом российском дворе в любое время суток – даже поздним вечером, судача оживленно, укрывшись от поднимающейся метели под козырьком. Несчастная псинка на поводке жалобно поджимает лапку, бородатую мордочку задирает к кусачим снежным мухам, скулит, трется об хозяйкину авоську – давай пойдем домой, пожалуйста. Но рычит негромко, стоит порыву ветра донести горько-солёный запах гари, и чужака, что вдруг вырастает из тени.

- Извините, - голос у Владимира сиплый, словно заржавевший. Сутулый, в куртке с капюшоном, с глядящими из шрамов глазами – пугающий. «Наркоманом проклятым» он себя обозвал бы раньше всех, - старушки шикают на него, не слышат. Не скажут ничего, бесполезно – он стоит молча, пока пожелания пойти куда подальше, ишь, иродов, развелось вас, проклятых, не стекут по нему, словно растаявший снег.

- Извините пожалуйста, - повторяет он, улучив момент в гомоне. – Я… можно это взять? – мокрый снег заметает вываленные кучей во дворе обгоревшие вещи. Мебель, книги, тряпки. Рыжий прогоревший насквозь матрас; что-то, не растащенное еще рачительными соседями, что-то уцелевшее.

- Чего? – стопки цветных томиков в мягкой обложке. Сквозь снег, в неверном свете фонаря над козырьком подъезда видно полузакрытые глаза на нарисованном лице – ангельски красивом, не разберёшь, юноша это или девушка. Черноволосый мужчина стискивает пистолет, направленный на смотрящего. Замысловатый рисунок литер складывается в английскую надпись – «MONSTER». Имя автора обгорело, большинство томиков обуглилось по краю страниц.

- А, это… бери. Ишь, ходют тут всякие, - Владимир негромко благодарит, и, опустившись на колени в снег, складывает томики с мангой в дергающийся на ветру шуршанием полиэтиленовый пакет.

От сгоревшего этажа пахнет слишком знакомо.

- А тебе… чего тут? – бабулька, взяв собачонку на руки, неодобрительно на него посматривает. Как же – вечером ишь, ходит по метели, лицо страшное, зубы кривые, глаз чёрный. – Ищешь что ль кого?

- Ищу, бабушка, - он выпрямляется, отряхнув мокрые колени. – Вы… может, знаете, в чьей квартире рвануло?

Бабульки переглядываются – подозрения опытных питерских жительниц мешаются с собственным желанием подумать, догадаться, догадку высказать – и побеждает последнее. Если бы человеческое любопытство было лошадью, Владимир пошел бы на ипподром.

- Дак это… в сорок второй. Евка, да? Ева, ну… хорошая девочка была, умница, помощница, всегда прибежит: Клавдия Пална, я в аптеку, лекарств каких вам взять? Тоже сама таблетки пила всякие, грустная порой такая бывала, потом повеселела… парень у неё появился…

- Да какой парень, Пална! Работу она поменяла, ближе к дому, грит, и по медицинской части… эх, жалко девчоночку-то…
- А какая работа? – он мог бы и не спрашивать, бабушек несло.
- При больнице, вроде как, то ли медсестрой, то ли эти, как их… которые ну, помогают еще, ко мне такие забегали, когда болела, присылали – детишки со списками…

- Волонтеры? – да, они самые, кивают-кудахчут бабульки. – А при какой больнице… не знаете?
- Да как её?.. – Пална смотрит на Петровну. – Вроде… психическая какая?
- Да не! Кардиология! Она вона как давление лихо мне меряла!..

- Спасибо вам большое, - но слышит Владимира разве что метель, да поджимающая лапки мерзнущая собачонка.


В этом доме тепло и чисто. Он пахнет достатком – от ручек дверей до мягкого ковра под ногами, в котором ноги утопают по щиколотку, от высоких потолков до просторных комнат. Владимиру не с чем сравнивать – память складывает для него нечто, похожее на «распашонку»-«брежневку» со скрипучими голыми полами, тусклый желтый свет лампочки без абажура, засаленные обои. Голодная мяукающая кошка, стеклянный звон горлышка об стакан.

Эту память лучше не трогать – она как мины времен Великой Отечественной. Рванет – или не рванет, какой-то такой выбор. Владимир раскладывает свое время аккуратно, отмеряет его, словно на аптечных весах. Кризалис скалит кривые зубы, заставляет поднять голову.

- Огонёк, - очень доброе прозвище. Не имя. Имя есть только у Кризалиса – у Владимира. Взятое с опаской, выдернутое из-под проржавевшего взрывателя на минном поле собственной памяти. Зная, что пребывает под прицелом того самого, чье прозвище всё еще носит, словно шкуру (шкурку-кокон) на своих плечах.

Он здесь незваный гость. Он всегда незваный гость.

- Я там был, - где всё сгорело. Где пахло неутоленной яростью – Кризалис шевелит ноздрями, словно снова вдыхая солёную гарь. Лампочки приборов зажигают ему сигнал бедствия. Бинты Огонька – словно  ленты оцепления.

- Там, - называет улицу. – Это был ты, - без обвинений, констатацией факта.

- Почему?

Отредактировано Chrysalis (2022-07-22 14:06:19)

+7

3

эйфория накрывает волной. снова сжимаешь в кулаке чью-то жизнь, сдавливаешь, а она мягким желе вытекает сквозь пальцы. пьянящее чувство власти, то, которое огнепоклонник начинает постепенно забывать — из-за грома, который выставил его из своей головы и лишил возможности держать рукой пульсирующую жилу на его шее.

сейчас это ощущение возвращается — не в полной мере, нет, но оно уже тянет свои руки и обволакивает обжигающими объятиями. оно сродни экстазу, прокатывающей по телу волне огня, когда по артериям течет не кровь, а раскаленная лава.

огонек благодарен поэту за напоминание о том, кем они все трое являются на самом деле — монстры, жаждущие свободы, мечтающие вырваться наружу и обрушить на мир ту боль, которую пришлось испытать им.

выстроенный план был настолько идеален, что огнепоклонник сходу поддался его очарованию. теперь внимание полицейский направлено не на него, они судорожно ищут зацепки к вениамину самуиловичу в квартире бедной евы — на каждой покрытой копотью стене, прорываясь сквозь аппетитный аромат жареного мяса, каждую обугленную поверхность, но не найдут ничего.

пожар занимается великий — объятый пламенем дом освещает небо рыжим заревом, огонь рвется наружу из пластиковых окон следом за истерящими в страхе людьми, которые проворонили запах гари и теперь выпрыгивают из квартир через балконы. жаль только, что на это представление можно смотреть только на видео, которые неравнодушные пользователи выкладывают в соцсети vmeste.

огонек чист. с технической стороны к этому убийству прикладывает руки поэт, и обставляет все наилучшим образом. давно дремавший внутри уголек занимается ярким пламенем, и огнепоклонник чувствует, как крепнет — слабость физическая и моральная уступает жажде властвовать над людьми.

все-таки он любит дергать за крючки.

- кризалис, - отзывается огонек, пропуская его внутрь квартиры — брата дома нет, кризалис наверняка в этом убедился прежде, чем постучаться. в противном случае, с него сталось бы забраться через окно.

конечно, он видел все. конечно, он был там. конечно, он знает, что огонек к этому причастен. у них одна судьба на троих, только вот владимир находится еще в стадии отрицания, бьется бабочкой в своем коконе, ожидая, что когда вырвется на свободу, все наладится. ничего не наладится — мир будет в огне.

огонек медленно, с трудом садится на край дивана и взглядом приглашает кризалиса сесть напротив.

- почему? если я отвечу, что сделал это, потому что могу, этот ответ тебя не устроит, - кризалису ни к чему знать, что самосожжение евы организовал поэт, а поэту ни к чему конфронтации с володей. - это нужно было, чтобы пустить полицию по ложному следу, чтобы они не мешались под ногами, пока мы ищем вениамина самуиловича. чай будешь? или покрепче чего?

огнепоклонник поспешно поднимается, отвлекаясь от поставленного вопроса — для него пламя это быт, он живет в нем, оно окружает его каждую секунду жизни, потому вопрос "почему?" действительно ставит в тупик. как почему? это же пламя, стихия, которую невозможно контролировать. она просто есть, она просто делает, что хочет.

огонек только расчищает ей путь.

+4

4

Поднимается, двигается, ходит. Частью себя Владимир рад – чисто по-человечески, рад за поправляющегося Огонька; звериным же чутьем ощущает угрозу. Та нарастает – постепенно, исподволь, словно пламя, которое раздувает ветер. Огонёк называет его Кризалисом – щека коротко дёргается. Нет. Не Кризалис, что бы о нём ни думали братья по мраку, по безумию и боли. Он сам решает, как его называть – и кем.

- У меня есть имя, - у них у всех есть имена. Поэт и Огонёк прячут свои – словно постыдную слабость, ибо имена могут быть у людей, а прозвища – у зверей и нелюдей?

«Бессмысленно», - в желтых глазах напротив плещется спокойное безумие, переливается, мерцает. Огненные монстры Огонька приручены, языками пламени лижут ему руки. Своих змей Поэт усмиряет и направляет словами – почти пением, словно волшебной дудочки, подобно индусскому заклинателю. И только Кризалис – Владимир? – мечется между возвращенной человечностью и той хитроумной тварью, что притаилась внутри.
«Я не собираюсь воевать с тобой», - но и своего не отдаст ни пяди.

- Кого-то пустить по ложному следу тебе, возможно, удалось. Но в полиции Петербурга что, два человека? – хриплый, словно ободранный голос Владимира звучит устало. – Дело Рубинштейна передадут кому-то другому. Это если ты действительно говоришь правду, - процеживать слова сквозь многослойное сито, каждое взвешивать – если у тебя в товарищах по несчастью аж целых двое, способных копаться в чужих головах, так просто потеряться. Так просто вдруг понять, что думаешь совсем по-другому.

Но сталь именно так и закалялась – многократной переплавкой, прогонкой, белым калением. Знал бы, что будет однажды благодарен мозгорубке Рубинштейна за приобретенную устойчивость к ментальному воздействию – разорвал бы себя насовсем.

«Я ведь и разорвал. Эх, Женька – не просил я тебя меня воскрешать», - он помнит имя Поэта – молчит о нем, не вытащить, не вспомнить. Не просил возвращать его к жизни – взрослая особь бабочки должна вылететь, вырваться из куколки, и растаять в солнечных лучах. Он акт и сделал – это было его завершением.

«Но, коли уж меня с того света вытащил – терпи», - обращается он к Поэту мысленно, глядя на Огонька. Когда Кризалис умирал, кругом бушевало пламя. В этом было нечто… умиротворяющее.

Словно с ним попрощался друг.

- В квартире, где горело ярче всего, жила девушка. Её звали Ева, - как прародительницу человечества – с какого же древа познания ты сорвала яблоко, милая Ева, что за змей искушал тебя попробовать его? – Она работала волонтером, в Снежневского. Я… - не уверен, что помнит её. Скорее всего, нет – их много было таких, с похожими гладкими прическами и слегка натянутыми, но дружелюбными улыбками. «Обращались с нами, как с хрустальными минами замедленного действия. Боялись. Сторонились. Но смотрели», - так смотрят на уродов на ярмарке. С той разницей, что смеяться опасались.

- Я спросил тебя «почему» не для того, чтобы ты мне врал. Не верю, что ты действовал самостоятельно. Без указки. Просто решил отомстить девчонке-волонтеру, - голос крепнет, ниже становится. Любезность – предложение чего-нибудь, Владимир игнорирует, и остается стоять.

- Их таких по Питеру несколько сотен. Убьешь каждую? А что насчет тех, кто рядом? – бессмысленно, бессмысленно, незачем. Взывать к совести Огонька так же бесполезно, как к поэтовой.

Но он не сдается.

- Я ищу Рубинштейна. Нащупал след. Просто мне нужно еще немного времени, - чего, чего ты добиваешься, Огонёк, убивая тех, кто абсолютно не причастен к аду, в котором мы оказались? Погибшие в пожаре дети, к примеру? – Владимир лишь крепче сжимает кулаки в карманах спортивной куртки, сверлит изуродованное ожогами лицо темным взглядом.

Он не враг. Он никому не враг. Кроме где-то прячущегося ублюдка Рубинштейна, - верхняя губа дергается непроизвольно, открывая кривой острый клык.

Отредактировано Chrysalis (2022-08-02 01:35:19)

+3

5

знай: моё пламя — ориентир, моя ярость — твой эфир, мои муки сотрясают этот мир.
моя жизнь — это война, моя боль сожжёт дотла все, что я когда-то создал и любил.

- как скажешь, - это все равно ничего не изменит. кем бы не называл себя кризалис, суть останется прежней.

кри.... владимир не вписывается в отточенный лоск квартиры брата. в своей посеревшей толстовке, тяжелых ботинках - или что там, кроссовки? [огонек отвлекается от наполнения чайника водой и оглядывается через плечо, чтобы посмотреть] - он теряется, кажется, даже сам чувствует себя не в своей тарелке, лишним и ненужным. все читается по его лицу, плотно сжатым губам, то и дело бросаемых в сторону взглядов - не нужно быть телепатом, чтобы распознать.

но кроется за этой завесой простецкой рассеянности что-то хищное, куда не стоит совать свои пальцы.

ай, как хочется коснуться его головы. ай, как хочется заглянуть внутрь.

огонек не делает это по нескольким причинам: во-первых, самоубийцей себя он не считает [ха, опаленная зачиненным тобой пожаром кожа доказывает обратное], а лезть в сознание кризалиса в состоянии огнепоклонника - это ровным счетом суицид, есть риск не вырваться обратно, а во-вторых, он не стал настолько циничным, чтобы вонзать крюки в спину человека [существа], открывшего клетку.

две чашки чая с приглушенным звоном фарфора о керамический столик опускаются между ними. следом огонек приносит вазу с печеньем и конфетами, передвигается он медленно, прихрамывая на обе ноги - от жара пламени резина подошвы имеет свойство плавиться, намертво сцепляясь с кожей ступней - но отчего-то не садится обратно перед владимиром, как будто боится попасть под его взгляд.

а кризалис видит его насквозь. каким бы манипулятором не видел себя огнепоклонник, под натиском он ломается сродни обугленному полену, легко, с громким треском, крошась прямо в руках, и это ощущение его убивает - он плотно сжимает губы, вместо тонкой бледной линии вырисовывается кривой контур рельефных ожогов, хмурит только недавно отросшие брови, щурит золотистые глаза, впиваясь взглядом в столешницу.

конечно, он лжет. конечно, сам бы он никогда не решился действовать - в его-то положении.

- а что если и убью? - в голосе проскальзывает леденящий укор - будто кризалис задевает его самой мыслью, что он не имеет право на месть. огонек до сих пор чувствует, как пульсирует и пузырится его кожа - сам виноват? больницу он поджег сам, но вопрос только в том, что он делал там настолько долго.

- с каких пор тебя волнуют жизни девочек из больницы? и давно ты так пытаешься искупить вину за катю?

катя была медсестрой в снежневского, одной из тех, кто думал чаще, чем подчинялся назначениям врачей. одна из тех, кто либо “почему ты уколола этот препарат? ну и что, что врач назначил, у тебя своей головы нет?”, либо “почему ты изменила назначение, ты медсестра, а не врач, твоя работа - подчиняться”. такие сгорали быстро, одни увольнялись, чтобы выбрать другую профессию, другие подсаживались на антидепрессанты и теряли себя в собственных пациентах. может, катя не успела. может, она оказалась куда сильнее.

сейчас не узнать.

кризалис выпотрошил ее в ту ночь.

“черт, все-таки коснулся. не удержался”.

- погибли дети? - голос огнепоклонника содрогается, и он даже не пытается это скрыть. он подносит руку к лицу и начинает обгрызать налипшую на ноготь кожу, смотрит на володю потерянно, едва ли не со страхом и сожалением - как будто в такие моменты боится сам себя.

[кризалису, должно быть, это знакомо?]

огонек, наконец, опускается обратно на диван.

- мы не рассчитывали на это. надеялись, что полиция приедет быстрее. я хотел, чтобы они приехали быстрее, - шепчет он, глядя на гостя цепко, будто пытаясь выискать в нем успокоение.

только в нем тоже полыхает пожар.

+4

6

Ломали и «раздваивали» не одного Владимира – может, он имел к тому больше предпосылок. Он всегда был – или казался себе – проще, приземлённые. Кем-то (чем-то) таким, что прячется в древесных корнях, что не на виду, пока не проблеснёт яркой, фальшивого золота скорлупкой куколки. С ним было проще – и безумие вскрыло в нем самую простую линию, физическую силу. Такое банальное – «халк крушить!» - и такое объяснимое.

Был ли Кризалис кроваво-эстетичным дополнением к феноменальному развитию физических возможностей человека, или неизбежностью – это, в том числе, Владимир намеревался выпытать у Рубинштейна. И со своей силой он собирался сделать это очень-очень тщательно – не давая зубастому весельчаку внутри вырваться. Рубинштейн совершенно точно будет тем человеком, которого Владимир убьет. А дальше – будь что будет. Затеряться, возможно, не без помощи «Зазеркалья», получится, но об этом он станет думать позднее. Неизвестно, что случится с ним самим – с Владимиром – после осознанного, и, скорее всего, очень жестокого убийства. Но и об этом сейчас задумываться не стоит – некогда.

Другое дело, что на Рубинштейна и его методики уже выходят другие люди. Что гибнут другие, непричастные, несчастные, искалеченные психически люди, и с ними делают нечто схожее с тем, что делали с ним – Владимир помнит смутно, неощутимо, привкус собственной крови во рту – от того, что грыз решетку, или пытался откусить себе язык, от того, что нутро поднималось раздирающей волной боли, и он кашлял, распростершись на бетонном полу рычал, раскачиваясь бессильно, ревел, как не способный умереть зверь? – он не помнит. Лучше всего не помнить всего.

Но что-то забыть невозможно, - белая, чуть полноватая рука, осторожно касающаяся вспотевших вихров. «Потерпи, миленький, сейчас легче будет», - лицо мадонны, головной убор богини. Катя, да, так её звали – от неё пахло состраданием, добротой, красотой – той, что внутри, той, что самая настоящая.

«Ты такая красивая. Я сделаю тебя еще красивее», - тонкий жалобный вскрик, кровь, вылетающая изо рта.
Он её убил. Он убил всех.

- Я не пытаюсь искупить вину. Такое нельзя искупить. Просто… я хочу сделать так, чтобы ничего из этого не повторилось. Вероятно, отыщется какой-нибудь второй Рубинштейн – однажды, а то и третий, десятый, и так далее. Но, если я буду жив, я найду и… остановлю каждого.

Он не хочет думать эту мысль – и прячет её поглубже – он не говорил о погибших детях вслух, но Огонёк все-таки вытащил её, словно почуял слишком длинный язык пламени, поймал – и нужно быть осторожнее. Пускай Владимиру особо нечего скрывать.

Но и говорить обо всем он тоже не собирается.

- Вы должны были учитывать все факторы, если уж решились мстить, - голос у него низкий и безжизненный, припечатывающий ударом судейского молотка. «Мы», значит. Вот ты и проговорился, Огонёк, но это было ожидаемо, - шрамы на веках отдаются застарелой болью, когда он жмурится, почти страдальчески. Кожа на лице тонкая, они всегда будут болеть. Что-то всегда будет болеть.

- Тебя он подговорил, да? Поэт? – право на имя есть у каждого, но у Владимира нет права произносить это имя. Он его прячет – не докопаться; «прости, Огонёк, просто, пожалуйста – не надо».

Вопрос «почему», прозвучавший вначале, опять повисает между ними уродливым завитком – «почему ты согласился на это».

Почему ты думаешь, что это можно простить.

Почему ты считаешь, что имеешь право на это? – Владимир смотрит в желтые, с ожившим пламенем глаза нечитаемой блестящей чернотой.

- Это нельзя называть «допустимыми потерями». Он считает, что их можно допускать. Нельзя, - хриплое, тяжелое, словно скрежет точильного колеса, поднимается в голосе – нет, нет, и не будет иначе. Даже если Поэт вернул Владимира с того света. Не Кризалиса – надеялся, что его, да? Только контролировать Кризалиса не смог бы даже он. «Если уж с Володькой не совладал по-настоящему».

Отредактировано Chrysalis (2022-07-30 05:09:55)

+4


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » но что если жажда делать зло станет чуть сильнее?