ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » после долгого сна


после долгого сна

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Chrysalis & Poethttps://i.imgur.com/LaC3Sgk.pngПОСЛЕ ДОЛГОГО СНА


я проснулся после долгого сна
небритый, без имени, совсем ничей -
моя кровь говорит, что скоро весна,
может быть, в одну из этих ночей.

+1

2

Выталкивается, словно поршнем, воздух из лёгких – выдохом. Слабость липко облепляет, просачивается сквозь тело расплавленным свинцом – горячо и невыносимо тяжело. Голова – у него есть череп, оказывается, наполнена чем-то шевелящимся, самое подходящее слово – «мотыль», - губы вздрагивают, что-то острое задевает изнутри, дергает сухую кожу, цепляет. «Мотыль… моты… мотылек», - белые бабочки рассыпаются в темноте, вспыхивают ярко и жемчужно, трепещут крылышками, светятся, светятся, сбросив коконы. «Как много», - и почти празднично. Они свободны. Это ведь так хорошо, - «хорошо, о, о, о» - пульсирует в черепе незнакомый рефрен, между пальцев сочится кровь – это она, липкий расплавленный свинец, это она – тяжесть, это она…

Ты свободен, свободен, свободен.

«Т ы можешь», - горло сводит хриплом, рычанием, криком, воплем ненависти – интонация воображаемого голоса пронзает своей мягкостью, блеском прямоугольных очков – это блик на лезвии, это удушливая ярость, заставляющая вскинуться всем существом, только кто, кто, я? Я существую? Кто – я? – «ты свободен», - повторяет голос, пряча торжествующую улыбку. Бесполезен, да?
Кто-то любит книги, кто-то читает, - обрывки волос рассыпаются рыжими искрами пламени. Пламени!.. – «когда умру, схороните меня с гитарой в речном песке…»

Это Лорка. Смешная фамилия, как имя одноклассницы – Фредерико Гарсия Лорка

Когда умру...
В апельсиновой роще старой,
в любом цветке.

Это диалектика, Кризалис. Нет свободы без тюрьмы – и не существует тюрьмы без свободы. Потому что с понятием оков неизбежно возникает необходимость – или стремление от них избавиться. Равно как, дабы осознать ценность свободы, её нужно вначале лишиться. Что? Ты ведь должен понимать, что теперь свободен.

Дикий, дикий, шальной, не человек – он кричит и кричит, рвет себя, освобождает, освобождает, раз за разом, до кости, до… «привяжите его, да что же это, нет…» «зашивать!» - он смеется, лежа на операционном столе, мутно глядя в свет бестеневой лампы над головой – о, ведь вот он, свет, тот самый, на который летят мотыльки.

Кри-за-лис.

Золотая скорлупка, кокон бабочки, стадия перед полноценной особью с красивым названием имаго. У-у-у, у-у-у, завывают машины скорой помощи. «Первая положительная!.. Скорее!.. Сюда его!... « - каталка мчится в бесконечность серого тоннеля, грохочет, скрипит колёсами, громко так, громко, гулко, словно под землю. Фиолетовые цветы спускаются мягкими плетями, похожими на темные локоны. Белая атласная кожа, темные глаза, мягкие руки. Катя? Соломенные неряшливые волосы, метадоновые пятна на лице. «Сесть некуда…» - она стекает по стене подвала, роняет шприц из обессилевшей руки. Спи-спи моя сладкая, усни, моя хорошая, спи, Софушка – Кризалис трогает языком торчащий клык, вставляет иглу в замок на клетке.

Выходите. Вы свободны, ха-ха, летите!.. – и они полетели.

Пахнет кровью – вместе с болью к нему приходит обоняние. Воспоминания заливают словно вонючей темной водо; он барахтается, ловит воздух ртом, кашляет, задыхается, дергается – и открывает глаза.

«Зелёное», - тянутся едва заметные тонкие нити, светящиеся, изумрудно зеленые. Тянутся, от угасающих линий чего-то, похожего на небольшое изображение лабиринта, к… шее? – острый тяжелый подбородок. Кто это? – почему из пахнущих кровью серых коридоров, почему из его свободы, которая рванулась из-под ножа единственно его волей, он оказался… здесь?

Где – здесь? – бешено колотится сердце. Он моргает, пытаясь узнать склонившегося над ним человека. тот кажется смертельно усталым, изможденным; в худой фигуре чувствуется вызов и высокомерное упрямство.

- Ж… - нет, не понимает, что хочет сказать, слово вываливается из памяти, я, я кто это – я, почему я почти помню как его зовут? – его сводит крупной дрожью, словно в припадке эпилепсии, что-то щелкает в основании черепа – и зубы резко клацают, снова пропоров губу до крови кривым клыком изнутри.

Я – Вла… Владимир? – он рвется, он воет, он кричит, потому что вспомнил – кричит надсадно, до ободранного горла, бьется в конвульсиях, кричит, словно новорожденное дитя – от гнева, страха и скорби, что явился в сей мир – снова.
«Владимир», - взгляд тускнеет, глаза закатываются, ловя напоследок в фокус тонкий усталый профиль, полыхнувший из-под век зеленый свет.
Зеленый свет.

«Поэт», - так его называли там, в подвале. И это… - когда Владимир опять открывает глаза, то это не сон. Не галлюцинация и даже не рай – это серая комната, похожая на больничную палату – тут почти ничего нет, но есть он… Женька.

Я – Владимир, он – Евгений.

- Как… как я мог тх… тебя… забыть? – кажется, его рот полон крови. Кажется, он не говорил тысячу лет.
Кажется, у него нет других слов.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-02 14:41:45)

+3

3

В успех до последнего не верится.

Сначала были поиски - почти год Поэт мотается по окружным больницам Петербурга в поисках человека, которого знает под двумя именами. Как только ноги становятся тверже ватных, голова - соображает, а руки - умело манипулируют невидимыми тончайшими нитями, сплетаясь в умах людей стихотворными строчками, он отправляется на улицу. Ему не привыкать, он жил так в той, прошлой жизни. Которую потерял по вине Игоря Грома, вообразившего себе, что если он познал, что дважды два - четыре, то может судить о материях более сложных, вроде квантовой физики, не прочитав ни одного труда Ландау.

Поиски приводят Поэта в больницу.

«Внутри тебя - пустота», - с неба льет дождь, начавшись неожиданно слабо, и Поэт вспоминает, как почти при такой же погоде, сидя у постели безымянного пациента в коме, читал и читал вслух стихи. По стеклу барабанили тяжелые капли, стоял душный июль. В ход против беспамятства человека на больничной койке шло все, от воодушевляющего Пастернака до пронзительного Бродского, чьи строчки в свое время заменили в детдоме сверстников. Не помогало. Человек оставался недвижим.

О детстве Поэт не вспоминает по одной-единственной причине - это ему не нужно.

Почти ничего из того времени ему не пригодилось. Кроме стихов - именно они, а не люди, поддерживали одинокого мальчишку в тяжелые моменты его жизни. Маршак утешающе гладил по плечу невидимой ладонью, Ахматова отпускала все грехи, Гумилев умиротворял душу всего парой строк.

В поисках способа вернуть из небытия живого мертвеца Поэт перепробовал все.

У него было убежище под Павловском, его тайное убежище, о котором больше никто не знал. Старый полуразвалившийся особняк за давностью лет и без должной реставрации развалится сам собой лет через пять. Кое-где в окнах не хватает стекол, колонны у главного входа обнажили свой железобетонный остов, продуваемый всеми ветрами чердак то и дело скрипел. Словом, если бы Гром вздумал искать давнего врага, он бы подумал об этом месте в последнюю очередь - по его мнению Поэт любит быть на виду и не умеет скрываться. Он ошибается.

Но был в этом странном месте уголок, чудом сохранившийся практически нетронутым.

Подвал.

Двадцать на двадцать метров, сухой и просторный - без клеток и замков - с единственным крохотным круглым окошком. Сквозь стекло виднеется алый закат. Поэт поднимает голову от книги, которую читал - сборник классиков девятнадцатого века, изданный еще в старой орфографии, поднятый им с пола у входа, и резко встает, на ходу разминая пальцы.

Силы Гекаты лучше всего работают в сумерках.

Лицо Кризалиса выражает умиротворение - тяжелое, гнетущее, словно он уже осуждает Поэта за его намерение вернуть своего брата по клетке из мертвых. Я освободился, как и хотел. Оставь меня в покое. Прости, Кризалис, мысленно обращается к нему Поэт, закрывая глаза и начиная читать стихи, с покоем придется повременить.

Как Поэт затаскивал кровать, а затем укладывал на ней тяжелого брата по клетке - отдельная история. С предисловием про манипуляции и три трупа на заднем дворе.

- Как странно! Круг луны;
Луг белым светом облит;
Там — ярки валуны;
Там — леса черный облик.
Все, что росло в былом,
Жизнь в смене лет иначит:
Храм прошлых снов — на слом,
Дворец жить завтра — начат.

Изумрудно-зеленая дымка окутывает тело Кризалиса подобно кокону. Ты ведь так любишь бабочек, пора тебе самому стать одной из них. Снова. Покинь этот кокон. Стань другим собой, отринь все человеческое, вернись в этот мир таким, каким ты его покинул, но - обновленным.

- А лунный луч лежит
Весь в давних днях, и в этом
Былом мертвец межи
Ведет по травам светом.
Ведет, как вел в века,
В сон свайных поселений,
Чтоб в тайны Халд вникал,
Чтоб Эллин пел к Селене.

Размеренный речитатив напоминает мантру, в какой-то момент Поэт входит в гипнотический транс. Мало помалу из него в Кризалиса перетекала древняя, как тысячелетние каменные исполины, магия, отнимая здоровый цвет лица, заостряя черты, истончая кожу до состояния пергаментной. Длится это пока не стихает стихотворение и не замирает чтец.

Кризалис безмолвен. Поэт устало опускается на стул рядом с кроватью - дерево скрипит под весом его тела, с силой трет виски, клянет себя за очередную бесплодную попытку. Он должен попытаться еще, возьмет другого автора, дождется новолуния, когда магия станет сильнее... Голова клонится вниз. Слишком много потрачено впустую сил, нужно отдохнуть.

На грани мира фантазий и реального, в подвале доносятся первые звуки возрожденной жизни.

Получилось! У него получилось! Кризалис вернулся!

- Ты очнулся, - Поэт вскакивает, тянет руку, хватая полотенце, помогает Кризалису поднять голову, перевернуться на бок. Утирает кровь. - Поверить не могу, ты очнулся, Криза...

Поэт замирает, пока оживленный откашливает кровь в подставленное к губам полотенце.

"Ж" - Женька? Нет, нет, нет. Кризалис из клетки в подвале не знает, как зовут Поэта. Его настоящее имя, канувшее в Лету на исходе старой жизни, где оно имело хоть какое-то значение, помнил только один человек. Не его возвращения здесь ждали, совсем не его. Но все это - если губы Кризалиса и в самом деле хотели назвать старое-старое имя.

- Кризалис. Ты никогда меня не забывал. Мы всегда были вместе, ты и я. Брат мой, - брат по клетке, брат по мученьям, по адской выжигающей внутренности боли, сопровождающей каждый сеанс терапии доктора Рубинштейна. Поэт с благоговейным трепетом омывает скуластое лицо. Он смог. Он сделал это. Он вернул к жизни Кризалиса.

- Как ты себя чувствуешь? - Поэт опускается на стул, тяжело дыша. Воскрешение из мертвых даже для него даром не проходит. Не гарантирую, что у вас получится. Но можете попытаться. Перевозчик душ мертвых, бессмертный Харон, был как всегда, ироничен.

+3

4

Эхо его крика застревает в темных углах серой коробки, и единственный источник жизни в ней – алый огонь под потолком. Это закат, это кровь, это галлюцинация, это безумие, ха-а, здравствуй, снова, вот оно, привет, мы давно не виделись. Это не по-настоящему. Это подвал, но что-то в нём самом – в ком? – надломилось, что-то позволило согнуться неистовой ярости, с которой бушевал и сопротивлялся, что-то его ослабило – и вернуло в рассудок. Наполовину? Или сейчас не до подсчетов. Тогда до чего? – мысли катаются тяжелыми бильярдными шарами, задевают друг друга, не доходя до лузы в конце, в итоге, итога собственного уже не обретая.

Голова тяжёлая, как вагон кирпича – поворачивается в холодных тонких руках, слышен шорох полотенца по бороде. Сколько он здесь лежит. Кто – он? Где? – «Кризалис», называет его склоняющийся над ним человек, на тонком и хищном лице которого вспыхивает… радость? Почему оно такое, сквозь злость будто бы, как в зеркале с пошедшей амальгамой пятнами?

«Кризалис», - а его называли Поэтом. Да. Его, - в мышцах нет сил, тело ощущается неподвижным бетонным блоком, но чудовищное усилие! – и кончики пальцев шевелятся.

В груди все еще саднит после того крика.

- Б… рат… - почему мы братья? По чему мы братья? – да, да, по звенящим гулко струнам – прутьям клетки, в которой были. Я сидел в углу, грыз себя, словно сумасшедший пёс, а ты читал… что-то снова читал. Стихи, - «поэтому – Поэт», - окровавленные губы трескаются в усмешке, той, из подвала. Но она не настоящая.

- Поэт, - тех, кем они были – бумажные человечки Владимир и Евгений, скомкало безжалостной рукой, и чудом не похоронило, не сожгло. Он… вот он помнит, хотя бы немного, хотя бы обрывками то, что было раньше.

Свое имя.

Имя точно помнит.

«Владей миром», - чьим? Своим? Которым из? – в скорлупке Кризалиса оказывается на удивление спокойно. Наверное, то же чувствуют улитки, втянувшись в свою раковину. Поэт, Кризалис… Огнепоклонник, звучит в черепной коробке тихий шорох, словно спички переговариваются в коробке. Третий… где он? – он силится повернуть голову, вдруг он тоже здесь, но неведомое чувство подсказывает, что напрасно. Они с Поэтом в этом подвале только вдвоем.

«Это подвал?» - он пробуждается – в восприятии, в понимании, в осознании, в ощущении себя в пространстве и времени. Он – живой; Владимир опускает глаза на живот – ткань какой-то футболки покрывает его, напрягает мышцы – что-то тянет.

- Покажи… - сила, откуда она? Постепенно приходит, будто по венам пустили воду, словно начиная запитывать систему. Если прошло какое-то время, я же…

- Я же себя вскрыл, - шепчет он, не веря, и замирает взглядом на остром, изможденном, с горящей яростью в глубине зеленых глаз фигуре.

Поэт.

- Что с тобой?.. – галлюцинация, если она, теряет связность – он помнит узника в клетке, худого, долговязого, говорящего стихами. Он был рад узнать его – стихи это музыка, стихи это свобода.

«Я держался за них», - с новообретенной силой он сжимает костлявое запястье. Если это галлюцинация, то исключительно подробная – и теплая. Он ощущает тепло под пальцами.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-03 01:44:29)

+3

5

- Брат мой по мраку, мой брат по мученьям, - эти строчки - как привет из темной клетки со стальными прутьями.

Клетки, откуда выпустил их с Огоньком никто иной как Кризалис.

Пока зверь пожирал себя изнутри, грыз и кусал, калил и рычал, закрыв голову руками, Поэт подбирал, на разный манер читая стихи самому себе, и только найдя нужные, как ему кажется, строчки, обращался к Кризалису.

Поэт тащил из болота зверя, а говорит человек, и это ставит в тупик.

Кризалис быстро осознает кто он. Почти сразу. Воспринимает себя человеком из плоти, крови и костей, дышит, понимает и использует человеческую речь - не кричит больше, хотя отзвуки первого в новой жизни проявления себя до сих пор гудят в ушах, осев в памяти страшным воспоминанием. И это хорошо до головокружения, до сладкого томления в груди.

Это он.
Кризалис.
Его Кризалис.

"Огонек, у меня получилось. Получилось! Кризалис жив. Я найду и спасу тебя, где бы ты ни был, я верну тебя из мертвых, если ты...", - нет, нет. О таком даже подумать страшно.

Огонёк не погиб в пламени пожара, он купается в этой стихии, как Поэт легко лавирует в огромном океане слов. Он жив, просто его нужно найти.

Поэт сжимает пальцы, наклоняется ближе, откашливается и хрипло произносит, поглаживая пальцы, в которых снова начала теплиться жизнь:

- Да. Я - Поэт. Помнишь? Тот, что читал тебе в клетке стихи. А ты - Кризалис, - как он объяснял выбор имени? Тот, второй, яростный и неудержимый, владеющий ножом, но использующим его по назначению лишь в самом конце. Чтобы освободить других из плена их тел. Коконов.

Точно, Кризалис - это бабочки. 

Поэт мотает головой. Он понимает, к чему клонит брат по мраку и не хочет ворошить прошлое. Болезненное прошлое, которого Поэт не помнит толком из-за вколотых ему добрым доктором транквилизаторов, которое отдаёт сыростью и гнилью, куда не хочется возвращаться даже мысленно, потому что можно застрять там уже навсегда. Прошлое, в котором Кризалис убивает всех пациентов на верхних этажах, а затем себя.

- Нет. По крайней мере, не сейчас, - иначе психика может не выдержать и все результат, на который было потрачено столько сил и попыток, пойдёт прахом. А следом сломается и сам Поэт - не из-за душевной тоски, хотя это присутствует в списке возможных причин его смерти. Он сломается с громким треском лопнувших костей и желудочного спазма, потому что тело ещё не привыкло к таким нагрузкам.

Пожалуйста, не умирай снова.

- Ты... - тяжёлый вздох.
Он помнит. Помнит, но не то.

По загривку проносится табун ледяных мурашек. Лицо Поэта, и без того бледное, в тусклом свете из окна и нещадно коптящей лампы на столе отдаёт нехорошей, болотной такой, зеленцой.

- Ты убил себя. - Все, что может сейчас сказать Поэт. - А я вернул тебя к жизни. У тебя есть шанс, Кризалис, второй шанс на новую жизнь. Ты только представь, как мы заживем теперь. Как сделаем невозможное возможным.

Как отплатим всему миру за то, что он не замечал нашей боли. Пока они были заперты в клетке, пуская по вене наркотики, люди жили своей жизнью, радовались, смеялись, им не было дела до того, что происходит буквально у них под ногами.

Теперь все изменится.
Теперь все будет по-другому.

- Со мной все хорошо, дорогой Кризалис. Просто немного устал. Уговаривать смерть отпустить тебя было той ещё задачкой на выносливость. - Слабо улыбается, а взгляд тревожный.

Что-то не так. Пока неясно, что именно, но тревожное чувство мягко царапает коготками, будто примериваясь, чтобы царапнуть больнее.

+2

6

Мышцы ломит, наполняет нестерпимым жаром – запрокинув голову, бессильно вскрикнув, Владимир – всегда молчаливый Владимир, хмурый, стойкий – кто он, какой он, откуда он? – падает назад, корчится на продавленном матрасе. Это феномен, феномен, - колотится в мозгу чужим голосом, это пробуждение невиданных физических способностей. Не могу, обессиленно думает он, перекладывает в голове слова, не могу, пожалуйста, хватит. Хватит - меня - ломать! – не крик выламывает ребра теперь, а рык, громовыми раскатами отражаясь от стен подвала. Ткань на груди трещит – Владимир опускает глаза на набухший багровым, но давно уже затянувшийся, заживший шрам чуть ниже уровня диафрагмы. Вот оно – нет, не приснилось, не привиделось.

Я себя вскрыл.

- Ты… - безумный, но человеческий взгляд, не верящий – что, ты? Ты вернул меня к жизни, но как? Разве это возможно? Сколько времени прошло? – он трогает себя за лицо – волосы, которые Кризалис рвал на себе, сидя в клетке, отросли достаточно, чтобы называться волосами. И оборванные, упрямо пытающиеся расти сквозь шрамы брови тоже опять на месте. Сколько прошло времени? – Поэт выглядит на десяток лет прибавившим, пускай внешне…

Закатное солнце падает медью на несколько серебряных нитей в черных кудрях. Поэт…

Владимир не произносит неизбежное «зачем» - оно толкается в горле, но за возвращение к жизни не спрашивают – за него благодарят.

- Ты, - сглатывая, не зная, путаясь в мешанине творящегося в голове, в собственных вопросах и испуганной благодарности, Владимир протягивает е нему руку. Чувствует, как изломом дергается острое плечо. Поэт так слаб. Ему так плохо – это пульсирует в худом до прозрачности теле, под тяжелыми тонкими веками, в горячем, как у температурящего, дыхании.

Владимир обнимает его за плечо, подставляет своё. Обопрись на меня. Выдохни, - от Поэта пахнет пылью и антисептиком, словно он очень много времени провел в месте, которое лучше всего не вспоминать – и даже не представлять себе. Будто он прошел теми самыми пыльными подвалами, сквозь мертвецкие и приемные моргов, чтобы… чтобы что? Из какого царства мертвых выдернуть меня? Меня? Зачем? – он почти прикасается, пусть даже мысленно, к скомканным, лежащим на дне забытой урны человечкам из почти истлевшей бумаги.

Потому что ты помнил меня? – у Владимира горячая рука, сам он – горячий весь, на лбу выступает пот, дыхание учащается, будто пробежал несколько километров. Нормально, это тоже связано, наверное, с пульсирующей в нем силой. Но и неважно – это жаркое, это пышущее новоявленной (вернувшейся?) жизнью он с радостью передаст Поэту. Если это так работает. Если…

Он кладёт подбородок на лохматую кудрявую макушку – жестом стаи, одновременно поддержки и доверия. Вот моя шея, напротив твоих зубов. Можешь укусить меня – я тебе доверяю.

Неизвестно, на сколько они так замирают – в полузабытьи, в пульсации непонятных сил, возвращающих к жизни, но, когда Владимир открывает глаза снова, в подвале царит полная темнота. Лишь проморгавшись, он замечает синеватое и сумеречное в окошке под потолком. Почти что ночь.

- Спасибо, - шепчет он хриплым голосом, своим – не сорванным воем сидевшего в клетке Кризалиса. – Не знаю, как ты… как ты это сделал, но спасибо. Ты же не умрешь от этого сам? – нет, не умирай, пожалуйста. Уж точно не сейчас, у меня нет таких сил, чтобы вернуть тебя с того света.

Колюча боль проступает из Поэта темно-зелеными ледяными иглами. Он живой, но будто промороженный насквозь. Почему? Что случилось с ним, с этим… человеком, после того как Кризалиса не стало?

Прежний ли он? – сильным движением он притягивает длинное легкое тело к себе, не отпускает, будто бы Поэт способен прямо тут рассыпаться в изумрудно-черную блестящую пыль.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-07 01:45:50)

+1

7

— Не говори много, — шепотом, одними губами произносит Поэт, и голова его падает на могучее плечо. Теплое, мягкое, — а что его собственная кожа? Холодна как лед, жесткая, как насквозь промерзшая кожаная подошва. От этого контраста хочется разрыдаться, ком подступает к горлу, но спазм удается сдержать ценой невероятного усилия воли.

Ты не должен видеть меня слабым.
Ты всегда был сильнее.
Самым сильным из нас.

Владимир — человек, на которого можно положиться. Кризалис — монстр, о которого можно убиться даже не заметив его в темноте. Пациенты Снежневского погибали мгновенно. Кризалис потрошил ножом тела и вынимал кишки из животов, освобождал души, запертые в коконах из человеческой плоти. Они видели пугающе широкий оскал за секунду до собственной гибели. Кризалис перекидывался с человека на человека лесным пожаром, — а потом по коридору поплыли запахи гари.

Запах крови и смерти, от которого невозможно дышать.

Пока Кризалис сновал по коридорам, Поэт истязал Рубинштейна.

О, он был готов всадить ему ту сыворотку, которая превращала каждый сеанс с добрым доктором в чертов бой с тенью. Когда кровь закипала, язык превращался в наждак, в глаза будто засыпали битого стекла, а внутренности словно прокручивали на раскаленном добела вертеле — медленно-медленно, невыносимо ме-е-е-едленно.

«Не сопротивляйтесь, иначе я не смогу вам помочь. Дайте мне увидеть его. Он крепче вас. Он выдержит», — чертов «темный двойник», чье оружие — слово, не скалился как неудержимый Кризалис и не скрывался в подвальной тьме как рациональный Огнепоклонник.

Он тонко улыбался, мысленно представляя как Рубинштейн хватает со стола ручку и со всего размаху вонзает ее себе в сонную артерию. Как нож. Чик — и нет проблемы. Чик — и он освободится.

— А еще лучше — вообще ничего не говори, — «Пожалуйста, иначе я не выдержу и разрыдаюсь прямо здесь. Сейчас я слаб как никогда». Поэт скорее расшибет себе лоб о стену в коридоре, чем позволит кому-то увидеть момент своей уязвимости. Его едва держат ноги, пот градом катится по вискам, — скорее всего, температура поднялась. Пальцы дрожат, сжимая ткань футболки, мир то и дело теряет в цвете и четкости.

Боль ненадолго отступает когда Поэт обнимает Кризалиса за плечи, носом зарывшись в ложбинку между ключиц. Пожалуйста, всего минуту, и я скажу ему все. Он возненавидит меня — или поймет и примет навсегда. Одно из двух. Пожалуйста, я же не прошу слишком многого. Просто хочу быть счастливым. Хотя бы минуту. Я проделал такой путь ради этого. Я умер — и вернулся, а теперь вернулся и он. Пожалуйста, дай мне побыть счастливым рядом с ним, даже если это больно.

Пожалуйста, я так устал.

Что-то тяжелое касается макушки, давит приятной тяжестью — в груди расцветает тепло, такое нужное, такое родное. И тут же - приступ острой боли. Нет, хватит. Нельзя расслабляться, позволить себе привыкнуть к этому теплу, притянуться к себе и прилипнуть.

Поэт хватается за сердце. По вискам вихрем проносится мигрень, вокруг их голов хлещут изумрудные всполохи - и тут же гаснут. «Нет, я это обрубил. Мне это больше не нужно. Я вернул Кризалиса — Владимир умер еще на пороге больницы несколько лет назад».

Ложь во благо?
Поэт выдержит любую боль. Мертвецам не бывает больно. Монстры не испытывают страха. Им не нужны настоящие имена, любовь, признание, они легко относятся к предательствам.

- Не благодари, - а самому приятно, приятно все-таки. - Кризалис, я так рад что ты вернулся. Как ты себя чувствуешь? - Обеспокоенно, заглядывая в глаза, вскинувшись всполохом. - Воды хочешь? Ты голоден? Мне нужно поговорить с тобой об очень важной вещи. Но сначала я должен убедиться, что ты в порядке.

Не дожидаясь ответа Поэт метнулся к столу, чтобы налить воды.

- Кто ты? - Подает стакан, присаживаясь на стул у койки, поправляя - тщетно - порванные края футболки. - Как тебя зовут?

Кто ответит ему? Кризалис?
Или все же Владимир?

+1

8

«Кто я?» - воздух комкается, колется в легких, выдоха не получается, легкие опять сводит спазмом. Он отсчитывает – один, два, три, успокойся, таким вот счетом на «четыре», и сводящая грудь тесная боль немного отступает, предварительно вымотав почти что в ничто. «Кто я?» - коридоры, залитые кровью, распростертые тела, скрежет кончика ножа по выкрашенной масляной краской стене – ей, гряду скоро – И г о р ь.

Еще один рубинштейновский – язык не поворачивается назвать пациентом – объект.

Вначале – в клетку, затем – на свободу. Он так рвался, что сорвался,, - «а бы ли целым? Был ли я вообще? О ком Поэт спрашивает?» - ответ зреет на подкорке сознания надоедливой тяжелой каплей, и срывается с неуклюжим «плюх»:

- Я… спасибо, - говорить простые слова, оттягивающие неизбежное, оказывается, легко.

- Владимир. Думаю, всё-таки он, - мрачно вздыхает, стискивая стакан под сдавленный стеклянный треск. С сожалением рассматривает его – ну, хорошо хоть воду выпил. Сейчас не выблевать бы её обратно.

Он осторожно отставляет стакан куда-то рядом с продавленной подушкой, шевелит плечами, в которых так и ноет ломота, тяжесть растянутых мышц, тягучей молочной кислотой. Пробудившаяся в теле сила, она чужая – незнакомая, едкая, непрошеный… дар? Что это вообще такое?

- Но я всё помню, - еще бы. Он ведь был там – наблюдал, запертый в стеклянной банке с крохотным отверстием для воздуха в крышке, бился беззвучно, словно бабочка. Его никто не видел. О нём никто не вспоминал – бешеный и безумный Кризалис заполнил собой всё, вытеснил его, бесновался, мучился, наслаждался – и страдал. Было ли его жаль? Владимир не знает. Был ли он там вместе с Кризалисом, погружая руки в горячую кровь людей, которых он вскрыл?

Был.

Помнит, как щелкал замок клетки, как лежала на исшорканном линолеуме медсестра Софочка, и имя у неё ну ей-богу, придуманный воздушный шарик на гниющем трупе. Она стала свободна – от самой себя, воздушный шарик полетел в темное небо. Катя… - «ты жалела не меня, ты жалела кого-то еще, ты жалела…»

Почему ты оставалась там? – именно катина смерть врезается в память сильнее остальных. Будто бы Катя была какой-то особенной. Будто бы прирученному лаской псу…

«Я хотел её освободить. Я отметил её, выделил – свобода должна была достатья ей, ей, в первую очередь», - почему он не убил Грома? Что пошло не так, почему не смог? – красные огни на стенах больницы, удары – ах ты сукин сын мент, ха-ха, знаешь, значит, как надо? – Владимир встряхивает головой, кривит рот в щербатой усмешке, жуткой, будто маска.

- Это к лучшему, - он накрывает холодное тонкое запястье своим. В зеленом взгляде Поэта – припорошенная пеплом вселенская усталость и, кажется, разочарование. - Я не знаю, что он мог бы сделать… я не знаю, -  повторяет в отчаянии, не зная, кто он теперь, и что. Кризалис – где? Явно же недалеко. Это раздвоение личности, здравствуйте, доктор Джекил и мистер Хайд? Или нечто вообще не имеющее примеров даже в собственной голове.

- С ним никто не мог справиться, - и Рубинштейн, почитав эксперимент проваленным, запер Кризалиса в подвале. Сам облажался – а объект запер, все, закрыто, закончено, незачем больше и браться, - … кроме тебя временами. Я помню твой голос… Поэт, - короткое слово само кладется на язык. Владимир смотрит с внимательностью умного служебного пса, едва уловимое колебание в этом голосе необъяснимо сказало ему больше, чем было произнесено.

- А кто ты? – не отпуская руки. Кем бы ты ни был, ты… все равно остаешься для меня слишком многим.

+1

9

Поэт тонко улыбается, поглаживая грубоватые, словно выточенные из гранита пальцы Кризалиса. В них ощущается удивительно много силы, но поразительно мало жизни. Время пришло, брат мой по мраку, шепчет одними губами бывший узник клетки - одной на троих, неотрывно наблюдая за тем как шок на лице творения его рук сменяется осознанием.

Пора просыпаться.

Но Поэта ждёт жестокое разочарование. Владимир, словно злобный брат-близнец, рождается в новой жизни первым, сожрав второго, снова запирая свою нерасплесканную злобу и неистовый гнев в клетке из костей, мяса и мускулов. Кризалис вернулся в клетку, но однажды он возьмёт верх - и Поэт ему в этом поможет.

- Плохо. Очень, очень, очень плохо, - неясно, обращается он к самому себе или к собеседнику.

Поэт знает, Поэт понимает, Поэт бы чувствовал сострадание и благодарность, если бы он был жив, но ведь он не жив, верно, Кризалис? Как и ты, Поэт заперт в клетке из условностей и правил, он сломлен, сокрушён каждую секунду, и только твоё появление смогло бы спасти гибнущий корабль с пробитой кармой, но...

Увы.

Поэт остался лежать на пепелище перед Снежневского, а Владимир, очнувшийся, отошедший от первого шока, разговаривает с кем-то другим.

- Поверь, я бы справился. Я уже, - подчёркивает интонацией, чуть жёстче обычной, размеренно-спокойной. - Справлялся и делал это прекрасно. Но раз вернулся ты, человек, сотканный из обрывков моих снов...

Значит, все же Владимир. Поэт встаёт, чтобы налить себе ещё воды. Его ведёт где-то на полпути к графину с водой, удержаться на ногах удаётся лишь чудом - и усилием воли. Пальцы, царапнув по стене, сжимаются на стеклянной ручке.

Кризалис  удивительно спокоен для человека, который пару минут назад воскрес из мертвых. Поэт хотел бы называть его по старому имени, которое ещё помнит, но не может - это означало бы признать, что между их последней встречей и сегодняшним днём ничего не было, а Поэту было критически важно сохранить свою новую личность.

Он бежит от прошлого, уместив в чемоданчике три года жизни в темной маленькой клетке два на два метра с бетонным полом и напирающим каждую ночь потолком. Он снова садится на стул. Ему нужно двигаться. Нужно чем-то занять себя, иначе - отключка.

- Что ж, раз так, давай знакомиться заново.

Взгляд устало скользит по телу в рваной футболке. Сидеть оказывается не менее утомительно, чем стоять на ногах.

Стекла зеркала оставили  на теле Кризалиса шрамы. Страшные зияющие раны тянутся от плеч до щиколоток, пару им составляли следы от ногтей на лице. К сегодняшнему дню они уже успели затянуться и походили больше на цветные татуировки, которые встречались в городе то тут, то там, особенно в Зазеркалье, но их вид впечатлял от этого не меньше.

Поэт помнит день, когда впервые их увидел, так отчетливо, словно это было вчера. 

- Меня зовут Поэт. Я, как и ты, провёл несколько лет в клетке, будучи подопытным доброго доктора Рубинштейна. Помнишь его? Такой полноватый мужчина в квадратных очках. Он искал темных двойников, чтобы вылечить какую-то болезнь. Он искал их в нас с тобой. - Пока Поэт не узнает о судьбе Огонька, решает про него пока умолчать. - А потом я выбрался из клетки. Я вернулся за тобой... Кризалис.

Тело мертвого Кризалиса в морге, среди кафельных стен, нещадно бьющие по глазам лампы искусственного света, вытаскивающие наружу все неприглядные последствия освобождения бабочки из кокона - это кошмар. Обстановка неуловимо напоминала чем-то сцену из бульварного романа про ментов. „Я его забираю“, - патологоанатом безмолвно кивает. Его глаза светятся зелёным.

Поэт касается ладонью бледного лица, затем помогает переместить тело из камеры на каталку, с каталки - в пакет для трупов. А потом они едут сюда.

Сколько Кризалис пролежал в рефрижераторе, одинокий и всеми покинутый? Он сбежал из плена кокона, освободился от оков собственного тела, которое всегда считал обузой, но так и не сказал своего последнего слова Поэту. Человеку, который с первого дня в подвале сражался сразу на три фронта - с выжигающей нутро дозой наркотиков после каждой сессии с терапевтом и  безумием.

Своим и Кризалиса.

Поэт помнит как ругал себя на чем свет стоит, рассматривая уродливые следы борьбы Кризалиса с Игорем Громом, - он покинул подвал первым, преследуя цель найти и покарать Рубинштейна, бросил там своих братьев по мраку на произвол судьбы.

Результат его спешки - один мертв, другой пропал без вести.

„Я не скрываю своего лица. Я буду бороться за вас, простых людей“, - сказал убийца двоих человек.

Жертвы Грома - это они с Кризалисом.

Поэт погиб, потому что Гром оказался на крыше когда план Умного человека заработал в полную силу. Они оба знали, что только одному из них суждено спуститься, одному по лестнице прямо в новую жизнь, полную признания заслуг, уважения, поддержки друзей, а другому в наручниках, потому что Гром продолжает утверждать что никого не убивает.

В тюрьму Поэту не очень хотелось, поэтому он выбрал смерть.

+1

10

- Хорошо, что не пришлось проверять, - справлялся, с Кризалисом? Рука тянется к виску – поймать, схватить, сжать, словно назойливо бьющегося мотылька, раздавить – я не буду вспоминать о тебе, сучье ты отродье. Не буду вспоминать, как ты замирал, загипнотизированный хрипловатый звучным голосом, как скалил клыки и скалился сами, как улыбался, позволяя себя остановить. Поэт говорит уверенно – и стоило бы поверить, да? – только вера в людские слова осталась где-то на пепелище, видимо. Это тоже плохо, это тоже к бормотанию Поэта? – значит, рассчитывал вернуть из мертвых зверя, а получился… ну, что получилось.  «Никогда не оправдывал чужих ожиданий. И в новой жизни, видимо, останавливаться не собираюсь», - пальцы растирают висок, словно все-таки поймав треклятую бабочку, ногти задевают по коже, царапают её. Это отрезвляет, и заставляет опустить плечи.

Владимир вдруг понимает, что видит в темноте. Поэт, верно, тоже, догоняет мысль – они же вместе сидели в вечном полумраке подвала, с инвалидно тусклой лампочкой под потолком. А то и вовсе без неё – зачем еще дополнительные счета за электричество, да? – и он отчетливо видит, как искажается в темноте лицо Поэта. Тому больно – или горько? Или слишком печально, разочарование от того, кто сейчас перед ним, перешло все границы? – к Владимиру он обращается с усталой снисходительностью, словно к недалекому ребёнку.

- Помню лучше, чем ты думаешь, - хрипло роняет. – Не думаю, что он собирался кого-то лечить. Скорее – исследовать, - когда он успел это представить себе, когда он сумел это осознать? Рассудок ведь был полностью и прочно занят безумием, но подсознание, в которое запихнули Владимира, за три года разобралось и разложило все по полочкам. И сейчас вкладывает все с этих полочек ему в голову с пугающей методичностью. От самого себя становится жутко – он слишком спокоен, - «наверное, это шок», слишком рационален, слишком рассудочен. В противовес чуть подрагивающим интонациям напротив, в которых чувствуется еле уловимое, как запах дыма в воздухе, лукавство.

Почему он так говорит? Проверяет? Мысли подыграть даже не возникает.

- Мы выбрались из клетки. Я её вскрыл. Я, ты, и тот, с огнем в голове – выбрались, - в темных глазах вспыхивает блеском упрямство – грубоватая честность. – Я перерезал всех в больнице, - он вскрывает себя – метафорически, или буквально, какая разница. Говорит правду такой, какой помнит, тяжело выдыхает, продолжая:

- Убил почти всех. Освободил, как я это называл – я там был. Пусть по факту, всех убил Кризалис, ебучий темный двойник. Это… ничего не меняет. А потом я вскрыл сам себя. Освободился. И больше ничего не помню.

А Поэт выбрался живым. Каким образом? – он снова берет его за руку – та ледяная. У Владимира – горячая. Поэту, видимо, крепко досталось – он… он совсем другой, не тот человек, которого Владимир помнит. Даже не Владимир, а Володя.

- Слушай, а ты… что до Снежневского было – помнишь? – торопливо выпаливает, боясь, что не успеет сказать и спросить. Что ему терять сейчас? – руку Поэта, Евгения, Женьки – держит крепче, словно тот сейчас опять просочится сквозь пальцы и исчезнет.

- Сядь сюда, - на продавленный матрас, набрасывая ему одеяло на плечи, торопливым движением, прячущим то ли страх, то ли отчаянную надежду.

+1

11

Поэту требуется не больше секунды, чтобы мотнуть головой. «Я не хочу этого».

Ещё одна возможность вернуться в прошлое вот-вот будет окончательно и бесповоротно упущена, и он прекрасно это понимает. Где-то в груди становится горячо-горячо, с треском ткани расходятся швы на старых душевных ранах - не нужно быть доктором, чтобы понять: это сердце заходится, разрываясь на части, от тоски по ещё не случившемуся. 

«Прости меня. Пожалуйста, если когда-нибудь сможешь, - прости», - поджав губы, Поэт отворачивается, делает резкий вдох, затем - глубокий выдох. Он изо всех сил старается не разрыдаться.

- Не помню. - Голос звучит глухо, неровно, словно игла проигрывателя то и дело соскакивает с пластинки. - Мои воспоминания кончаются на пороге больницы несколько лет назад.

Как же ему хочется сейчас бросить все, махнуть рукой на обстоятельства и просто прижаться щекой к могучему плечу, никто себе и представить не может. К тёплой коже Володи, не Кризалиса. Ощутить запах стирального порошка на поношенной, но неизменно чистой футболке со следами аккуратной штопки. Коснуться мозолей на пальцах. Сжать их, соединив со своими в тесный узел, произнести, словно мантру «Все будет хорошо. Просто доверься мне».

Володя и Женька, которых больше нет.

Ещё одним касанием - шея первая в списке, хочется залечить все раны, которые Володя сам себе нанёс, когда Кризалис - монстр, запертый в его теле, устроил в Снежневского крестовый поход за освобождение душ пациентов. Нет, кровавую баню. От одной только картины, описанной сейчас, становится дурно, - но не так как от осознания, что ложь во благо ранит сильнее любого ножа.

Ложь ради собственного эгоистичного блага Поэта, который не удовлетворится спокойной размеренной жизнью, - больше нет. Не после того, как с треском проиграл Грому - дважды! - не после того, как погиб по его вине, рухнув с крыши водонапорной башни, разбившись насмерть.

Он познал вкус новой свободы, вкус власти над чужими умами - и теперь желает большего.

- Видимо, в лекарствах, которыми он нас всех пичкал, было что-то, что нарушает процессы памяти. Обрезает прошлое, будто швея - нитку. - Поэт мелко дрожит, но не позволяет себе прижаться к сильному Володе.

- Я не знаю, что там произошло. В подвале. В коридорах. Пока ты... резал себя и других людей. Когда ты открыл наши клетки, я стремглав помчался к Рубинштейну в кабинет. Он должен был ответить за все, что сделал с нами. Должен был почувствовать на себе боль от приливающей к запястьям крови после ремней на кушетке. Беспомощность от осознания, что никто не придёт на помощь. Его никто не слышал. Мы были одни. Я читал ему...

Злость придаёт Поэту сил. Заглушает боль. Сбивает Володю со следа, не давая понять, что на самом деле их прошлое до больницы Поэт помнит и помнит прекрасно.

Поэт позволил порезать себе лицо на лоскуты, сознательно лёг на операционный стол, и все это ради попытки стать кем-то другим, - попытка провалилась, но как великолепен был сладкий вкус паники Игоря, как прекрасен опьяняющий момент триумфа.

Собственное бытие после Снежневского стало для Поэта настолько нестерпимым, что он всей своей следующей после воскрешения жизни стремится сбросить его, бежал так быстро, словно за ним гнались.

Сказав: «Я помню», Поэт вернётся к тому себе, которого сейчас так отчаянно ненавидит.

Володя, узнав обо всем, наверняка пожелает вернуть его в тесную клетку быта, задушит заботой, обрежет крылья, которые только начали распускаться, - а это означает для вольнолюбивого Поэта смерть куда хуже физической.

- Но сейчас это неважно. - Володя ещё не знает, что Поэт умирал. - У нас есть силы, понимаешь? Чертов доктор хоть чем-то помог. Мы можем начать новую жизнь. Сами написать ее сценарий. Только представь, на что мы теперь способны!

Развернувшись к Володе, Поэт вскидывает руки, разводит их в стороны. Лицо радостное, хотя кожа и отдаёт ещё нехорошей бледностью. Глаза блестят как у лихорадочного.

- Ты сильный. Очень сильный физически. Я могу управлять чужой волей. Представь только на что мы способны вместе!..

Плед слетает на кровать, словно кокон бабочки.

+1

12

Он знает, как Женька лжет – и это не изменилось, подмечает Владимир, с остро охнувшим чем-то в груди. Лжёт – веки вот так напрягаются, и ресницы вздрагивают. Совсем как раньше – даже если голос стал другим, не сам его тембр, нет, но интонации – более завлекающие, что ли. Увлекающие? Зовущие, и даже в чем-то вдохновляющие. Заставляющие верить себе; это как звук трубы, или соборного органа, или хора Российской Армии, зачем-то дергается внутри скептический и горький смешок.

Этому голосу хочется верить – только Владимир знает правду. Но Женька лжёт, что ничего не помнит. Прям совсем-совсем ничего, да? – и придется согласиться на эти неуклюжие условия. Кто знает – а Владимир знает, что уже ищет изнуренному, вымотанному невесть какой еще чертовщиной Поэту оправдания, - кто знает, вдруг часть его воспоминаний была действительно утеряна. Как швея отрезает нитку, ха – до чего складное сравнение. Ты тоже отрезал всё, Жень, да? Ты забыл, кем мы были.

Мы ведь были друзьями. Собратьями по несчастью, братьями по беде. Это… слишком больно вспоминать? – он сжимает зубы, желваки на тяжелом лице перекатываются, под тяжелый хриплый выдох. Никакие таблетки Рубинштейна – бля, о таком вообще кажется кощунственном думать – эти самые таблетки их вот такими и сделали, - все-таки не способны отсечь настоящее. Ты ведь это тоже знаешь, Же… Поэт.

Владимир – или Кризалис, если думать о кличке – опускает голову, полнейшей противоположностью вдруг воодушевившемуся, новому, обновленному Евгению-Поэту. Плед – старый, шерстяной, похожий на больничный, падает на продавленный матрас, впуская на пригревшееся тело холод. И холод падает между ними.

- Сила… я не уверен, - Владимир прячет глаза, сжимает кулак – мосластый, плоский, с крупными костяшками. Когда-то ему говорили, что у его кулаков максимальная площадь поражения – потому что фаланги указательного и среднего пальцев вровень с остальными. Это сейчас кажется таким неважным, но то, что он помнит это из своей позапрошлой уже, получается, жизни, режет контрастом, словно тупым зазубренным лезвием – живого по живому, цепляет, рвёт.

- Я сейчас… У меня чувство, что я не должен так… даже двигаться. Но сила точно есть. Не знаю, что это. Не слышал о том, чтобы после, - осторожный выдох, - долгого, э-э-э, лежания, кто-то поднимался, как я сейчас. А у меня разве что ноги только малость затекшие. И я раскаленный будто. Но это не температура, - он берет ледяную узкую ладонь Поэта, прикладывает её к своей груди – испещренной шрамами, горячей. – Сердце херачит, тут сотка в минуту, а я спокоен. Ну, в плане… я даже этого не замечаю, - он качает вновь опустившейся головой. – Не знаю, что это, – спуская босые ноги на ледяной пол, он понимает, что дискомфорта это не приносит. Только ноги не особо слушаются, но шаг, еще один – колени не норовят подломиться. Он полностью владеет своим телом.

Шаги в темноте, которая для умеющих видеть в ней глаз и не темнота вовсе, отдаются негромким эхом от стен.

- Или это ты со мной что-то сделал? – вернувшись к Поэту, он шевелит плечами, словно раздавшись в них. Мускулы ноют, но приятно, жаждой движения, усилий, жизни – и это почти что пугает. – Что это за место? Как ты… как ты вообще? Сколько времени прошло? – сыплются, неостановимо сыплются вопросы, Владимир смотрит, как вздрагивают веки Поэта – и ждёт.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-13 09:02:29)

+1

13

- Я уверен. - Твердо отсекает любые сомнения Поэт, чувствуя в себе неожиданную злость. На самого себя, наверное, на Володю глупо злиться, - глупо и бессмысленно. Он ведь не виноват, что оказался в одной клетке с другими чудовищами. Не виноват, что  психика, не выдержав бесчеловечные эксперименты доброго доктора, пошла трещинами, погребая его под обломками самообладания и самоконтроля надежды вылечиться, вернуться к нормальной жизни.

Я должен обращаться к нему «Кризалис».

Поэт лжет. Кризалис понимает, что тот лжет, чувствует, у него звериная интуиция, способная видеть истинную суть вещей. Сколько бы слоев лжи ни ткал Поэт, как бы ни пытался пустить его по другому следу, обмануть, скрыть правду, Кризалис видит все, - но ничего не говорит. И от этого становится вдвойне тошно.

Обманывать - крайне утомительно. Очень устаешь. Поэт провел всю ночь, выполняя ритуал воскрешения Кризалиса, отдал последние силы, и сейчас вымотан до крайности, чувствуя себя так, будто его засунули в мешок и до утра колотили им об пол. Странно что еще не потерял сознание. В висках бьется: не читай, не читай ему стихов, не сейчас, ты не выдержишь.

Кризалис примет на веру все, что ему скажут, даже если это будет откровенная неправда. Не в его характере трясти за плечи, выбивая правду, или бить по лицу кулаками. Он изменился, но только внешне, стал будто бы шире в плечах и немного выше ростом, может быть оттого, что перестал горбиться. В клетке он часто ходил на полусогнутых ногах, сидел на корточках, сворачивался в позу эмбриона, когда Поэт читал ему, и в ожидании когда сможет освободиться, редко выпрямлялся в полный рост.

Кокон порвался и теперь Кризалис свободен.
Или все-таки нет?

- В тебе поет сила. Бурлит под кожей, глухо бурлит, как горная река... я это чувствую, - метка Гекаты ртутно переливается на груди, то ярче, становясь изумрудно-зеленой, то становится бледнее, так, что рисунок почти сливается с цветом кожи. - Не знаю, во что он тебя превратил. Кризалис легко мог сломать наши клетки голыми руками - но не стал. Или рабочие сменили прутья на более прочные, понятия не имею... одно я знаю точно - Кризалис не исчез.

Справившись с волнением, Поэт поднимает голову, и встречается взглядом с тем, кто когда-то - первый и единственный за эти страшные годы одиночества и попыток починить себя - протянул ему руку помощи. На глубине зеленых глаз плещется отчаянная просьба о помощи, в которой Поэт отказывается признаться даже самому себе. Кризалис не должен видеть его слабым.

Сердце в его груди бьется так часто.

Поэт вздыхает. Он сильный.
Он выдержит эту пытку. Он не отступит, добровольно согласившись на смерть в мучениях. Медленную, мучительную смерть.

- По порядку и коротко. Это заброшенный особняк под Петербургом. Мое... убежище вроде как. Временный дом, - короткая ироничная усмешка. Даже обретя новые способности и став сильнее, Поэт продолжает влачить существование бомжа. - Ты убил себя, а я тебя вернул. Воскресил из мертвых, отменил твою смерть, называй как хочешь, суть от этого не изменится. У меня... появились силы для этого.

Тонкие пальцы кладут ладонь Володи - КРИЗАЛИСА! ПОМНИ! НЕ СМЕЙ ЗАБЫВАТЬ! - между ключиц.

- Не спрашивай, как у меня получилось. Мне самому с трудом хватает знаний, чтобы понять, что со мной произошло и почему я так могу. Но ты жив, да. Это правда. Ты не спишь и все происходящее тебе не снится. Я... я хотел вернуть Кризалиса, но вернулся ты - в его сильном могучем теле и с прежним сознанием. Добрый доктор был бы сильно удивлен, если бы тебя увидел.

Вот только черта с два, Поэт найдет его раньше. Найдет и лично переломает хребет через колено. Кризалису с Рубинштейном встречаться нельзя, от одной только мысли об этом делается неуютно и страшно.

- Прости, у меня слегка сбилось ощущение времени, поэтому я могу ошибаться. Но мне кажется... если я правильно помню... прошло чуть меньше года. Или год.

+1

14

В висках ударяются мягкие океанские волны, прибоем, заставляя голову поплыть, а самого Владимира – с несмелым любопытством уставиться на Поэта: что ты делаешь? Так собака смотрит, доверчиво, в наставленные на неё черные дула-зрачки двустволки. Эхо чужого голоса застревает в горле – он не слышит ушами, но звук прокатывается сквозь тело, сквозь каждую клетку леденящим душу приказом – и Владимир убирает ладонь с пульсирующего символа на узкой бледной груди, почти роняет – это оказывается почему-то легко сделать, но под пальцами по-прежнему пульсирует что-то потустороннее.

«Я не забуду», - он бы и не забыл. Он ведь тут, рядом, норовит показаться – ему только повод дай. Только по-настоящему – он ведь та еще хитрая мразина. На очевидную приманку не поведется.

- Он не мог сломать ту клетку. Я сейчас – смог бы, - как ребенку объясняет Владимир, одними губами – а внутри колотится обезумевшее – что ты сделал со мной???

- Не хочу проверять, - с трудом, помимо воли будто бы, но слова выталкиваются и падают, - не хочу вспоминать, - он стискивает себя за голову, за волосы, готовый рвануть их прежним движением, жестом Кризалиса, вскрой, обнажи себя, покажи, освободись!..

«Нет, нет, не смей вылезать…» - Поэта можно переломить двумя пальцами. Кризалис в нынешней силе Владимира – это… мысль даже не получается додумать; он вскидывается, по раскаленным плечам проносится ледяная дрожь, отталкивает от себя Поэта (Евгения? Кто он, кто мы все??) – и на нетвердых ногах, налетев на стену, вдруг схваченный необъяснимым ужасом, тычется во все стороны в поисках двери. Ночное зрение не помогает, он не видит ничего, ослепленный, скрученный ужасом,; что-то ломается под плечом, незаметной болью заноз входит под кожу, дерево? – вылетает на лестничную площадку лист смятого металла. Ледяные бетонные ступеньки под ногами не обжигают босые подошвы, нет холода, опускающегося на тело, когда Владимир, задыхаясь, стрелой вылетает наружу, падает на четвереньки прямо на замерзшую, побитую инеем жухлую траву, комкает ее, корчится, прерывисто и часто дыша, кривя рот то ли в беззвучном крике, то ли в таком же рыдании.

Присутствие рядом он ощущает – не видит; кажется, он всё еще слеп, он не видит и не хочет видеть перед собой ничего, кроме жухлой травы и замёрзшей земли; вцепляется в них, словно слабосильный Поэт может утащить его обратно во тьму.

В том-то и ужас, что может.

- Я… н-не вернусь в подвал, - голос не слушается, по щекам струится что-то горячее. Глазам больно – воспаленные веки разъедает солёным, но он повторяет упрямо:

- Н-не вернусь, - и холод будто бы настигает его, наваливается на плечи, взбирается на спину, пробирает до костей. Холодная рука обнимает его за плечи, будто костлявая пожаловала – и, глядя на высвеченный смутным лунным светом профиль Поэта, он готов поклясться, что это череп. Но он идёт, и не сопротивляется.

Не может сопротивляться.


Древний, какие в квартирах встречались достаточно редко уже в те годы, которые Владимир помнит, дровяной титан раскаляется от бушующего в чугунной печке огня. Дрова для него появились без топора – Владимир ломает потемневшие от времени чурбаки ребром ладони, за зависть какому-нибудь мастеру карате. И не отходит от него – холодно, пиздец как холодно; оборачивается на сидящего поодаль в просторной ванной комнате Поэта, кивает, мол, давай, иди первым мыться.

- Я нахер всю воду израсходую, - поясняет неловко, садится на шаткий стул, ежится, протягивает ладони к печке. Электричества тут тоже нет, да? Ну это не страшно. А еда есть? – нутро заворачивается голодно завывающим зверем. – Состряпаю что-нибудь, как… - чуть не падает «как в старые добрые времена», но он осекает себя, обрубает.

- Руки-то помнят, - неуклюжей шуткой, цитатой из старого кино поясняет Владимир, опуская тяжелую голову – он не может смотреть Поэту в глаза.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-14 22:55:05)

+1

15

Такое странное, такое бытовое,  будто не из этого мира слово.

Мыться.

Поэт не помнит, когда мылся последний раз; в подвале их время от времени выводили на водные процедуры - по одному, разумеется, чтобы не сбежали, - а они и не собирались, не могли, не смогли бы при всём желании. Поэт по себе знает: под транквилизаторами особо не побегаешь.

А даже если представить, что удастся вырваться из лап суровых санитаров, что дальше? До порога добежишь, распахнутся перед тобой двери к долгожданной свободе, явив пред светлые очи испуганные взгляды прохожих - а дальше что?

А ничего дальше.
«Я не вернусь в клетку», - слишком поздно, Кризалис, ты все ещё в ней, вздыхает про себя Поэт, зябко ёжась. Ему холодно даже рядом с источником огня. Твоя клетка никуда не делась, дружище, просто теперь у неё нет прутьев и она стала достаточно просторной, чтобы ты не понимал, что находишься в тюрьме.

Поэт наблюдает за Кризалисом, почти не удивляясь его силе. Отстранённо представляет как вместо поленьев ломается его собственный хребет, позволив своей фантазии буйство, и задумчиво наматывает на палец кудрявую прядь. «Тогда не смог бы», - смог, просто не помнишь, как однажды пытался сломать свою клетку.

Предложение Поэт слышит не сразу, а когда до него доходит смысл сказанного, растерянно моргает, мол, это ты мне? В такие моменты как этот он больше напоминает растерянного ребёнка, удивлённого тем, что кто-то зовёт играть совершенно незнакомого мальчишку.

- Хорошо, - Поэт начинает движение к ванне, на ходу снимая с себя рубашку и зябко ёжась - отпускает только когда на плечи и грудь каскадом льётся горячая вода, практически кипяток. В каждом движении проскальзывает смертельная усталость, он двигается очень медленно, едва переставляя ноги.

Безмолвный крик Кризалиса до сих пор стоит у Поэта в ушах, царапая совесть когтистой кошачьей лапой. Пока руки изображают использование мочалки, на деле полируя тело бруском хозяйственного мыла, разум тревожится, не в силах успокоиться. 

Зачем Поэт вернул Кризалиса? Для себя это решение он объяснял желанием иметь под боком дикого зверя, послушного его командам. «Гул затих...», - Поэту достаточно прочитать всего две строчки - и Кризалис покорно следует за ним обратно в подвал, хотя минуту назад кричал что ни за что туда не вернётся.

А на самом деле?

Скучал? «Как в старые-добрые», - эта фраза тоже рвётся у него с языка. Нет больше никаких «старых» и «добрых» тоже нет. Есть выжженное дотла пепелище, руины, пытаться восстанавливать которые слишком больно. Все равно что пытаться разобрать завалы, хватая руками горящие деревянные балки и металлические поручни, надеясь что кожа не слезет с костей, оставляя после себя страшные ожоги.

Проще дать прошлому умереть.

Поэт хочет двигаться дальше, но в одиночку это слишком страшно. Где Огонёк - неизвестно. Возможно, погиб, не сумев выбраться из пожара, может быть, спасатели успели вытащить и сейчас он находится на попечении врачей в какой-нибудь больнице. Вообще все, что касалось третьего брата по мраку относилось к одной большой зоне неопределенности.

А Кризалис - Поэт оборачивается на него, совершенно не стесняясь своей наготы, - вот он, рядом.

На мытье Поэт тратит совсем немного воды. Ему так, голову ополоснуть да тело разок, а больше и не надо.

- Ем я не очень много. Не планировал задерживаться здесь надолго, если честно. Поэтому припасов особо и нет. Все, что найдёшь в тех ящиках - твоё, - Поэт кивает на квадратные картонные коробки с логотипом службы доставки, застегивая на ходу рубашку после того как обтер себя полотенцем.

Еда, приготовленная Кризалисом, на вкус просто потрясающая, но Поэт едва его  чувствует. Вкусовые рецепторы после воскрешения слегка отрубаются, оставив крайне куцый спектр ощущаемых вкусов, вроде «кисло» и «сладко», «горько» и «приторно». Но ужин нравится, по лицу заметно, да и уплетает за здорово живёшь.

Совсем как в старые-добрые.

Поэт откладывает ложку - та с глухим звуком опускается на тарелку.

- Кризалис, послушай. Давай вернёмся к начатому разговору. Теперь ты знаешь, на что способен, осознаешь себя. Нам выпал второй шанс прожить новую жизнь и я хочу использовать его. У нас есть сила, с которой мы можем жить так, как захотим...

Отредактировано Poet (2022-09-18 21:45:51)

+1

16

Он не покидает ванную комнату, пока Поэт принимает душ – кажется, сунуться куда-то наружу, в пустые, промороженные коридоры и переходы заброшенного особняка означает вообще в другой мир шагнуть, непременно жуткий, с тянущимися из темноты руками мертвецов. Что может быть более жутким, чем я? – Владимир ловит отблески огня на мокрых костлявых плечах Поэта, его странный, рассеянный взгляд того. Что может быть страшнее меня? Монстры не должны бояться себе подобных. Но разве я монстр? – рассматривает свои ладони, в мелких ссадинах и пятнах смолы от дров, там-сям занозы застряли. Небольшие, можно выдавить пальцами, или прихватить зубами – что он и делает, слегка прикусив себя за кожу.
Вода из древнего крана шумит, кашляет, выгоняет воздух – Владимиру кажется, что ему тоже нужно что-то то ли выкашлять, то ли выблевать, что-то ледяное засело за грудиной – и заставляет жаться к титану, рискуя ожогами. Люди инстинктивно боятся темноты и холода, и он сейчас… кто? Человек? Все-таки человек? – сглатывает, растирая виски.

- Ага, - он выпускает из титана в ванну всё, он погружается с головой, он дрожит в горячей воде, он хочет согреться, хочет, будто на всем былом свете попросту не осталось тепла. От него несёт – грязным телом, потом, чем-то химическим, и кожа скрипит от вонючего хозяйственного мыла, это хорошо, это лучше чем струя воды, которой Кризалиса прибивали к стене – потому что его нельзя было выводить в душевую вместе со всеми, он на людей бросался. Владимир выдыхает, откидываясь мокрый головой на бортик, ловит воздух ртом – пахнущий дымом, влажный, теплый, можно он тут останется? Рот кривит рыдание, затылок наливается свинцом – он живой, он живой, он живой.

Оборачивается украдкой на Поэта – Женьку? – чьи мокрые волосы блестят в свете старой керосиновой лампы. Спасибо, хочется произнести Владимиру, спасибо, но губы немеют. Он горбится, опять опуская лицо в воду, исполосованные шрамами плечи вздрагивают и трясутся.


Готовить и правда приходится из того что под рукой. Руки не то что помнят – они вспоминают, как и что делать, что класть, как держать сковородку. Здесь какие-то консервы, серые макароны, банка томатной пасты, кажется, слегка вспухшая. Если пережарить, можно съесть, - он готовит на старой дровяной печке, в которой гудит пламя, напоминая о бочках в подворотнях и переходах. Он иногда возле таких грелся – да, с бомжами. Когда-то, в прошлой жизни.

Пластиковые тарелки с едой обжигают ладони, но и наплевать, - завернувшись в какую-то старую куртку, он торопливо ест, кажется, две или три тарелки, отчего-то остро ощущая тоску по мясу. Или чему-нибудь сладкому. Да, шоколадку бы сейчас сожрал, да вместе с оберткой…

- Ну, что как захотим, это однозначно, - он поднимает глаза на сидящего напротив, такого же сгорбившегося, только очень напряженного – остро напряженного Поэта. Горячее мытье и еда оживили его лишь постольку-постольку, на бледных щеках и тени румянца не появилось, но, кажется, он все-таки малость приободрился. Владимиру все еще не тепло – и ему кажется, что Женьке тоже холодно. Он берёт его ладони, предчувствуя, что не ошибётся – те почти ледяные. Словно тот оставил половину своей жизни где-то там, взамен его, вовкиной.

- Я счастлив тому, что больше не помешанная херня. Я… помню, как смотрел со стороны на Кризалиса. Он – тот самый вытащенный тёмный двойник, сука, всё-таки он – это я. Поэтому то, что он натворил… я прощать не собираюсь. Ни себе – ни тому, кто за это в ответе. Я еще хреново соображаю, Ж… Поэт, но знаю одно совершенно точно. Я не хочу возвращаться к тому, чем был там, в подвале. Однако за подвал… там кто-нибудь выжил вообще? Я помню, как убивал, как себя убил, - он опускает взгляд на разъехавшиеся полы куртки – на поджаром животе явственно виднеется темный багровый шрам.

- А что теперь хочешь ты? Что ты делал все это время? Если… если больше года прошло? – он неловко, но счастливо улыбается, не выпуская холодных узких ладоней из своих – широких и теплых. Пламя в печке шумит, завывает в трубе, бросает отсветы на лица, делает рыжие вихры Кризалиса огненными.

+1


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » после долгого сна