ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » XV: le diable [ aeterna ]


XV: le diable [ aeterna ]

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

Марианна & Валентин
(но вообще-то эти приличные люди давно дома, ночь же на дворе)
https://images2.imgbox.com/bb/c8/YL6Q7PzL_o.jpgXV: Le Diable
день был без числа 398 год Круга Скал


открываешь карту, а там перевернутый (или нет, кто ж его разберет) Дьявол *.
будет весело (как всегда).
* легко может сбить человека с пути, показывает, как он играет с огнем;

+3

2

Улицы Олларии всегда небезопасны — как днем, когда в густой толпе легко потерять кошелек предприимчивому мальчишке, так и ночью, когда проще простого потерять жизнь. Тем более удивительную фигуру представлял собой невысокий, закутанный в плащ паж в алом берете, спешащий по улице Золотых дел мастеров по направлению к Сенному рынку.

Названия бывают очень обманчивы — на Сенной площади Олларии сеном давно уже и не пахло, ручей, давший название Ручейной улице, уже лет сорок как тек под ней и напоминал о себе только при особо сильных дождях, когда переполнявшая его вода выносила наружу все то, о чем не принято говорить в богатейших кварталах города, и на Набережной Кожевенников располагались печатни и портновские лавки. Но на улице Золотых дел мастеров по-прежнему жили не только ювелиры, но и менялы, и оттого выходящие на нее окна были забраны железными решетками, каждая дверь сделана из дуба и окована железом и о наступлении ночи возвещала не колотушка ночного сторожа, а стук захлопывающихся ставней и скрежет задвигаемых засовов. Вот и сейчас улица была пуста, и дома таращились вовне черными ставнями, но над над каждым входом мерцал фонарь, и мостовая была свободна от отбросов.

Марианна отбросом, разумеется, не была. И наемной убийцей не была, и нанимать кого-либо для таких целей также не собиралась — при всей своей ненависти к графу Людвигу Килеану-ур-Ломбаху. Но двумя днями ранее на подножку ее кареты вскочил какой-то нищий и, прежде чем молодая женщина успела вскрикнуть, плеснул ей в лицо чернилами. Спасло ее чудо — сидевшая напротив новая служанка толкнула негодяя под руку, и испорчено было только ее платье, но Марианна не на шутку перепугалась. Чернила — далеко не худшее, что могло случиться, что, если следующим будет уксус или, не дай Создатель, кислота? Неудачное покушение могло еще пуще взбесить заказчицу, впору было пожалеть, что ей удалось спастись…

Марианна отправила записку Салигану — единственному, кому она по-настоящему доверяла. Салиган не пришел, но этим утром в баронский особняк принесли ответ — сложенный вчетверо и запечатанный сургучом листок самой дешевой бумаги, на котором было написано: "Этой ночью, за тобой придут".

Пришел сам Салиган, велел ей одеться так, чтобы ее не узнали. Выругался, когда через десять минут к нему спустился паж. А потом пожал плечами:

— Оружия не бери, а то ведь заставят достать.

— Я не беру.

— Умничка.

Он проводил ее до приходской церкви и передал ждавшему там тощему молодчику с воровским клеймом на правой щеке, который, дождавшись его ухода, велел:

— К разрушенному аббатству иди, что на обрыве. Знаешь дорогу?

— Знаю, — Марианна окинула его скептическим взглядом. — Но одна не пойду. Веди и не слишком спеши.

— За тобой пойду. Нечего мне с патрулями якшаться.

Марианна выругалась — не столько от полноты чувств, сколько для солидности — и молодчик хохотнул:

— Иди, не боись. Тень мне не простит, ежели этакую бабу кто-то за него потискает.

Марианна чуть не отказалась от всей затеи. Но Салиган уже ушел, и возвращаться домой в одиночестве было ничуть не безопаснее, чем идти вперед, и она вздохнула.

— Звать тебя как?

— Тю! — В мерцающем пламени храмовых свечей не понять было, удивился ли он ее интересу или ее наивности. — "Эй" меня зовут, я откликнусь.

— "Эй" собак зовут, — Марианна подошла вплотную, ни на миг не отводя взгляда. — Я тебя на помощь звать буду, мой возможный спаситель мне важней собаки.

— Ну… Питом зови. — Тон его внезапно стал почти заискивающим: — Сойдет?

— Спасибо, Пит.

Руку ему подавать Марианна все же не стала. И по-прежнему предпочла бы просто плюнуть и вернуться домой. Но теперь, когда между ней и провожатым установилось какое-то взаимопонимание, праздновать труса было неловко, и она, развернувшись, решительно вышла из храма.

Поначалу все шло хорошо. Один раз сзади донесся тихий свист — сначала короткая низкая нота, затем долгая высокая — и спереди громко сплюнули, но не показались, но больше никто по пути не попадался, и до улицы Золотых дел мастеров она дошла без приключений. Под смутно различимой крылатой статуей, украшавшей один из домов, она, однако, замедлила шаг, заметив впереди мужской силуэт.

+3

3

мудрено читать на воске,
да и мир - скорей подмостки, чем, увы, библиотека.
и плевать, какого века есть метафора сия. ©

...

если вы не поймете, кто тут на ком стоял - не волнуйтесь, я тоже не до конца понимаю эту богатую внутреннюю войну

ночная Оллария отличается от своей дневной сестры так же, как плывущая над ней белесая луна, то и дело ныряющая в рваные облака, отличается от слепящего солнца, будто бы намертво прибитого к бело-голубому небосклону. [ в доме генерала Рокслея никто не поднимается рано - как и не просыпаются рано богатые кварталы столицы, к чему бы им, утро - для бедняков и для армии, а не для тех, у кого вся война - на паркете, другими средствами, о да, другими средствами, это называется так. невозможно смешно звучит. ]

а дневное солнце жаркое, душное, невыносимое. все-таки здесь невозможный юг (глупость какая, столица не южнее Аконы, с чем ты сравниваешь, с Торкой, что ли) - конечно, на настоящем юге еще хуже, но тем не менее. днем в столице душно (впрочем, разве в столице не душно всегда? так и есть, о да, так и есть). дневную Олларию почти невозможно любить - слишком ярко, слишком шумно, слишком утомительно… все слишком. красная, золотая, черная волна плещет из зеркала, слепит глаза, стирает то немногое, что еще осталось своего.

[ дело не в Олларии, правда? совсем не в ней. ]

луна цепляется круглым боком за резкий край черепичной крыши, расчерчивает ледяными лучами выщербленные камни мостовой, гладит крыло навеки застывшей астэры. бедная, бедная, никуда ей не улететь. вот и красуйся до конца времен на человеческом доме - и это при крыльях. а что делать тем, у кого и крыльев-то нет? а проще некуда - сбегать из чужого дома (так и сказать бы - в свой, но своего-то тоже нет, одно название, все принадлежит отцу, надо всем - его рука в лиловой бархатной перчатке, и холодный неживой огонь горит глубоко в камне фамильного перстня, когда-нибудь ты наденешь его, а он соскользнет, и не удержишь, знаешь, знаешь же, он не по твоей руке) на ничьи улицы, где никому ни до кого нет дела (почти). где (почти) никому нет дела до него - на встрепанного, как воробей, мальчишку всем плевать, что с него взять, кроме песенок и драных штанов? да ничего. песенки - дело хорошее, а штаны себе оставь, того гляди развалятся. никому не придет в голову, никто не подумает. “люди видят только то, что ты хочешь им показать”, - говорит отец, и знал бы, знал бы господин супрем, к чему применяют его науку, о, что бы он сказал (скорее всего, промолчал бы, как и всегда - зачем говорить, когда нужно действовать, точнее - говорить другим, как действовать).

но это все неважно здесь и сейчас, о, нет.
важно то, что здесь, на ночной улице - в черной тени крылатой астеры - дышится не в пример легче, чем… чем где угодно. имена, названия, титулы - все растворяется в белом лунном свете, нет ничего, нет, Валентин, граф Васспард, давным-давно спит в своей постели (ну или хотя бы книжку читает), приличному мальчику из хорошей семьи нечего тут делать, совсем нечего, это же так опасно, кто знает, с кем можно встретиться на узкой улочке или под сенью полуразрушенных стен старого аббатства, о, кто знает.

[ как хорошо. ]

ночью Оллария полна жизни не меньше, чем днем. если уметь смотреть и слушать, можно увидеть, что город будто вывернулся наизнанку, обернулся другой стороной, и медленно, медленно сквозь дневные привычные всем очертания проступает то, что сразу и не заметишь - скользнувшие в переулок тени, чуть слышно скрипнувшие ставни, тихий переливчатый свист, означавший “все тихо, свои” (это ему рассказал Жанно, сын прачки со Скобяной улицы, с которым они вместе удирали от цивильной стражи, и тогда-то Валентин сказал неправду, и с тех пор не мог остановиться, да и не хотелось, не хотелось совсем, так было проще, так было лучше, и он задумывался порой, не все ли наоборот, и где он настоящий, тут ли, там ли). ему бы поторопиться, а не стоять и смотреть, как лунные лучи ползут по мостовой - собачий час не вечен, к утру надо успеть вернуться в господский дом, так он говорит всем, и его понимают - зачем нарываться, если можно не нарываться, нечего господ злить, а то вышвырнут на улицу, а тут сам понимаешь, кому охота. молодой господин еще ничего (может, потому что молодой), а папенька его - да все знают, кто не знает. оттого у этих все слуги дышать боятся, в сторону лишний раз не смотрят, так что успевай, Тилле, кто ж тебя по головке твоей лохматой погладит за то, что ночью по улицам шляешься в такой компании. и он кивает - никто, никто. это имя, само собой пришедшее в голову, ему нравится - звенит, как колокольчик, Тиль-Тиль-Тилле, сын угольщика из Старой Придды (“да к кошкам я ему сдался, одним больше, одним меньше, он меня и в лицо-то не узнает”, и все те, кому он поет, кому рассказывает, понимают, как это, все они тут никому не сдались, хоть при живых родителях, хоть при мертвых), вот смешно. хорошее имя, хорошее, жаль, чужое, да что - свое?

сперва он слышит шаги, и они разные - они опасно разные. первый - торопится, осторожничает, будто боится, но идет непривычно, замирает на один удар сердца, а потом шагает снова, легкий, легкий шаг (подумал бы, что женщина - но те женщины, которых можно встретить на ночных улицах, ходят не так, совсем не так). а второй идет следом, шаг в шаг, но уверенно - знает, что делать, знает, куда ступить. забавно. знает ли первый - о втором? зачем второму - первый? одни загадки. загадки в темноте…

[ Валентин любит загадки, Тилле - нет. ]

ему (им обоим) сделать бы вид, что ничего не видят. ничего не видишь, ничего не знаешь - дольше проживешь. Валентин думает: да какое мне дело. мало ли дураков, которых в ночи понесло на темные улицы - много. много ли из них остается в живых или при деньгах - мало. ну, бывает. такова жизнь. “что он Карнэа, что ему - Карнэа?”, всплывает в памяти, и ему невыносимо хочется рассмеяться. спруты же всегда стоят в стороне, что бы ни происходило. завершаются битвы, захлебываются мятежи - так отчего бы вот здесь не быть тому же? чем этот дурачок в плаще лучше, чем генералы и маршалы? да ничем, может, даже хуже. пусть крадущаяся по его следам тень сделает свое дело. пусть. какая разница? ему что, жалко того, кого он даже не знает? да нисколько.

[ господин супрем бы одобрил, если б узнал. правда? правда же? ]

каждый раз, когда он делает что-то неразумное, ему кажется - все это ненастоящее. мир становится будто нарисованным на огромном холсте, кажется, что еще немного - и можно будет различить мягкие мазки, как на полотнах позднего Диамни Коро. все ненастоящее, думает Валентин, все неправда (Тилле, к его счастью, подобными категориями не мыслит), и потому со мной ничего не случится. он задерживает дыхание, когда предательница-луна на миг касается лица того, кто идет вторым - черные полосы, глубокий ожог, воровское клеймо. теперь понятно. такие на мелкую добычу не охотятся (или охотятся?) - или это дела Тени, при котором Пит-Меченый и крутится (вот весело будет, ничего не сделал, а самому Королю дорожку перешел, играть - так по-крупному, да?) ненастоящий, нарисованный мир дрожит и расплывается, и сердце колотится так сильно, так по-настоящему - когда это последний раз было, в Лаик? да. тогда. вот и сейчас… Валентин улыбается - так, как улыбается не Тилле-Королек, птичка певчая, но как Суза-Муза, и как же хорошо, что этого никто не видит - и выныривает из тени, без сожаления оставляя позади каменную астэру.

- дядька Пит, а дядька Пит, - он хоть и старается говорить тише, а все равно голос звенит от опасения, да что уж там, испуга, - с тобой дойти можно? че-то страшно там, впереди-то, а к тебе никто не полезет, ты-то, ну это. я мешаться не буду! тебе у Создателя за доброе дело, эт самое, зачтется.

не буду, не буду, я уже. или да. или нет. он нарочно не смотрит на этого заблудшего дурачка.
если сообразит, что не так - убежит или попробует хотя бы.
или Меченый сделает вид, что шел себе по своим делам, и сорвалось так сорвалось, удача - она как баба (или как это правильно).
или...
а если все так… ну, глупость сделал от страха, так что ж теперь, убить не убьют, воры этого не любят. зато не хуже других знают, что по ночным улицам что только ни бродит, немудрено испугаться.

[ но люди все равно страшнее. и не эти. нет, не эти. а те самые, которые сейчас спят, и совесть их чиста перед Создателем, ибо не творят зла, а лишь необходимое зло. ]

+2

4

Марианна невольно шарахнулась прочь, когда смутно различимый силуэт внезапно сделался четким, отделяясь от прикрывавшей его тени. Опять не ошиблась — он там был. В такие мгновения у нее возникало порой странное чувство: хорошо бы, глаза обманывали бы ее. Нелепое сожаление — лучше знать, чем не знать. Ей несказанно повезло, она очень хорошо видела в темноте, не хуже закатных тварей. Этим своим умением она и покорила в свое время Салигана. Салигану глубоко плевать было на всю красоту в мире, но воровской хист он ценил. Он начал учить ее кое-чему, чтобы взять потом с собой, но появился барон. Коко спас ее и от этого тоже — теперь-то ее дрожь брала при одной мысли, а тогда она мечтала о воровской жизни и о том, как будет сама за себя решать… как будто бы кто-то ей позволил! Как будто Салиган не продал бы ее, и хорошо еще если не первому же покупателю!

Луна, скользившая между рваных облаков, осветила юнца лет шестнадцати, может, младше. Сильно поношенная одежда простолюдина и простонародный выговор, но лицо привлекательное и, главное, умное, без шрамов и рябинок, а мелко вьющиеся каштановые кудри почти парили в воздухе, не примятые ни шляпой, ни щипцами куафера… Причем здесь куафер?

— Ох, Тилле! — а Питу мальчишка явно нравился, и снисходительность в его голосе смешивалась с легким беспокойством. — Охренел, нашел, где шастать?

Марианна мысленно с ним согласилась. Если бы ее не провожал человек Тени, она бы… нет, она бы вообще не оказалась на улице, но если бы оказалась, то не на этой. Хуже, чем в кварталах знати — на крики не выглянут и на помощь не придут, двери и окна здесь открываются только с наступлением дня.

Пит приглашающе махнул рукой, еще одно облако, истончаясь, отползло на запад, и статуя, казалось, шевельнула крылом, достававшим почти до самых волос мальчишки.

Волосы!

Волосы мальчишки были чистыми — чистыми и длинными, до самых плеч. Не липли к голове, не торчали неровным ежиком, не стояли патлами, не прятались под беретом, — да и откуда взялся бы берет у мальчишки, которому и штаны-то зашить некому?

А вот это неправильно, одежду надо штопать, иначе в два раза быстрее истреплется.  Если под дырками нет свежих ссадин, а Марианна поспорить была готова, что нет…

— Ты кто такой? — не выдержала она, и тут же прикусила язык — вопрос был глупым донельзя.

+2

5

коль проснёшься рано, копыт услышишь стук -
не дёргай занавесочку и не гляди вокруг.
кто не любит спрашивать - тому и не солгут.
ты, детка, спи, покуда джентльмены не пройдут. ©

“ха, раз-два-три, вышло”, думает Валентин, а потом на короткий - нет, почти бесконечный - мучительный миг ему становится нестерпимо стыдно. так бывает не всегда, когда он врет, а ему верят (в конце концов, врать так, чтоб не верили, бессмысленно, разве нет?) - но сейчас случилось, и больше всего хочется просто перестать быть, провалиться сквозь мостовую, стереть самого себя с этой улочки, из этого города, из самой ткани мироздания (что бы это ни значило). он подумает об этом потом, конечно же (и в памяти всплывает старое, полузабытое, непрошенное: “как на языке дипломатии будет “никогда”? “потом”). и снова ложь, одной больше, одной меньше - никогда, никогда он не будет думать о том, почему ему так больно, будто в сердце (полно, откуда у спрута сердце?) воткнули раскаленную иглу. это же просто слова, к тому же грубые (матушка бы просто нахмурилась, отец бы поднял брови, словно безмолвно спрашивая, не обманывает ли его слух) - “охренел, нашел где шастать”, кошмарно звучит, графу Васспарду с его тонким слухом уши бы его благородные резало. почему же так…

[ хватит. хватит. это уж слишком. ]

и он просто широко улыбается в ответ Питу-Меченому (не думай, не всматривайся, а не то увидишь за этим всем - человека, живого и не самого дурного, что потом будешь делать?), неловко разводя руками. Валентин чувствует, что слов никто не ждет - а Тилле просто нечего сказать, кроме “вот так уж вышло, не ночевать же тут, на камнях, да и все веселье пропустишь”, а это и так ясно.

а вот неясно другое. кто тут гуляет по ночным улицам нашей благословенной столицы в сопровождении (ну раз уж выходит, что о грабеже речи нет) подручного Тени? Валентин лениво щурится - вроде бы и смотрит, вроде бы и нет, мое ли дело - но в бледном лунном свете ничего толком не разобрать, разве что плащ (в такую-то духоту), берет и то ли темную прядку, то ли тень на щеке. зато есть голос, высокий и мягкий - и это уже интереснее. неужели и вправду женщина? или нет? или да? а вот сейчас и узнаем.

[ л ю б о п ы т н о. ]
[ от любопытства кошка сдохла, знаешь? ]

- так это. мы это. милостью Создателя король Талига Фердинанд Второй Оллар, ясное дело, - невозмутимо отзывается Валентин, а потом все-таки фыркает и одним движением, всей пятерней (матушка бы в обморок упала, да? да?) зачесывает назад волосы, отчаянно вьющиеся от близкого дыхания летнего Данара. - а ты?

+2

6

Марианна могла бы поверить. Не словам, ясное дело, но маскараду, так безупречен и выговор мальчишки, и выбор слов. Но луна светит все ярче, а они с Питом подошли ближе, и на руке мальчишки нет ни царапин, ни — насколько она успела заметить — старых шрамов, руки уличного мальчишки выглядят не так. Но Пит ему верит… верит ли?

Кого послал за ней Тень? Обычного уличного громилу, способного только выполнить приказ слово в слово, или кого-то рангом повыше? Кого-то, кто способен подыграть Королю Висельников в его играх?

Мальчишку не убили, не избили, не раздели, кинув одну лишь потрепанную вонючую рубашку… А ведь от него даже пахнет богатством, аромат дорогого мыла Марианна не узнать не может. Слабый аромат, еле заметный, она и не заметила бы, если бы не подозревала уже что-то не то.

Может ли Король Висельников Олларии быть шестнадцатилетним мальчишкой?

Впору было пожалеть, что она никогда не расспрашивала Салигана об этой стороне его жизни. Впрочем, он и не сказал бы…

— О, ваше величество! — прикоснуться к берету, обозначая поклон, но не снимая его с головы, чтобы не выронить ненароком удерживающие ее волосы шпильки. — Вы не узнали свою королеву?

Слухи не щадят никого. О Фердинанде Олларе сплетничали много. И будто королева не ездит на нем разве что в постели, и что всех своих детей она нагуляла от Первого маршала, и будто бы Алва не гнушается порой оседлать своего монарха… Горожане до таких гнусностей не опускались, но соглашались, что король то ли слишком слаб, то ли чересчур благороден и добр, а заправляет всем кардинал Сильвестр. Сплетни, ходившие среди ворья, Марианна, разумеется, никогда не слышала, но с чего бы им быть иными?

— Здесь почекайте, — в голосе Пита внезапно прорвалось раздражение. — И чтоб ни ногой, я ща.

Марианна ахнуть не успела, как он исчез, будто растворившись в тенях… А, нет, вон он — и нет его, пропал, протиснувшись в узкую щель между домами.

— Нож есть? — еле слышно выдохнула молодая женщина, невольно придвигаясь еще ближе к новому знакомцу. Не может, не может он быть Тенью…

+2

7

не робей, амиго, кругом враги,
волки в стае не с той ноги.
с этой сотней в сумерках лучший клёв
на овечек и королев. ©

“надо же, все-таки женщина, - удивляется он про себя, - королева, ха”. совершенно непохожая на тех женщин, которых можно встретить на улицах ночной Олларии и в старом аббатстве при, как бы это ни звучало, дворе Тени - те и смотрят не так, и говорят не так, все делают не так, и к тому же даже вполовину не настолько красивы (если только не обманывает неверный лунный свет) - и отчаянно храбрая (или той храбрости есть незатейливое объяснение - безнадежность? хочется все же думать о людях хорошо!), и… он по-прежнему лениво и небрежно присматривается к ней, и на миг ему становится забавно. почему-то мысль о том, что та, настоящая королева может действительно оказаться здесь, в такое время и в такой компании, не кажется такой уж дикой. кто знает, где можно по-настоящему дышать, по-настоящему быть - ей? про графа Васспарда тоже никто бы в здравом уме не подумал подобного - а вот же.

[ днем никто не свободен, никто, никто. ]

нет, эта женщина вовсе не похожа на Катарину Ариго - королева Талига напоминает засушенный цветок, давно забытый в старинной книге, прозрачные белые лепестки, хрупкий стебель, чуть коснись, и рассыплется. а эта… совсем, совсем не такая, хоть в пять плащей бы укуталась. он ловит себя на неуместной мысли - хотелось бы увидеть эту безымянную женщину, королеву ничего, днем, чтоб понять, вправду ли она похожа на речную найери, что плещется в глубокой мгле и лунном сиянии. глупость какая. нет, ну конечно, нет, но…

и все же - к чему этот маскарад? чистый же Дидерих, трагедия с переодеваниями. “ах, хотелось бы надеяться, - усмехается про себя Валентин, - что все же не трагедия, но это как получится.” здесь может случиться что угодно и с кем угодно - и за это он любит ночную столицу (можно подумать, что в дневной не так - но ночью все хотя бы честнее, многим от того не легче, но ему - да). 

ему ни капли не страшно, когда Пит - по обычной манере обитателей ночной столицы - пропадает в темноте, клубящейся в переулках. наоборот, становится веселее. дурацкое, неправильное чувство, оно еще дорого ему обойдется, не иначе, но избавиться от него невозможно. легко, легко, весело - что бы ни случилось. страх остался в дневной Олларии, там ему и место - вместе с осторожностью и благоразумием. кому они тут нужны?

[ Тилле ничего не боится - он же выдуманный. ]

[ здесь же все ненастоящее, правда? ]

- о, моя королева, - ему бы мяться, сбиваться, путать ударения, как и положено малообразованному мальчишке с ночной улицы (не совсем неграмотному, так нельзя, старый господин неграмотных не любит), но так не хочется, и сердце колотится отчаянно и быстро, ох, как же это весело (так, должно быть, чувствуют себя те, кто проигрывает состояния за карточным столом), - кто же выходит на улицы столицы, безусловно хранимой Создателем, без оружия? но не могу не задать тот же вопрос вам…

и он, наверное, предпочел бы умереть, нежели сознаться в том, что (любое) оружие в его руке - угроза разве что ему самому (ах, смотря с кем сравнивать, ах, смотря насколько здраво оценивать). но это кажется таким неважным. он чуть прикрывает глаза, слушая шорохи - и шаги. незнакомые шаги. двое? ушел один, вернулись двое? о, ночная Оллария полна сюрпризов - иногда приятных, иногда не очень, какой же будет сейчас? как интересно.

он улыбается двум теням, выскользнувшим из непроглядного мрака - как бы там ни было, они (все они) дают ему возможность почувствовать себя живым, а это дорогого стоит.

+2

8

Марианна рассмеялась — низким, гортанным смехом, столь хорошо маскирующим самые разные чувства. Смех бывает и оружием, но оружием обоюдоострым, потому что за насмешкой всегда следует ярость. Марианне случилось раз послать человека на смерть, посмеявшись над ним. Но нынешний ее смех был совсем иным — мягким, завлекающим… за таким смехом она прятала и страх, и сомнение, и неуверенность, и даже отвращение. Такой смех — как ласковое прикосновение нежной руки, он не может задеть.

— Королева никогда не носит оружия, — доверительно прошептала она. — Королеву защищают другие.

"А если ее некому защищать, — мысленно добавила она, — то и кинжал не поможет". На улицах Олларии это не так, и Марианна проклинала мысленно тот миг, когда не стала брать с собой стилет. Хотя куда бы она его дела? В рукаве Салиган заметил бы сразу, он и колоду карт замечал, предупредил ее тогда, ему конкуренты были ни к чему… В штанине? Не достать, если только не сделать прорезь, но тогда надо было позаботиться заранее. В сапоге? Это сразу бросится в глаза, походка меняется. Не в берете же? Это было бы даже мило — заказать кинжал в виде заколки для берета… Создатель, только бы выбраться отсюда, и никогда больше она не будет полагаться на других!

Мог ли этот мальчишка  быть Тенью? Он молчал, и она молчала, не сводя с него глаз. Пит знал его и сразу же ушел, оставив их… значит, не боялся за нее в его обществе? Мальчишка не был висельником…

Нет, ерунда, так только в пьесах и бывает. В пьесах и пропавшие двадцать лет назад дети находятся, и жены годами хранят верность мужьям, и разбойники оказываются дворянами. А в жизни все гораздо страшнее, и Салигану могли заплатить те же, кто нанял нищего, плеснувшего в нее чернилами…

Город молчал, скрипя флюгером с дома напротив, дробно стуча колотушкой ночного сторожа, откликаясь колоколом из Нохи…

Нет, ерунда. Салиган не предаст, ведь и она однажды спасла ему жизнь. А вот Пит…

Нет, мальчишка был безопасен. Они переглядывались, она молчала, он тоже, но она не чувствовала в нем угрозы, скорее даже наоборот — и она отпустила бы еще одну шутку, если бы могла ее придумать, но она не могла, ей было слишком страшно. Как бы ей Ни хотелось довериться Питу, опыт подсказывал ей, что люди то и дело делают глупости. Вдруг он решил, что за пять минут с ней ничего не случится?

Мрак шевельнулся, выпуская щупальца двух теней, и у обоих были шпаги. Марианна замерла, не смея схватить мальчишку за руку — шпаги это было не так плохо, шпаги означали припозднившихся прохожих, спешащих домой… да?

Да?

Чушь, конечно — простые прохожие не выныривают ниоткуда на улице Золотых дел мастеров, и от ужаса Марианна не сразу даже поняла, что они говорили.

— Беги, красотка! Беги, не тронем. Давай, ноги в руки. Давай, ну!

+2

9

давай, говори, болтай, твори, выдумывай, пробуй -
ты славно умеешь врать, моё медовое жало. ©

[ вот как. ] 

[ и н т е р е с н о. ] 

его королеве страшно. а ему должно бы - но нет. жаль, жаль - не страх ли способствует долгой и безмятежной жизни? боишься - вот и сидишь дома, боишься - вот и не говоришь лишнего, боишься - и не оказываешься в глухой ночи на пустой улице в компании таких милых и заботливых людей. одна беда - их забота распространяется только на даму. было бы время - он подумал бы, как же им удалось разглядеть в темноте то, что дама - это дама, а не закутанное в плащ нечто (может быть, им кто-то подсказал?), но времени нет. потом, он поразмышляет об этом потом.

на короткий миг Валентин успевает предположить - а что, если кому-то - непостижимым образом! - удалось узнать, кто он на самом деле? у господина супрема много врагов, тайных и явных, а уж тех, кому старая знать, потомки эориев Золотой Анаксии, не дает спать спокойно, и того больше. “какой скандал, о, Создатель, какой скандал будет утром, - испугаться бы, но нет, нет, ему смешно, - ну если меня найдут, конечно, ох, что будет.” матушка вряд ли будет плакать - ее слезы иссякли, когда умер Юстиниан, на второго сына уже не хватит. а отец… о, что же он будет делать, если все его планы пойдут прахом? посмотреть бы!

- ну что, допелся, птичка? - у одной из теней появляется лицо и голос, не самые приятные, но это внезапно успокаивает - нет, о, нет, никто не знает, с кем говорит. о, это прекрасно. - чирикаешь много, кой-кому не нравится. была птичка, будет чучело, а?

что ж, к делам отца все это отношения не имеет - то ли радоваться, то ли нет, кто знает. мысли мелькают так быстро, что голова идет кругом. это плохо, ясность разума - залог победы (особенно когда ставки так высоки), отец бы не одобрил. ему отчаянно хочется рассмеяться - но, должно быть, это еще больше испугает даму, ах да, королеву.

и он, не переставая улыбаться, подхватывает свою безымянную спутницу под руку - так, будто бы они гуляют при свете дня в старом парке (никогда ему не приходилось такого делать - как-то в голову не приходило, и сейчас он думает: может, и зря) - и держит крепко. благороднее, конечно, было б позволить ей последовать совету этих замечательных людей, но что-то ему подсказывает, что бегать по ночным улицам - тоже не самое безопасное занятие, а две головы - лучше, чем одна.

- моя королева, заранее прошу прощения, - быстрым шепотом выговаривает он, не меняясь в лице - улыбка у него ясная, непонимающая и даже растерянная, “ох, что же такое произошло?” - за все, что мне придется…

+2

10

Он неопытен, совсем ничего не знает!

От внезапного этого осознания, выразившегося в мыслях Марианны одним кратким, но емким словом, сердце провалилось куда-то вниз тяжелым трепещущим грузом, и нестерпимая сладость затопила рот, погребая под собой все прочие чувства.

Бежать!

Она вырвала руку, рванула завязки плаща, готовясь стряхнуть плотную ткань в грязь или швырнуть в нападающих.

Птичка? К Леворукому!

— Отдай нож, трус! — голос ее заметался между стенами домов. Слишком высокий? Плевать, эти двое уже знают. Откуда знают? Плевать!

Если бы в ее страхе еще оставалось место для разума, она поняла бы, конечно, что стоять и драться не собирается. Никогда не собиралась, с самого начала. Драться должны были другие, а для нее любое оружие было последним бастионом — знаком, что уже все потеряно. Только в этом случае, только тогда… но у нее не было ножа, а мальчишка не понимал, что женщина будет ему мешать, что никого нельзя держать, когда тебе угрожают. Она понимала, он — нет! Так пусть он отдаст нож ей и сдохнет первым!

— Сгинь, дура! — прошепелявил один из нападающих. Обнаженные шпаги поймали свет выглянувшей из-за туч луны, и в этом свете его лицо показалось перепуганной куртизанке гальтарской маской — узкое, с широким приплюснутым носом и кривой ухмылкой, в которой не было, казалось, ни единого зуба. — Не лезь!

+1

11

Алкид вспомнил Иолу-невесту: леопарды, кровь, крик —
и сгусток ледяного, нечеловеческого равнодушия на носилках. ©

королева выворачивается и вскрикивает так отчаянно, что внезапное понимание - да ей же на самом деле страшно, на самом деле! - накрывает его с головой. кажется, он так давно - неделю? месяц? всю жизнь? - не видел, чтобы кто-то чувствовал что-то настолько по-настоящему. Тилле, которого он выдумал, тоже бы испугался - так же, да?
люди же боятся, это правильно, да?
все так.

[ у д и в и т е л ь н о. ]

будь у него - у них? - побольше времени, Валентин бы, наверное, обиделся - ну, так же неинтересно! непохоже, что она пытается подыгрывать (как умеет). или похоже? вообще-то совершенно ни на что это не похоже, и никогда в жизни он такого не видел (а, может, больше и не увидит), и понятия не имеет, что делать. отчего-то живые люди - совсем не фигурки с доски, они делают что угодно и совершенно не желают играть так, как задумано - вот же обидно. он не то чтоб может сказать, что задумывал - но тем не менее все идет совсем не так! как у отца это получается? возможно, дело в том, что он никогда и ничего не делает сам?

[ но так же даже интереснее? ]

он смеется - ему все еще не страшно. умирать - это быстро, это даже не успеваешь понять, что произошло (он точно знает, точнее некуда - сведения верные, прямо из-за той грани, которую все так боятся перешагивать), чего бояться? он ничего не отвечает королеве, он и ее не то чтоб слышит - зачем бы? кажется, ее как раз хотят оставить в стороне от драки - и это (по крайней мере, сейчас) хорошо, ему было б ее жаль (наверное). лунный свет заливает улицу, превращая ее в жуткие подмостки для трагической пьесы. должно быть, со стороны это красиво - тени, тени, блеск клинка.

[ т а к   к р а с и в о. ]

но вот беда - пьеса пишется прямо сейчас, и герой понятия не имеет, что делать дальше. будь у него хотя бы шпага… а, разве помогло бы? может, и да, может, и нет. “делай что умеешь”, говорит тихий (давно смолкший) голос в его голове. “ты же видишь, эти двое со шпагами управляются хуже, чем Арамона - с вертелом”, смеется голос. “вспоминай”.

[ тяни время. ]

- тю, поймайте сперва, - фыркает он и думает: уворачиваться от двух шпаг сложнее, чем от одной, но не то чтоб невозможно. такое у него всегда получалось лучше всего. пришли за ним - на него и отвлекутся, да?

и он делает шаг в сторону - надеясь, что королева сообразит не подворачиваться под руку этим несомненно замечательным господам. ему-то не страшно, а ей - очень, может быть, ей есть что терять?

[ может. ]

сталь сверкает так близко. так близко. но нет, не все так просто!

а еще ему кажется, что он слышит какие-то посторонние звуки - то ли голоса, то ли… хотя, может быть, ночная Оллария обманывает его - как и всех, кому не посчастливилось (или наоборот?) выйти на ее темные улицы.

+2

12

Беззубый выругался — грязно, но деловито, словно признавая за жертвой право не поддаваться и даже получая, похоже, от этого какое-то извращенное удовольствие, и Марианна, шарахнувшаяся прочь, подальше от нового знакомца, осознала вдруг, что означает разворачивающееся перед ней действо.

"Сгинь!" — это было понятно. Она была им не нужна, она им мешала. Она ошиблась, они не отложили ее на потом, как сладкое, они вообще не хотели с ней связываться… потому что ее охраняли. Потому что где-то был Пит…

"Манон!" Одно имя, детское ее имя, обычнейшее крестьянское имя в Эпинэ… но оно всякий раз означало другое. Сейчас оно означало: "Беги, дура!"

Это была богатая улица. На бедной улице на окнах не было бы решеток, и горшки с базиликом, тмином и прочими травами были бы просто примотаны к подоконнику — а веревку можно порвать. На бедной улице под ногами валялся бы всякий мусор, и в том числе черепки или камни, а тут булыжники были уложены в крепкую мостовую. Фонари над дверьми висели слишком высоко, ставни были слишком крепкими, даже до лампады у ног статуи было не дотянуться…

А он даже нож не достал!

Головорезы держали шпаги неправильно, и это бросалось в глаза — как тесаки, явно намереваясь рубить, а не колоть — но жертву они загоняли как полагается, обходя с разных сторон и в то же время тесня к стене. Марианна вскрикнула, когда клинок со свистом вспорол воздух, но мальчишка сумел увернуться — как-то сумел, и снова, и опять…

Она не успела еще подумать, что долго это никак продолжаться не может, не успела толком понять, что слышит, кроме шелестящих шагов убийц, когда уже завизжала — так громко и пронзительно, как только могла.

— Ах ты ж!.. — зашипел, оборачиваясь, шепелявый.

— Тихо! — широкая рука зажала ей рот, обдав вонью тухлой рыбы, другая обхватила за талию, и Марианна, даже узнав голос, со всей силы саданула локтем назад. Пит охнул, и она заорала так, как не орала с детства, сзывая ярмарочную толпу: — На помощь! Воры!

"Воры" — это не опасно, убийцы гораздо опаснее… только здесь и на такие крики не выглянут, "Пожар!" надо кричать…

— Эге-гей! — на несколько голосов заорали вдали, и Пит, что было силы пихнув ее в спину, кинулся прочь. Убийцы растаяли в тенях, и со стороны Данара тоже заорали: — Эге-гей! Иду-у-у!..

Марианна помянула кошек, поднимаясь на колени — неужели ободрала ладони? И коленку, кажется… вот ведь! И лишь сейчас поняла, как ей было страшно.

+2

13

...когда у тебя внутри, вращаясь по ходу пьесы,
зарезанный спит волчок в печальной овечьей шкурке. ©

[ все так быстро. ]

должно быть, когда-нибудь потом он сможет вспомнить все детали - лунные блики, рваные облака, черные тени, отчаянно бьющееся где-то в горле сердце, пронзительный женский крик - и перебрать их, как цветные (бесцветные?) осколки витража, и спрятать подальше, чтоб никто никогда не добрался (мое, только мое, ничье больше). но это будет потом - а сейчас все вокруг вспыхивает, вздрагивает, рассыпается и собирается снова, и происходит так быстро.

и завершается - тоже быстро.
[ и в чем-то даже бездарно. ] 

в ночной тишине слышны даже шаги - что говорить об отчаянном крике, взлетающем к небу, мечущемся над сонными крышами? нет, безусловно, в городских трущобах любой вскрик утонул бы в тяжелой равнодушной тишине, но здесь, о, нет, здесь (бывает) иначе. по самому краю сознания скользит одна-единственная мысль - надо же, отец всегда говорит, что от цивильной стражи - никакой пользы, а вот как выходит, жаль, не рассказать, этот козырь в рукаве бесполезен более чем…

время замедляется - пусть ненадолго! - и теперь Валентин с какой-то особенной остротой смотрит - и видит мир совсем другим, таким четким, таким настоящим. сердце все никак не может уняться, стучит, как безумное, но это не имеет значения: “оно того стоило, - думает он, - закатные твари, оно того стоило!”

- вот же хамы, - беззаботно говорит он, стараясь делать вид, будто бы ему вовсе и не пришлось переводить дыхание (ну вовсе же нет, и шаги у него легкие, как в бальной зале, и вообще ничего страшного не произошло), и протягивает королеве руку, - вы не ушиблись?

но кто сказал, что все закончилось?
все с той же остротой он понимает - еще немного, и цивильная стража окажется здесь, и… и что же он им скажет? и более того - что им скажет королева, невесть каким образом оказавшаяся на улице в то время, когда все приличные дамы давным-давно дома? если говорить честно, вряд ли их вообще станут слушать - а не запихнут в Лору до выяснения обстоятельств. он представляет себе это самое выяснение - и ему становится невыносимо… просто невыносимо. он бы подумал - отец с меня шкуру спустит. но нет, все будет совсем не так, и, может быть…
нет уж, этого нельзя допустить.

- но, боюсь, если мы не хотим провести остаток этой ночи в Лоре, - продолжает он, - нам нужно поторопиться. очень, очень поторопиться.

+2

14

— Дурак! — вырвав руку, Марианна стукнула его кулаком — целилась в подбородок, но попала в плечо. Удар вышел слабый — и не потому что она не была зла. Страшно зла! — Даже нож не достал, ты!..

Кричать ей хотелось совсем другое. Ушиблась, еще бы не ушиблась! Мало того, что коленку ободрала, но и правая ладонь саднит, что это за куртизанка с царапинами по всему телу? Но говорить такое не полагалось, тем более — уличному мальчишке… которым этот мальчишка не был! "Вы не ушиблись?"

Не удержавшись, она фыркнула, а потом вдруг не смогла остановиться, так ей стало смешно. Ее могли убить, она шла на свиданку с Тенью, а оказалась посреди темной улицы, и со всех сторон, казалось, грохотали, приближаясь, сапоги ночной стражи, а она стояла посреди улицы, согнувшись в три погибели, и одной рукой держалась за рукав этого мальчишки, чтобы не упасть, а другой зажимала себе рот. Сейчас еще и ночь в Лоре к этому добавить…

Они успели сделать несколько шагов в сторону Данара, как из ближайшего прохода между домами вывернулась массивная фигура с алебардой, за ней вторая, и смеха, бурлившего в ней так неудержимо, как не бывало.

— Та-а-ак, — угрожающе проговорил стражник, оказавшийся под светом лампады у ног астэры обычным средних лет простолюдином в дедовской кирасе — торговцем, скорее всего. — Что у нас тут за, это, смущение ночного покоя?

Мысль о побеге исчезла так же быстро, как появилась — сзади также послышались шаги, и Марианна решительно сделала шаг вперед, заслоняя мальчишку, и позволяя стражнику увидеть и ее — от нарядного пажеского костюма до сверкающей пряжки на берете.

— До-добрый вечер, сударь, — голос Марианны, низкий и бархатный, не мог обычно сойти за мужской, но сейчас она говорила вполголоса и так низко как могла. Долго она бы такое не выдержала, но паж-подросток естественно мог почти сразу пустить петуха: — Вы меня чрезвычайно выручили, господа. На меня напали грабители, а со мной, как видите… — она кашлянула и снова понизила голос: — только один слуга, и тот…

Один из подошедших сзади стражников поднял факел, освещая мальчишку, и кто-то презрительно хохотнул.

— Не порезали? — осведомился первый стражник и, услышав, что нет, только кошель с пояса срезать успели, прочитал мнимому пажу длинную нотацию о том, как глупо ходить ночью одному, вводить во искушение одних людей и задавать работу другим. Марианна слушала, покаянно повесив голову, а потом, спохватившись, нащупала на рукаве серебряную пуговицу — во-первых, пряжка была фальшивой, а во-вторых, не снимать же берет для этих! Нитки, однако, оказались крепкими, пуговица, несмотря на ее усилия, никак не отрывалась, стражники, вытянув шеи, подступали все ближе, и наконец она не выдержала и повернулась к "слуге":

— Нож дай, горе мое!

+2

15

все могло бы быть так, но не будет! ПОТОМУШТА ПОТОМУ

https://images2.imgbox.com/3d/19/9YN6ltW0_o.jpg

глава, в которой еще раз убедительно доказано, что наглость - второе счастье

цепляйся, держись, нам никто не подмога, никто.
на этих качелях - цепляйся! - все ангелы серы. ©

Валентин прислушивается к себе - обидно, нет? должно же быть? но как ни старается, не чувствует ничего, кроме того же самого звенящего веселья - ну дурак и дурак, тоже мне, страшная обида! - разве что на плече очень-очень скоро нальется синяк, но это ерунда, так всегда бывает, чуть тронь, вряд ли кто-то обратит на то внимание. нет, все же - наверное, надо бы страшно оскорбиться? ну хотя бы мысленно?
почему так?

[ потом подумать об этом. ] 

[ и н т е р е с н о. ] 

королева смеется, и ему по-прежнему весело - и пусть от ночной стражи им (предсказуемо, но все же!) улизнуть не удается, и потрясающая возможность провести ночь в Лоре и потом доказывать, кто ты есть и что тут делаешь в такое время, когда все приличные люди видят десятый сон, все приближается и приближается. был бы он один - может, было б проще. одному всегда проще.
или это называется - привычнее?
а проще ли - вот вопрос. что он стал бы врать, если бы (ну вдруг!) не успел нырнуть в спасительную темноту столичных переулков? нет, безусловно, что-то бы придумал - но у его королевы все это получается так ловко, будто бы она только и делает, что бродит по темным улицам и лжет цивильной страже. хотя кто знает!

[ любопытно? нет? не знаю. ] 

Валентин старательно опускает глаза, запоздало раздумывая - а правильно ли это? как себя вообще должен вести слуга… этого… несомненно благородного, но не очень-то разумного юноши? вряд ли так, как ведут себя слуги в их (нет, не так - в отцовском) доме. “дышать боятся без приказа”, кажется, так говорят? подобное всех удивляет, значит, этому слуге нужно чувствовать себя… свободнее? (а как это?) Леворукий, почему все так сложно?

он осторожно бросает взгляд сквозь ресницы - ему любопытно (в этом же нет ничего подозрительного?), видит и лица стражников, и лунные блики, и темные дрожащие тени, и отблески факельных огней на раскинутых крыльях каменной астэры. красиво, думает он, так красиво. он просто смотрит и почти не слушает - скучно. не ходи по ночам, не вводи в искушение детей Создателя (ха!), глупости какие, а еще мармалюка съест, выходец утащит, да и простудишься.
знал бы кто, как дышится на ночных улицах тому, кто…

[ тому, кто задыхается, задыхается и никак не может задохнуться в своем богатом доме, о котором многим только мечтать и остается. кто бы поверил. кто бы. ] 

он так задумывается, что не сразу понимает, чего благородный господин от него хочет. поднимает голову, хлопает ресницами - дурак дураком же, что взять? “показывай людям то, что им понятно - и чего они ждут, и…” ах, как же ему хочется выбросить эти слова из головы. но не выходит (и никогда не выйдет, никогда).

нож? какой… ах да. а может, еще морисский кинжал с аметистами? осталось только за ним домой сбегать!

зачем королеве понадобился нож (от стражи отмахиваться?), он понимает не сразу - а когда понимает, фыркает про себя, вспоминая, что там положено за попытку подкупа представителя власти. но однако ж - разве плохой способ избежать ночи в Лоре? жаль, при нем самом ничего ценного не было и быть не могло…

- так это… господин… - тянет он, распахивая огромные глаза - беспомощно, беззащитно, испуганно. - откуда у меня. я ж им разве что сам порежусь, так все говорят.

кто беспомощен - тот не опасен.
это так работает?
так ведь?

и, не дожидаясь, пока кто-то что-то сообразит, засмеется, скажет: “а не проследовать ли вам в Лору, бродяги”, пока королева снова назовет его дураком (заслуженно? ну нет!), он улыбается и говорит:

- господа, окажите же содействие.

и, спохватившись, добавляет:

- пожалуйста?

повезло повезло

https://images2.imgbox.com/f6/36/zt4k2Bdg_o.jpg

признаться, он не рассчитывает на успех - а на что рассчитывает, и сам не знает. слишком много невезения за одну ночь, пора бы уже ветру перемениться? иначе это будет совсем уж нечестно!

- гляди не порежься, дурной, - кто-то (один из этих неразличимых, из тех, кого не вспомнить потом, ну и хорошо, зачем бы, зачем бы, нет, плохо - надо помнить все, мало ли…) снисходительно фыркает, но - все-таки! - серебряная рыбка незамысловатого клинка, протянутого ему рукоятью вперед, ловит блик лунного луча.
вышло? да ну! вышло?
правда?

- о, сударь, ваше великодушие… - он осторожно (даже преувеличенно осторожно - не порезаться, помним, да?) перехватывает нож и с коротким поклоном (как же по-дурацки это выглядит посреди ночной улицы!) передает его своей королеве, ах, нет, своему недовольному господину, - только не сердитесь, ради Создателя!

и думает - дадут подзатыльник или нет?
не будет ли это - слишком?
или - в самый раз?

+2

16

"Умничка", — почти против воли признала Марианна. Увлекшись слугой, стражники не то чтобы позабыли про господина, но хотя бы перестали напирать, а прилетевший с Данара ветерок разбавил запахом тины доносившуюся от них вонь чеснока, пива, жареного лука… чего там еще? Манон, ты зазналась!

Но настроение стражников переменилось, и, получив четыре серебряных пуговицы с торчащими хвостиками обрезанных ниток, они не стали требовать еще. Пусть, когда она протянула нож его хозяину, тот хохотнул — "Ишь ты, благодарствуйте, стал-быть, ваша милость! А сколько ж их у вас еще!" — остальные не поддержали:

— Брось, Папаша, чего с мальчишки взять!

— Проводим, ваша милость, а? Проводить?

— А ведь правда, ваша милость? — этот, средних лет мужчина с бородой клинышком и неожиданно понимающим взглядом думал, похоже, об их благе, а не об остальных пуговицах. — Неча в такое время по улицам бродить, неужто до завтра не дотерпит?

Марианна невольно прикусила губу. Надо было быть благоразумной — ничего у нее не вышло. Надо было кивнуть и покорно пойти домой, накричать потом на Салигана — кого он ей дал в провожатые! Бросил ее на милость каких-то головорезов! — и все. Все — потому что второй встречи с Тенью ей никто не устроит, ее вина это была или не ее.

— Да мне рядышком тут, — нерешительно проговорила она. — Мы же дошли уже… ну, почти. Правда-правда. Мне откроют. Ну, когда… в общем… откроют мне, тут рядом.

На сколько лет она выглядела в этом костюме? До сих пор Марианна не задавалась этим вопросом — паж и паж. Но теперь… поверят? Не поверят?

На всякий случай она словно неосознанно спрятала руки за спину — и руки, и ряды пуговиц на рукавах. Откуда мальчишке-пажу взять еще? И так ругать будут — как бы и не выпороли еще!

"Мано-он!" — она почти услышала этот укоризненный голос. Дура ты, дорогая. Пита давно уже и след простыл. И мальчишка этот тоже сейчас сбежит. И будешь ты, моя радость, стучаться в каждую дверь… не впустят ведь!

На всякий случай, она подвинулась ближе к мальчишке и снова взяла его за рукав.

+2

17

не страшись темноты, люпус эст,
волк не выдаст, собака не съест.
в балаган под дырявую шкуру
задувает меж ребер норд-вест. ©

Валентин наблюдает с отстраненным (так ли? ой, так ли?) интересом - влезать в разговор, когда не спрашивают, слуге совершенно не по статусу (хотя эти люди говорят между собой так просто, так просто, вряд ли они поймут, что он переигрывает или недоигрывает, или…), ночь в Лоре (а с ней - и неминуемое объяснение с отцом, с эром Генри, с кем там еще, вот и к счастью) откладывается на неопределенный срок, да и в целом дела идут неплохо. жаль, что Тилле придется залечь на дно, так жаль - но снова сталкиваться с не очень-то вежливыми людьми, к тому же не умеющими толком держать шпаги (ох, смешно, будто ты можешь!), не стоит.
за неделю, две, три может случиться всякое - не все при дворе Тени живут долго, что бы там ни пелось в балладах.
но неделю, две, три - лучше бы не…
как же обидно: столько времени - впустую, столько времени - ничего, кроме невыносимой скуки.

[ тоска. ] 

на миг Валентин думает: вот было б весело, если б эти бедолаги действительно проводили его до дома. многих бы из них хватил удар прямо на месте? ох, ну для этого они должны были б ему поверить:  смешная шутка, граф Васспард, на ночной улице - каждый второй граф, а каждый первый - герцог, или вот - королева. и судя по тому, как она тоже желает отделаться от сопровождающих - ей есть что скрывать не меньше, чем ему.
интересно, что и от кого? его ли это дело - нет, конечно, но…

он бросает на нее почти незаметный взгляд из-под ресниц: нет, но все же - кто она? не его круга, скорее всего - всю столичную знать он видел хотя бы мельком, и таких, чья красота плещет в лицо, слепит глаза (даже здесь - в полумраке и лунном свете, какова же она - под солнцем?), он не помнит вовсе. любопытно. ночь, улица, плохая компания… нет, но все же - зачем?

[ а все ли загадки стоит разгадывать? ] 

- рядышком так рядышком, откроют так откроют, - стражник пожимает плечами. - но тогда уж нарветесь еще на кого - пеняйте на себя. ну, бывайте.

может, этот человек - зачем-то запоминается и голос, и прозвище, зачем, зачем -  и рад: не придется возиться с благородным дурачком, а серебро в кармане, да и дело сделано. что там дальше будет - его ли печаль? Валентин вздыхает про себя - жаль, что таких простых людей он еще не умеет читать. не до конца понятно, о чем они думают, чего хотят. нет, не то чтоб ему в будущем придется…
и от этой предопределенности ему хочется взвыть.

королеве же, кажется, снова страшно? или нет? он не очень понимает, зачем она старается держаться к нему поближе - из него так себе защитник, да и если так уж страшно - зачем отказываться от столь благородно предложенной помощи?
разве что потому, что тайна дороже?

[ что
все
это
значит? ] 

когда они остаются одни, над улицей снова повисает сонное ночное спокойствие, которую нарушают грохочущие шаги, что удаляются и удаляются, стук захлопнувшейся ставни (неужели кто-то проснулся? да и пусть), отзвуки далекого смеха. он собирается было - непонятно откуда взявшимся жестом - коснуться ее пальцев, вцепившихся в его рукав. так будет спокойнее, надежнее - какой бред, с чего он это взял, в конце концов, это же  н е п р и л и ч н о. и он, вовремя сообразив, превращает движение в совсем иное - вскидывает свободную руку и приглаживает разлетающиеся в разные стороны волосы.

- а что, королева, и вправду рядом? - вполголоса спрашивает он и тихо фыркает себе под нос. - дворец отсюда далековато.

+2

18

Марианна фыркнула совершенно по-простонародному. Снедавшие ее тревоги если не исчезли, то поутихли: мальчишка не был врагом — конечно, не был, она с самого начала была в этом уверена, но вот был ли он Тенью? Сейчас она колебалась снова — слишком уж кстати он снова заговорил о дворце, да и какой обычный мальчишка, который мог бы оказаться ночью на улице в таком платье, говорил бы так, знал бы в лицо и по имени посланца Тени?

И его пытались убить. Его, не ее. И если он был Тенью… Нет, если бы он был Тенью и Пит собирался бы его убить, он сделал бы это сам. Отчего-то она была совершенно в этом уверена… ну, почему "отчего-то"? В такие дела не посвящают посторонних — чтобы не донесли.

Значит, не Тень. Но кто тогда? И почему его пытались убить?

— Мне нужен не тот король, милый друг, — прошептала она в самое его ухо. Будь он постарше, только самую малость постарше, она не рискнула бы, но пока это было — еще! — безопасно. Что-то он уже чувствовал, а знал наверняка больше, но чувства и знания то ли еще не связал, то ли не признавал. — Если мы до него доберемся, тебе можно будет больше не бояться Пита… а я буду тебе очень признательна.

Марианна даже не лгала — оставив ее одну, Пит нарушил приказ Тени, вряд ли ему это сойдет с рук. Но для этого ей нужно было сперва добраться до цели… а Пит, она не сомневалась, все еще был где-то рядом. Если мальчишка не сумеет ее проводить, придется звать… и договариваться.

— Меня зовут Марианна, — добавила она. — А тебя?

Откуда-то с востока внезапно донесся пронзительный крик, тотчас же перешедший в хрип, и молодая женщина судорожно вздохнула.

+2

19

— Доложите пятую заповедь разведчика.
— Разведчика может погубить красивая женщина.
— Отсюда вывод?
— Разведчик должен сам погубить красивую женщину.
— Вывод неправильный! Правильный вывод — разведчик должен красивую женщину игнорировать! ©

королева говорит шепотом, и ее горячее дыхание касается уха, и это так… странно. так непривычно и - необъяснимо. Валентин привык к тому, что всегда знает - как назвать то, что чувствует, но сейчас… этому не находится имени, и совершенно непонятно, плохо это или хорошо. глупо. сердце отчего-то начинает колотиться как безумное, становится и жарко, и холодно, и… больше всего похоже на лихорадку (он знает, как это), но откуда бы ей взяться, он же только что был здоров!

все просто так-то

“возьми себя в руки,” одергивает он сам себя. что бы это ни было - раз ему нет объяснения здесь и сейчас, то можно подумать об этом завтра, тем более что есть более интересные темы для размышлений.

короли и королевы, к примеру.

не тот король, хм.” что ж, это объясняет если не все - то многое. и одновременно же добавляет еще загадок: что это за игра, каковы ставки, у кого больше шансов? двор короля ночной Олларии склонен к интригам не менее, чем двор короля дневного, благосклонность Тени переменчива, как весенняя погода, и…
нет, ну как же ему интересно посмотреть, что будет!

[ брось камень в воду, смотри с берега, как расходятся круги. ] 

Валентин думает - и перед его мысленным взглядом складывается мозаика, кусочек за кусочком, каждое предположение встает на свое место (отцу бы понравилось, да?), кажется, еще немного, и сложится единая картина. или нет - многие его предположения не имеют под собой никаких оснований, только смутные догадки, на которые опираться нельзя…

[ думай. думай. ду-май. ] 

[ не отвлекайся. ] 

возможно, королева (ха! жены Тени с ней и близко не сравнились бы) хочет воспользоваться его наивностью, чтобы с какой-то, известной лишь ей целью, попасть ко двору не того короля и…  возможно, ей и впрямь назначена аудиенция (как бы смешно это ни звучало) - не зря же ее сопровождал подручный Тени, но он же и оставил ее одну, зачем, за-чем. неужели Тилле, никто и звать никак, перешел кому-то дорожку настолько…

не складывается.
ну и ладно.

[ всему свое время. ] 

- я никого не боюсь, моя королева, - Валентин почти не лжет сейчас, он и впрямь не боится, нечем бояться, давно уже, давно, - но как же я могу оставить вас в одиночестве в такое время, это совершенно неприлично! но надо спешить, при дворе не того короля уже начинается праздник, а мы и так задержались…

ее имя звучит так просто - и так красиво. и совершенно ничего ему не говорит. впрочем, мало ли… королева может оказаться кем угодно - и это как раз интересно!

- о, - он думает, целовать ли ей руку (о, что там - воздух над рукой!) или все же это будет слишком, и решает - слишком, - красивое имя...

даже если выдуманное.

- а я Тиль, ваше величество, Тилле, если угодно, - продолжает он, но тут ночную тишину вспарывает крик, и это заставляет его несколько волноваться (да что же за беспокойная ночь, все одно к одному!), - поторопимся. нам сегодня везет, но удача так изменчива…

но он отчего-то уверен, что везение никуда не денется. в конце концов, он хорошо знает ночные улицы, а в старом аббатстве уже начали петь и танцевать, и в большой толпе, при не том королевском дворе никто никого не тронет, а потом… да какая разница, что будет потом.

+3

20

Марианна улыбается в ответ, мягко и загадочно, и берет мальчишку под руку жестом столь же уверенным, сколь и привычным. Он ничего не боится? Что ж, тогда он либо дурак, либо лжец — но ее мнения никто не спрашивает, и она не отвечает, несмотря на отчаянное колотящееся сердце. Она — боится. Она почти уверена, что ошиблась — надо было идти домой. С любой соперницей можно справиться иными способами, с любой кроме смерти, но если Тиль и вправду знает дорогу…

Крик не повторяется, и они пускаются в путь — к счастью, в другую сторону, вниз, к Данару, а затем к тому самому аббатству. Даже если Тень желал увидеть ее другом месте, без Пита ей не угадать, куда идти… или все же?..

Не Тень, но кто-то из его приближенных — в этом она почти уверена теперь. Кто еще знает, говорит как дворянин, но одет в лохмотья и ничего не боится? И еще он умен — слишком умен, чтобы самому быть Тенью. Будь на его месте какой угодно другой мальчишка — чей-нибудь оруженосец, к примеру, юный придворный или школяр — в глазах Марианны проступило бы явственное восхищение его храбростью. Но Тиль — так Тиль или Тилле? —  умен, слишком умен, и она лишь загадочно качает головой, а причину тому пусть он додумает сам.

— Тиль-Тиль, — смех в ее голосе дружеский и ничуть не обидный, — приходи ко мне в гости потом, я научу тебя дурному и принесу тебе удачу.

Если Пит за ними следит, пусть думает, что бояться нечего. Марианна решает, что не будет оглядываться, и тут же оглядывается, услышав за спиной какой-то шорох. Нет, всего лишь крыса… но ее все равно прошибает холодный пот, и снова захлестывает липким ужасом — что она только себе надумала, гулять по ночной Олларии одна… с каким-то мальчишкой, да, это не лучше чем без него, а может, и хуже.

Далеко ли еще?.. Она не спрашивает, не успевает спросить, хотя могла бы угадать и сама, столько раз видела стены аббатства на речных прогулках. Но от разговора не так страшно, а она не успевает спросить, лишь замирает, вцепившись в локоть Тиля, когда из тени вдруг выныривают трое — двое громил и невзрачный человек средних лет среднего возраста, которого выделяли бы из толпы только оттопыренные уши.

+2

21

не сердись, ваша светлость,
прекрасен твой нежный оскал,
перед ним устою ли? (считаем на пальцах: неделя).
от того, кто нашел,
только шаг до того, кто искал.
нас укроет Вест-Сайд в жестяном грохотаньи апреля. ©

королева так нежно улыбается - и в лунном свете это то ли красиво, то ли жутко, не понять. должно быть, все же - красиво. еще бы - если б улыбка найери пугала смертных, удавалось ли бы хоть кого-то утащить на дно? к счастью или к сожалению, та странная лихорадка исчезает (насовсем ли?), и смотреть из-под ресниц на темную кудрявую прядку, выбившуюся из-под берета, ловить блеск темных глубоких глаз (и гадать, кто же это, кто же) становится проще. спокойнее.

[ не чувствовать, но наблюдать. ] 

[ о да. ] 

Марианна. если она не солгала (а для чего?) - ее зовут Марианна. легко ли в огромной шумной Олларии найти одну-единственную женщину с таким именем? нет - настолько красивую женщину. не может быть так, чтоб ее совсем никто не знал. и она, будто бы прочитав его мысли, смеется и задает почти ту же загадку, над которой он ломает голову - приходи, а куда? а зачем ты нужен, если не догадаешься. к чему ты такой, если сам не отыщешь дорогу? забавно, забавно: Валентин и впрямь готов подумать, что перед ним астэра, загадывающая смертному простенькую загадку - отгадаешь, получишь все и даже больше, ошибешься - и…

- о, моя королева, не смею отказать, - он улыбается в ответ и больше не говорит ничего, не спрашивает лишнего. это интересная игра, ему нравится. а еще он думает о том, что если они оба переживут эту ночь (ах, кто знает, как все сложится), и ему удастся (а как иначе!) догадаться, кто она… что ж, кто, как ни королева, заслуживает не просто цветов - а целого ковра из цветов? интересно, есть ли у нее добродетельный супруг - хотя такой вряд ли отпустил бы ее на ночные улицы в сомнительной компании? впрочем, ему ли не знать, как можно сохранять в тайне что угодно?
“посмотрим, - думает он. - посмотрим…”

ночной Данар едва слышно поет, смеется, плещет водой о камни - совсем не так, как днем. и это красиво. иногда ему интересно, слышит ли это кто-нибудь еще? эта удивительная ночь шуршит, шелестит, поскрипывает, шепчет что-то. королева порой вздрагивает, все еще боится - почему?

[ все же хорошо. ] 

он еще успевает лениво подумать, что Тень еще придется отыскать среди его подданных - кто знает, чем он сегодня занят, в каком он сегодня настроении? желает казнить или миловать, или сперва одно, потом другое, и главное - не перепутать? с королем дневной Олларии, говорят, все намного проще. и тут же оказывается, что - нет, сложнее. Его Величество Фердинанда не встретишь вот так - с малым сопровождением. а Ночную Тень - легко. в те дни, когда он не пытается играть в настоящего короля и требует, чтобы… а, неважно.

любопытно, кто же она - если Тень является к ней лично?
любопытно…

лунный луч ласково касается золотой подковы, блестящей (как и всегда) на шее ночного короля. древняя вещь, очень древняя - что она помнит? откуда она вообще взялась при Ночном Дворе? узнать бы, да как? только знак и отличал короля от прочего отребья - вот так на улице встретишь, и не подумаешь. впрочем, если короля Фердинанда переодеть, он и вовсе будет выглядеть как лавочник (а думать - и то хуже лавочника, так говорит отец, когда…)

Валентин - нет, Тилле - склоняет взлохмаченную голову и тихо говорит королеве:

- вы желали видеть короля - так он перед вами.

знают ли они друг друга?
так любопытно.
Тень пока молчит и смотрит - и по его лицу (пока что) нельзя прочесть ничего. но если он хотел бы представления с осуждением и наказанием - не являлся бы сюда сам…

+2

22

Если бы не ночь, если бы Марианна не вздрагивала от каждого шороха, она сгорала бы от любопытства, таким необычным был ее новый знакомец. Подросток, — думала она потом, вспоминая, — мальчишка, другой хвастался бы напропалую, суетился бы, засыпал бы ее вопросами… откуда у него такая выдержка? Кто он такой, мальчишка с манерами дворянина, одетый как бродяжка?

Нельзя сказать, чтобы в ту ночь она думала только о себе, но праздное любопытство плохо вяжется со страхом, а когда страх отхлынул, думать пришлось о другом. Тень? Это — Тень?

Это может показаться смешным, но Марианна тоже читала Дидериха и, пусть даже не понаслышке зная изнанку того мира, в котором жила, ждала иного от знаменитой олларианской Тени. Это — это был он? Это — Тень?

Она подумала бы, что мальчишка — Тиль — подшучивает над ней, с такого сталось бы, но золотая Подкова не оставляла места для сомнений, и вынырнувший из теней Пит — тоже. Что он шепнул Тени, она не расслышала, но зыркнул при этом он на нее очень недобро, и страх, затопив на миг ее душу ледяной волной, пробежавшей от затылка до копчика, отступил, оставляя на губах озорную улыбку и делая взгляд откровенно оценивающим — так смотрят марухи в самых низкопробных кабаках, выбирая себе пару на одну ночь, по велению того, что у них сходит за душу.

— Ваше величество, — промурлыкала она. Здесь подобал реверанс, но не в штанах же, и она стащила вместо этого берет, кланяясь и открывая венец кос на голове. — К вашим услугам.

— Баронесса, — ухмылка его была донельзя похабной, но промелькнуло в ней и что-то… — довольное? жадное? плотоядное? — и она поняла, целиком и сразу, что все у нее получится. То, как он это сказал… Он не знал, что она ненастоящая баронесса, или ему было все равно — но ему нужен был ее титул. Не ее красота, не ее слава, не ее искусство, наконец — "баронесса"! Как военный чин придает мужчинам особую, ни с чем не сравнимую притягательность, так магия титула, как золотая вышивка на платье, лишает подобный сброд всякого здравого смысла. О, трахнуть баронессу!..

Может, он и сам осознал, что выдал себя — словно забывая о ней, он развернулся к мальчишке:

— А ты наглец, — протянул он, то ли одобрительно, то ли угрожающе. — Лапы к моей женщине тянешь, а?

+2


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » XV: le diable [ aeterna ]