ичибан Ичибан не планировал сюда возвращаться, и уж тем более помыслить не мог, что в следующий раз он будет стоять по другую сторону решетки.

Здесь, как и раньше, стоит тошнотворный запах отчаяния, безысходности и животной ярости, которую носит в себе каждый, кто попал сюда. От почти подвальной сырости со стен слезают криво наклеенные обои и пол противно скрипит от каждого шага. читать далее

эпизод недели

рокэ + катарина

yellowcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » нет ничего правдивее [aeterna]


нет ничего правдивее [aeterna]

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Marianne Capoule-Guisaille & Robert Epinethttps://i.ibb.co/cD5Kp9V/My-Collages-1.jpgнет ничего правдивее
400 год Круга Скал, 3 день Зимних Скал; Оллария/Ракана, особняк Капуль-Гизайлей


в этом мире разбитых иллюзий на все есть один лишь ответ - бред
...o, je t'en supplie, arrête ça

Логическое продолжение плюс на плюс дает многоточие [aeterna]
Робер, которого Марианна планировала использовать как заложника в непростых переговорах с Альдо Раканом, не приходит в себя. Его раны не то чтобы серьезны, и действие снотворного должно было давно кончиться, но пленник бредит в горячке, которой нет никакого логического объяснения.

+2

2

Обойщик, бормоча извинения, подобрал оброненный рулон ткани, чуть не выронив при этом все остальные, и, еще раз поклонившись, вышел, и Марианна, дождавшись, пока дверь закроется, пожелала ему поскорее встретиться с любимыми закатными тварями Леворукого.

— Дорогая моя… — протянул барон, полу-смеясь, полу-досадуя — он терпеть не мог, когда его жена вела себя вульгарно, а сейчас она несколько увлеклась, живописуя последствия этой встречи.

— Извините, сударь, — остывая, Марианна смахнула на пол оставленный образец. — Но две недели?!

— Он же сказал, моя дорогая. В наше время…

— В наше время тоже в сутках двадцать четыре часа, в часе шестьдесят минут…

— А купцы бегут из Олларии… прошу прощения, Раканы.

— При чем тут купцы? Я выбрала из того, что у него было! А, Леворукий с ним. Вы не слышали, как… — она помедлила мгновение и все-таки нехотя произнесла: — Робер?

— Не знаю, моя дорогая. Я ничего не знаю.

Марианна молча кивнула. Он ничего не знал. Для всех, и в том числе для Салигана и Шада, барон Капуль-Гизайль понятия не имел, что происходит у него в подвале. Что барону было за дело до подвалов? Это дело прислуги.

Знала Ваннина, ее было не жаль. И Марианна, оставив мужа в гостиной, поспешила в шагреневые покои, приютившие ее на время ремонта. При том, во что превратился после ночной драки ее будуар, приглашать в свою спальню кого бы то ни было, пусть даже мужа, она больше не могла. Во что они превратили ее будуар! И счет, который представит обойщик, будет далеко не единственным!..

Поначалу ей было не до расходов, надо было разобраться с Робером. Все пошло не так! Робер должен был просто уснуть, его запеленали бы в ковер, вынесли из дома и перетащили… куда-то. Марианне не рассказали куда, так было надежнее. Но теперь все эти предосторожности были ни к чему. И Робер был ранен, не раз, а у себя дома она могла хотя бы быть уверена, что его перевяжут как следует. Она и перевяжет.

— Ну-у-у-у, — протянул Салиган, когда она приказала перенести Робера в подвал, — вряд ли он не понял, кто огрел его с тыла. Но если его будут искать…

— Здесь? Не будут.

Здесь и не искали. Когда Марианна, бледная, босая, с распущенными волосами и в видневшемся из-под грязного плаща пеньюаре, постучалась в дверь собственного дома, ее увидела вся улица — и через час вся Оллария… то есть, Ракана узнала, что красавица-куртизанка провела ночь вне дома и вернулась нагишом. Еще через час вызванная стража понесла дальше известие о том, что в ее доме ночью произошло настоящее побоище. А сама Марианна, которая смогла выставить из дома чересчур любопытного теньента городской стражи, только вручив ему записку для господина цивильного коменданта, тут же послала за обойщиком, мебельщиком, цветочницей, торговцем коврами и еще несколькими людьми — будуар надо было спасать!

От домашних забот ее отвлек визит господина цивильного коменданта — к счастью, не затянувшийся. За этим визитом последовали другие — слухи носились по городу, как опившиеся кошачьего корня закатные твари. Марианна врала — столь неумело, что никто не поверил, что с ней ничего не случилось. Грабители? Ну-ну.

— Им даже в голову не приходит, — пожаловалась она Салигану, когда наконец, ей удалось сбежать к нему на несколько минут, — что если бы со мной случилось то, о чем они думают, я не порхала бы по дому как безголовая морискилла.

— Безголовые они не порхают, — мрачно отозвался Салиган.

— Не придирайся к словам. Он пришел в себя?

— Нет.

Тот же ответ она получила и после ужина, на котором присутствовала целая толпа, и в полночь, и в три часа ночи, когда она снова спустилась в подвал, оставив почивать ночного гостя, которому она без труда доказала, что похитившие ее головорезы над ней не надругались. Зачем им — им нужна была не она, им нужен был Алва. Так она и сказала, когда ей удалось, наконец, передать их послание для короля — им нужен Первый маршал Талига, иначе Талигойя останется без своего Первого маршала.

— Нет, ваша милость, — буркнула Ванниа, когда Марианна задала ей тот же вопрос. — Лежит себе, несет чего-то. Пусть, веревки-то крепкие.

— Вы его не развязывали?

— Очень надо! Может, он прикидывается! А если и лихорадит, то связанным хоть сам с собой ничего не сотворит! Но нет у него никакой лихорадки, лоб холодный. Дурит он нас, вот и все.

— А кровь? — тихо спросила Марианна. Салиган говорил, что запястье Робера так и продолжало кровоточить.

— Ну, кровит, ну так что теперь, ваша милость? Повязку я сняла, а то не хватало еще, чтобы он нам все бинты перепачкал! Пусть течет себе, земля все впитает.

Глупость это была несусветная, но полчаса спустя Марианна спустилась в подвал — с мазями для перевязки, бинтами, кувшином с водой, который несла за ней мрачная Ваннина, и поильником, оставшимся от предыдущего владельца дома, в который она приказала налить бульон.

В подвале — точнее, той его части, которую использовали под кладовку для сыров, а сейчас превратили в лазарет — воняло кровью и плесенью, а свет масляной лампы, которую Марианна со второй попытки устроила на деревянную полку над постелью, едва освещал деревянный топчан, к которому был привязан раненый. На земляном полу валялось клетчатое шерстяное одеяло, и Марианна прикрыла им ноги Робера. Повязка на плече оставалась чистой, вторая — тоже, но, посмотрев на его запястье, Марианна покачала головой.

— Друг мой, друг мой… — вздохнула она, садясь рядом, и, намочив чистую тряпицу, начала смывать кровь. — Что же это с вами такое?..

+2

3

Роберу снился сон.

Длинный, тяжелый, мутный, бессмысленный сон. Сон, полный крови, полный бесчисленных и бессмысленных смертей, полный невинных жертв, предательств, мук - полный смерти, полный невыносимого, непередаваемого стыда - и безнадежного отчаяния. Под волнами этого отчаяния, тяжелого, густого и душного, как жаркое колючее одеяло, он тонул, проваливался, увязал все глубже - выныривал на секунду, чтобы схватить ртом глоток, пол-глотка воздуха - и проваливался вновь.
Если ждет грешников после смерти Закат - то, должно быть, таким он и должен быть. Жаркое, жаркое, жаркое, непереносимое - так, что сердце заходится истошным стуком где-то в горле -  неизбывное отчаяние. Тяжелые, тяжелые - пальцем не пошевелить - руки и ноги. Удушающая тьма. Спекшиеся от невыносимого жара веки, которые никак не разлепить.
И безысходность, безысходность - которой нет конца и края.

Ему чудились голоса: кто-то приходил, кто-то говорил над ним, кто-то смеялся или плакал, кто-то пел простенькую песенку, кто-то светил алым пламенем ему в самые глаза, кто-то кричал, умирая... а потом эти голоса растворялись, исчезали в рокоте наступающей толпы. И толпа наступала, и шла волнами, и грохот сапог, и цокот туфель, и шлепанье босых ног сливались в одно -

в неровный перестук копыт
цок, цок - и - цок
копыт дурно подкованной лошади.

И копыта стучали все ближе, все ближе, а он тщетно пытался дергаться - стиснутый, зажатый толпой - так, что не вдохнуть лишний раз, так, что не шевельнуться - и толпа только несла его, все ближе и ближе, и ближе и ближе -

но грохот, похожий на шум морского прибоя в бурю, вдруг оборвался - резко и разом - так что Робер едва не задохнулся от острой радости. От радости обреченного, на шее которого оборвалась веревка, не пришел палач, казнь заменили вечным изгнанием - от воздуха, как-то разом хлынувшего в грудь. Воздуха, которого стало - как-то вдруг - слишком много.
Не ушла никуда темнота, не стало легче тело, но всего лишь - наконец-то - стало можно дышать. Хотя бы ненадолго, будто волны сжалились и вынесли его на берег - разбитого, измученного - и все-таки живого. И вот он лежит в полосе прибоя, бессильный даже отползти подальше от воды - а волны лениво облизывают его тело, пытаясь решить - проглотить? нет? оставить лежать дальше?..

Не сразу он понял, что мягкие прикосновения к руке - вовсе не волны. Это ласковые женские руки. И голос, этот голос... как странно искажает голоса прибой... кто это говорит с ним? темнота, какая же темнота, ни лучика света - разве не должна уже была взойти луна?..
...но кто бы еще обратился к нему так?..

- Ты, - он попытался изогнуть губы в мучительном подобии улыбки, но улыбка удалась ему еще в меньшей степени, чем еле слышный, горячечный шепот. - Слава Астрапу, ты нашла меня... ты... ты снова меня спасаешь... Значит, все это был сон, только сон, правда? И Альдо... он же здесь, с тобой, правда? Ведь ты бы не отпустила его одного, правда?.. я знаю, знаю, это был просто сон...

Губы пересохли, как же пересохли губы, как же спекся язык, как же горит лицо... разве от волн может быть так жарко?.. может, конечно же может, если эти волны - соленые... соленые, как море, соленые, как кровь... они накатываются, и наступают, и подступают все ближе...

https://i.pinimg.com/564x/b3/4f/3d/b34f3d6367ae208242f0206f2e89a03a.jpg

+2

4

— Сон, — подтвердила Марианна. Сердце ее сжалось от невольной жалости, такой отчаянной смесью надежды и беспросветности был пропитан голос Робера. Что ему снилось? Если он недавно потерял женщину, неудивительно, что ее чары на него не подействовали… но сможет ли он поверить, что сном было и все остальное? Может, тогда им не придется бежать из Олларии… — Ты спишь и видишь сон. И я тоже сон… — спохватываясь, она поднесла поильник к его обметанным лихорадкой губам, — но я принесла тебе попить. Пей, это настоящее.

Надо было быть разумной. Переставить куда-нибудь лампу — сейчас она освещала Марианну. Скверно освещала — мешали и полка, и высота — но безопаснее было бы переставить ее куда-нибудь за спину. Но если она встанет, Робер может ускользнуть обратно в свой горячечный сон, и напоить его станет сложнее, а она не хочет, чтобы он умер.

"Мано-он", — привычная укоризненная усмешка, и Марианна раздраженно дергает головой. Глупости, Робер им нужен живым, за мертвого отдадут только мертвеца, а тогда уж лучше ничего… Создатель, как она только не подумала!..

Древние, кошки их побери, собственным детям головы отрубали, лишь бы не сдаться врагу, а Альдо…

Рука ее дрогнула, по небритой ввалившейся щеке сползла тонкая полоска влаги — словно слеза пролилась. Глупости, Манон! Нынешний властитель Олларии сделан из иного теста, он не пожертвует ничем!

— Пей… — тыльной стороной руки она вытерла щеку Робера. Она не будет думать об этом, все равно уже ничего не сделаешь.

+2

5

У нее - у той, из его сна - было другое лицо, был не тот голос - у нее были тысячи голосов, и тысячи лиц - и лампа моргала, мигала, то вспыхивала ярко, то бросала тени - и глаза становились то карими, то почти черными, то светлыми, как гречишный мед - то серо-стальными, как море зимой - серое, холодное, северное море зимой - то зелень заливала их, прозрачная и радостная весенняя зелень.

Он смотрел на нее, смотрел - и никак не мог узнать. Такое знакомое лицо. Такое незнакомое лицо. Молодое? старое? женское? мужское?..
Все лица были - ее, и все лица были - чужими.

Черные, тяжелые волосы собраны в пучок, строгий и высокий - выбиваются пряди, ложатся на шею, укутывают открытые, голые, белые плечи - и вот уже водопад, сверкающий водопад тяжелых кудрей рассыпается по плечам.
Там, во сне не было таких тяжелых кос - только пушистые волосы, легкие и пушистые, в которых так хорошо зарываться носом - нет, там было море, только море, теплое и ласковое и...
Он зажмурился, но мелькание картинок не прекратилось.

Она говорит с ним, говорит - открывается рот, но не понять ни слова, будто ветер шумит - она протягивает что-то ему, что-то вливается в горло - соленое? сладкое? горячее? - оно кажется ему холодным, ледяным, обжигающим, горько-соленым, как волны, омывающие Агарис - но на кашель сил нет.
Может, она просто из морских астэр, может, она всего лишь не понимает, что не так?
И потом, она так улыбается ему, так ободряюще, она так старается, так хочет помочь ему - как объяснить, как сказать, что людям нельзя пить морскую воду?
Никак, и верно.

Робер с трудом сглотнул, чувствуя, каким острым, колючим, ледяным комком -  будто обледенелое, битое стекло - питье покатилось вниз.
Но горлу стало легче, ушла эта страшная сушь.
Может, и правда это была простая вода?.. не разобрать. Провалилась, пропала, будто в пересохшую землю впиталась.

- Мне... рассказывала нянька... как спутницы... богов порой выбирают себе подопечных, - он усмехнулся - на шутку не хватило голоса. - Может, ты из них, а? Третий раз ты меня выхаживаешь, третий - это уже не смешно...

Комната закрутилась вокруг, закружилась - пришлось перевести взгляд на потолок - единственную точку, более-менее твердо держащуюся в пространстве. Мысли метались, несвязные, спутанные, смешанные...

- Мы же в Агарисе, да? или в Алати?.. или... - внезапная мысль заставила его нахмуриться. - Или ты через перевал?.. одна?.. Альдо знает, да?..

Отредактировано Robert Epinet (2022-09-12 04:43:32)

+1

6

Что он видел? Из-под закрытой двери в каморки дуло по ногам, подмигивала лампа, и лицо Робера, преобразовавшееся в непрерывно изменяющуюся шахматную доску причудливо переплетающихся оранжевых и темных линий и пятен, больше скрывало его мысли чем их выдавало. Марианна наклонилась ближе, поильник отбросил тень на его рот, но не на глаза. Видел ли он ее? Да — его взгляд сместился, следуя за ней. Видел ли он ее?

— Третий? — повторила она. Агарис? Алати? Слова, знакомые ей лишь на слух. — Ты счастливчик, да? Пей. В этот раз тебя будет спасать твой друг, но сперва тебе надо выжить. — Рука ее дрогнула, носик поильника стукнулся о его зубы. — Прости, это я нечаянно. Я скажу ему, что ты жив. Я здесь, чтобы сказать ему, что ты жив.

Конечно. Она здесь, потому что мерзавцы, которые забрались той ночью к ней в дом и похитили ее и Робера, а затем отпустили ее, рассказав, что делать, снова вызвали ее — чтобы она могла засвидетельствовать, что Первый маршал Талигойи еще жив. И, когда Таракан ее вызовет, она расскажет — и о сыром подвале, и о кровоточащих ранах, и о лихорадке… хотя с чего бы ему бредить, его не лихорадит. Притворяется? Ну, пусть. Надо предупредить Салигана.

Отредактировано Marianne (2022-09-13 01:56:59)

+2

7

Выжить? выжить...

Робер засмеялся, коротко и жутко - так, что булькнула в горле едва проглоченная жидкость.

Смешно, смешно, смешно - умирают добрые, умирают смелые, умирают юные и невинные, а он, он - он все живет, все живет и живет, и ничего-то ему не сделается... выживет всегда, выживет несмотря ни на что - как... как таракан, как крыса на пожарище, как последняя людская шваль, которая переживет все, переживет, несмотря ни на что - разменяет друзей, разменяет родных, пустит по миру свою землю, предаст свое королевство - но выживет, выживет любой ценой.

Робер не понимал, думает ли он это, или слова - горькие, жуткие слова, слова, что и духовнику-то на исповеди не сказать - прорвали плотину молчания, сломали вечную тишину - и хлынули потоком.
Но смех - остатки его, жуткие и беззвучные - по-прежнему сотрясали его грудь, переходя в дрожь, уходя в конечности, окутывая их ознобом. И никак, никак не получалось его прекратить.

- О нет, о нет, миледи, - едва сумев справиться с собой, выговорил он. Все-таки не стоило, не надо было ее пугать - ведь она возилась с ним, ведь она вытягивала его раз за разом, ведь - раз за разом - он оказывался ей дорог и ценен - нельзя такое отбрасывать, будто прошлогодний лист. - Не бойся, я не умру... так просто. Такое... не тонет, как сказал бы Карваль. Кстати, ты познакомилась с ним уже? он славный малый, мне кажется, вы сможете понять друг друга...

Вот только он не любит Альдо. Точнее, очень, очень тихо и сдержанно терпеть его не может.
Но об этом не стоит ей знать - и никому лишнему не стоит знать.
Раньше бы он даже не подумал что-то скрывать. Раньше он бы отвел их в кабак, и они бы там напились вместе, а потом, после пятой... в крайнем случае десятой бутылки все это стало бы так не важно, а наутро им было бы так плохо, так плохо - но они бы проснулись друзьями.
А сейчас даже попойки - даже от попоек не делается лучше, только голова наутро болит, так болит, и так погано от себя, и так... так... жарко, так душно, так...

Что-то скользнуло по краю памяти - невесомое и почти неощутимое - будто ледяные пальцы скользнули по горячечному виску - и исчезло.

- Жарко, жарко, почему так жарко?.. - обращаясь не к ней, а уже скорее к потолку и пятнам на нем, пожаловался он. - Так в Закате должно быть, но в Закате не так, я там был, там совсем не так, а тут - так жарко, так душно...

https://i.pinimg.com/564x/66/a1/69/66a16913f120b40500f09dd6cfb078e5.jpg

+2

8

Бредит? Притворяется? Отпрянув невольно, когда Робер расхохотался — так жутко и в то же время так безнадежно — при имени Карваля Марианна склонилась к своему пленнику снова, жадно ловя каждое слово. Карваль — разумеется, она озаботилась расспросить всех, кого могла, обо всех ближайших приспешниках нового короля, но с этим именем у нее было связано ничего кроме бесполезных мелочей: из Эпинэ — а как же иначе; военный комендант — значит, враг; любим своими солдатами — один из тех, от кого надо избавиться. Не Марианне — она не будет ни от кого избавляться, она всего лишь слабая женщина. Не Марианне, но, когда ее план осуществится, она расскажет обо всем тем, кому эта задача будет по силам.

И этот — Первый маршал, подумать только — будет в числе первых целей.

Ей следовало его ненавидеть, он из тех, из-за кого Рокэ — ее Рокэ — умирал сейчас в Багерлее, но как можно ненавидеть того, кто, ничего не зная, пытался тебя спасти, кто бредит у тебя на глазах, кого ты поишь бульоном?..

"Но Рокэ", — подумала она. После той ночи в охотничьем домике он навсегда стал ее Рокэ, и хотя она с тех пор не искала с ним встреч, благодарность была далеко не единственным чувством, требовавшим от нее действия.

— Карваль? — повторила она самым нежным своим голосом, вкрадчиво и словно бы нехотя. — Он хороший? Ты встретил его в Закате? Ох, твоя рука!

Шад и Салиган не стали рисковать — раненый, тонущий в непонятном бреду, Робер все же оставался пленником, столь же опасным, сколь и ценным. И поэтому помимо веревок, привязывавших его к кровати в качестве обычной меры предосторожности перед лицом лихорадки, оба его запястья обхватывали отдельные веревки: левое — поверх бинта, покрытого бурой коркой засохшей крови, а правое, невредимое — под пеной окровавленных, испачканных кружев. Отставив опустевший поильник, Марианна обернулась к двери, и Ваннина, проскользнувшая в кладовку без единого слова, поставила рядом таз с водой и положила ей на колени приготовленные заранее бинты.

Возможно, перерезать веревку, такую же побуровевшую как бинты, было бы проще, но Марианна, оглядевшись, молча принялась распутывать узел.

+2


Вы здесь » yellowcross » THE ELDER SCROLLS | фэндомные отыгрыши » нет ничего правдивее [aeterna]